Текст книги "Зайцемобиль"

Автор книги: Юрий Дружников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

СЕМЬ АВТОБУСОВ И ГРУЗОВИК

– Наконец-то я от тебя избавлюсь! – сказала бабушка. – Все печенки мне проел...

Не ел ей Генка печенок. Вообще они видятся мало. И на второй год Генка все-таки не остался.

Она просто так, любя, это говорила, пока аккуратно пришивала ему метки к одежде с инициалами Г.У., обсуждала, какие штаны класть, а какие нет. И как быть со свитером: брать нужно, а локоть рваный. Тем временем Гена то и дело вынимал из кармана ножик. Наконец-то, по случаю перехода в шестой, бабушка его подарила. Ножик прекрасный, туго открывался, а захлопывался со страшной силой.

– Смотри, пальцы не прищеми! – вскрикивала бабушка каждый раз, когда нож щелкал. – Купила на свою шею, станешь, не дай бог, инвалидом...

Наконец бабушка написала на листке от тетради красивым почерком: "Гена Усов", вырезала и приклеила "Гену Усова" к чемодану.

К заводской проходной Генка пришел, как всегда, последним. Народу полно было, и дежурные всех рассаживали по автобусам.

– Вон того видишь? Это начальник моего цеха, – говорила бабушка.

Начальник цеха бежал с огромным чемоданом, волоча за руку девочку.

– А вот это, – бабушка показала пальцем на крыльцо, – сам директор завода.

– Да?! – не поверил Усов. – Это Гаврилов?

– Гаврилов. А почему бы нет?..

Усов хмыкнул, не ответил. Он очень удивился. Ему почему-то казалось, Мишкин отец толстый, с большим животом, очень строгий и обязательно в очках. А директор был тощим, длинным и без очков. Генка не раз заходил к Мишке домой, но отца никогда не видел. Мишка и сам видел его мало. Директор уезжал чуть свет, появлялся ночью. Ночью, говорил Мишка, он приходит и еще сидит, читает. Когда он только спит?..

Директор тоже вышел проводить детей в лагерь. Мишки не было. Его в санаторий для особых детей в Крым увезли.

Бабушке кто-то махал рукой, хлопал по плечу, все ее знали, и она всех: уж сколько лет в одном цехе работает.

– По автобусам! Скорей по автобусам!

Все ребята карабкались на подножки, запихивали под сиденья чемоданы, открывали окна, свешивались вниз. Вожатая кричала:

– Дети, окна открывать запрещено! Кому сказано?! И так не жарко ехать...

– Это ты, Усов? – сказала вожатая.

– А это вы? – спросил Генка.

– Я с вами на лето в лагерь еду. Смотри не повторяй своих школьных штучек, а то...

– Усик, садись, – сказала бабушка. – Расстанемся на месяц. Ты от меня отдохнешь, а я от тебя.

Вздохнула и отвернулась, сморкаясь в маленький платочек.

– Я от тебя вообще-то не устал, – сказал Гена.

– Зато я от тебя устала.

Она обняла его за шею. Он был с бабушкой одного роста, даже, пожалуй, чуть повыше. Она подала ему чемодан с наклейкой "Гена Усов".

В автобусе было полно. Генка втиснулся на заднюю скамейку. Хоть бы кто-нибудь знакомый был из школы. Никого! Светку и ту к родным в деревню на лето отправили.

Мимо вереницы автобусов проехала милицейская машина "раковая шейка" с рупором на крыше, рупоры вращались и объявляли:

"Лагерь отправляется! Провожающие, отойдите от автобусов. Всем отойти от автобусов!.."

"Раковая шейка" развернулась и медленно покатила по улицам. За ней черная "Волга", в которой сидел начальник лагеря. За "Волгой" "Скорая помощь" – на всякий случай. А после автобусы.

Из окон все равно высовывались. Девочки руками махали, родители бежали кросс по тротуарам, обгоняя друг друга, пока не отстали. Зря бежали! Все равно автобусы крутили колесами быстрей и скоро скрылись за углом.

Усов в окно не смотрел. Он вытащил ножик, открывал и закрывал. Ножик щелкал, только успевай пальцы убирать. Вожатая похлопала в ладоши и сказала: "Знакомиться не будем, потом и так познакомимся, будем лучше петь".

Долго ехали. Город кончился. Выехали на шоссе. Леса побежали мимо. Мальчик, который рядом с Усовым сидел, говорит:

– Дай нож посмотреть.

Отдал Генка; тот открыл, потом стал закрывать, да так, что чуть пальцы не прищемил. Генка у него отобрал: мал еще с такими игрушками играть. Другой сосед говорит: "Дай мне". Ну и ему дал. Пошел нож гулять по автобусу. Все смотрели, даже девочки, хотя ничего они в ножах не понимают.

Ждет Генка свой нож, а тот не возвращается. Встал Усов, пошел по автобусу, спрашивает:

– У кого мой ножик? Отдайте!

Насилу нашел, спрятал в карман. Вожатая кричит:

– Садись, Усов, на место! Ходить не разрешается.

– А я разве хожу? Мне нож взять...

– Какой еще нож? – спросила вожатая. – Ну-ка дай его сюда!

Она повертела ножик и спрятала в карман куртки.

– Когда отдадите? – спросил Генка.

– Не бойся, придет срок – отдам.

Тут автобусы остановились. Мимо проехала "раковая шейка":

– Остановка пять минут. Далеко не отходить. До кустиков! Мальчики направо, девочки налево...

Двери открылись, и все посыпались из автобуса, побежали к кустикам.

Усов пошел вперед, стал считать автобусы. Насчитал семь, а сзади грузовик. Кузов накрыт брезентом. Обогнул грузовик, на заднем борту написано: "Обгон запрещен – лагерь!" Интересно все же, обгоняют или нет? Милиция впереди, откуда ей видно?

Генка оглянулся, вокруг никого. Уцепился за борт грузовика, влез на колесо, подтянулся и перевалился в кузов. В грузовике матрасы для кроватей везут. Усов сразу под брезент, накрылся, лежит, в щель поглядывает. Лежать роскошно: просторно, мягко, как королю на именинах. Зачем ехать в душном автобусе? Там даже окна открыть не разрешают, а здесь ветерок, облака над тобой плывут, верхушки деревьев покачиваются.

Опять "раковая шейка" проехала. Всем велят в автобусы садиться, сейчас отправляемся. Генка разлегся, в щель глядит.

Заурчал мотор – тронулись. Вот и не заметили, что Генки нет. "А вдруг я в лесу заблудился? Вдруг меня волки съели? Остались от Усова рожки да ножки".

От этого Генке стало так весело, что он захохотал. И тут слышит: мотор умолк. Опять стало тихо. Послышались крики, а что кричат – не разберешь. "Раковая шейка" проехала. Кто-то кричит:

– Ребят не выпускать. Ищите его в лесу!

Вожатая бежит куда-то.

– Фамилию установили? Проверьте по спискам, кого не хватает.

Слышит Генка, в лесу кричат:

– Усов!

– Усов!!

Генка чуть было не отозвался. Но думает: лучше пока помолчу. Доеду до лагеря, там уж все наверняка поймут, что это шутка. "Молодец, – скажут, Усов, скучно было ехать, ты всех развеселил". Назначаем тебя капитаном команды КВН – ты у нас самый веселый и самый находчивый.

А возле автобуса суета. Взрослые бегают, и "раковая шейка" раза два проехала. Те, кто в лес пошел, вернулись, руками разводят.

Смотрит Усов – две огромные зеленые машины остановились. Из них солдаты выпрыгивают. Построились в шеренгу прямо на шоссе. Начальник лагеря стал им что-то объяснять, офицер крикнул, они растянулись цепочкой и вошли в лес. Хотел Усов вылезти и посмотреть. Но мотор заревел, и грузовик тронулся за автобусами. На шоссе только "раковая шейка" осталась и военные машины.

Опять ехали они по шоссе мимо леса, потом свернули на проселок. Все под пылью скрылось. Высунулся Усов из-под брезента, а ничего разглядеть не может. Пыль клубами. Закашлялся, испугался, что его сейчас найдут. И действительно, остановились.

Забился Усов поглубже. Сидит, на всякий случай не вылезает. Полчаса прошло. После выглянул; видит: вокруг домики, лужайка зеленая, разноцветные флажки к забору прибиты. Ребята бегают, разносят свои вещи по корпусам, а совсем рядом с грузовиком кто-то кричит:

– Матрасы где сгружать?

Сейчас брезент скинут. Надо удирать, пока не поздно.

Сполз на колесо, спрыгнул и побежал от грузовика подальше. Смотрит, ребята уже в футбол играют. Он, конечно, сразу сосчитал, в какой команде на игрока меньше, и пристроился, тоже начал играть. Ребята сначала заворчали, а после он с левой так врезал по воротам, что ему сказали:

– Где же ты раньше был?..

Генка вспотел, и пыль, намокнув, текла по нему бурыми полосами.

Поиграл Усов немножко и соображает: "Надо бы в свой отряд пойти, а то, чего доброго, без кровати останешься и без обеда. А как своих найти, когда все незнакомые?.."

Стал из отряда в отряд ходить. Половину корпусов прошел – ничего не понять. Навстречу по дорожке вожатая идет. Увидела его , издали кричит:

– Ты где это так вымазался? Котельную чистил? Из какого отряда?..

Тут вожатая подошла поближе, всплеснула руками и как закричит:

– Это же Усов! Усов, который потерялся!

Генка думает: чего это она так обрадовалась? Она схватила его за руку и тащит.

– Пойдем, – говорит, – скорей! Слава богу, нашелся...

Притащила к двери, на которой написано: "Начальник лагеря".

– Вот он!

– Кто? – спрашивает начальник.

– Да Усов, который потерялся.

Начальник из-за стола вскочил:

– Ты откуда взялся?

– Как откуда? – говорит Генка. – Из грузовика.

– Делал что ты в грузовике?

– Ехал! В автобусе душно.

– Ничего не скажешь, молодец, – сказал начальник и почесал затылок.

Он так растерялся, что не знал, как быть. Генка не понял, похвалил он или что-нибудь еще имел в виду.

Начальник выскочил из-за стола и побежал на двор.

– Милицейская "Волга" ушла? – донеслось в окно со двора. – А где "Скорая"?

Он что-то сказал шоферу "Скорой помощи", которая стояла рядом, мотор взревел, и машина умчалась. Начальник вернулся в комнату.

– Ведь ты уже большой, – сказал он Усову. – Такое делаешь, а? Две роты солдат из-за тебя привезли лес прочесывать.

– Откуда я знал? Я пошутить хотел.

– А нам что ж делать? В лесу тебя бросить? Да нас бы за это, знаешь, по головке не погладили! Нет, так дело не пойдет! Все дети как дети, а ты? Иди сейчас же мыться, посмотри, на кого похож. Там решим, что с тобой делать.

Он повернулся к вожатой:

– Ты за ним в оба смотри! Мало ли чего еще надумает...

"Бери ложку, бери хлеб..." – пел горн.

Обед Генка съел и добавки попросил. В "мертвый час" подушками кидались, под кровать лазили, а ему как-то не кидалось. Хотелось даже быть послушным: но когда вожатая заходила и все, перестав бегать, ложились на свои кровати, получалось, что Генка лежал тихо, как все, никакой разницы не было. И хвалить, стало быть, не за что.

После полдника в футбол играли, физрук сразу Усова в сборную лагеря включил.

– У тебя, – говорит, – с левой удар вполне приличный. И бегаешь ничего, мы из тебя нападающего выкуем.

В общем, Генка забыл, как сюда приехал, и, когда горнист затрубил сбор на линейку, первым прибежал строиться.

На линейке начальник лагеря сказал перед строем речь:

– У нас прекрасный лагерь. Дел очень много. Будем торжественно готовиться к открытию лагеря. В гости к нам приедет руководство завода. А после открытия сразу начнем готовиться к закрытию.

Генка крикнул:

– Будем с соседними лагерями в футбол играть?

– Мы-то обязательно! – сказал начальник. – Вот будешь ли ты?.. Не знаешь, что в строю разговаривать не положено? В первый же день, ребята, еще по дороге в лагерь у нас произошло "чепе". Потерялся мальчик Усов...

Начальник велел ему выйти перед лагерем и рассказать всем, как было дело.

Генка рассказал. Думал, все смеяться будут, но никто не смеялся.

– Можем ли мы такого Усова оставлять в лагере? – спросил начальник и оглядел линейку. – Нет! Поэтому я вызвал его родителей. Усов, прямо в мой кабинет шагом марш!..

Усов вздохнул и побрел не оглядываясь. Была бы тут Алла Борисовна, она бы все поняла, с ней бы не выгнали.

Идет Генка, а бабушка навстречу:

– Ус, родненький!

– Ты откуда?

– Откуда? Из лагеря как позвонили, мне сразу директорскую машину дали – и сюда. Ты и тут что-то натворил?!

– Я что? Ничего!..

– Как ничего? Начальник лагеря мне сказал: есть штучки, которые можно прощать, а есть – которые нельзя. Почему всегда твои штучки прощать нельзя?

– Да они просто не поняли. Это же шутка.

– Хороша шутка!

– Давай скорее уедем! – говорит Генка. – Скорее, пока линейка...

Они двинулись к станции.

– А где ножик, который я тебе купила?

Обшарил Генка карманы – ножика нет. И тут вспомнил, побежал к вожатой. Линейка как раз кончилась.

– Ножик мой! Ножик отдайте! – догнал вожатую Генка.

Вожатая пошарила в карманах, извлекла ножик. Хотела что-то сказать, но передумала. Генка схватил нож и бросился бежать, потому что со всех сторон к ним спешили ребята.

Бабушка стояла на дороге. Вид у нее был такой, будто она только что, именно сегодня, постарела.

Даже еще лучше, что я уезжаю, думал Усов, шагая к станции. Жалко только, что бабушка от меня мало отдохнула. Всего-то с утра до вечера.

ОБОЙДЕМСЯ БЕЗ ДЖУЛЬЕТТЫ
(Рассказывает Генка Усов)

Лично я девчонок не люблю. На это есть причина.

Мой двоюродный брат Борька кончал строительное ремесленное училище, и на практику его отправили в Таганрог. Из лагеря меня попросили. Бабушка не хотела, чтобы я все лето подметал клешами мостовую, и упросила Борьку взять меня с собой на практику.

– Поезжай, отдохни, – сказала бабушка на вокзале, – а уж осенью я тобой займусь серьезно.

Истинная же причина моего отъезда осталась для нее тайной.

Так я оказался в Таганроге. Там и началась моя нелюбовь к девчонкам.

Мы штукатурили новые пятиэтажные дома. Штукатурить – это не то, что уроки делать, тут не соскучишься. А после работы бегали к морю.

До чего там море мелкое! Уходишь далеко-далеко, вода теплая, песок на дне – паркет. Бредешь, бредешь... Бегут кольцами волны, исчезают вдали. Вокруг тихо, так тихо, что в ушах пусто. Можно часами стоять и чувствовать внутри пустоту. Забываешь про все на свете.

Мы и не заметили, как ребята оделись и ушли с пляжа. Тоже пижоны, подождать не могут. Остался я с Борькой один. Напялил рубашку и брюки, трусы даже отжимать не стал, и так высохнут.

Надо бы поесть, но не хотелось. Борька купил мне в киоске два стакана газировки, сел на скамейку и стал книжку читать. Неинтересная, я такие в руки не беру. Пошел чаек глядеть.

Долго солнце не садилось. Оно горячее, будто кусок металла раскалили добела. Сейчас море зашипит, как только солнце его коснется. Но солнце тихо исчезло, и море не зашипело. Я еще тогда подумал, что это не море. Просто положили зеркало, вот оно и блестит между берегов.

Стало темнеть. Вижу: остался я на целом пляже один, один до самого горизонта, даже страшно стало. Побежал к Борьке – рядом с ним сидит девчонка. Сел я на край скамейки, будто чужой, смотрю прямо в море. Если Борька захочет, чтобы я оказался его братом, сам скажет.

Когда она появилась?.. Сидит и посматривает на него. Плечи у нее загорелые еще больше, чем у меня. Юбчонка широкая, в разноцветную клетку, торчит во все стороны.

– Я целый день на солнце, а никак дочерна загореть не могу, – говорит Борька.

– Просто у меня кожа смуглая, – отвечает она, – а у тебя нет.

И улыбается. Сама в глаза ему глядит, будто больше не на что смотреть. Сидят и сидят, больше молчат, чем говорят, но с места не двигаются. А Борька обещал в кино меня повести на сеанс, на который дети не допускаются. У меня кончики пальцев от обиды закололо. Я кулаки незаметно сжал, чтобы не волноваться. Так я закаляюсь.

– Тебя как звать? – спрашивает Борька.

– Меня? Джульетта...

Джульетта... Может, она из кино?

– А тебя, – говорит, – я знаю, как зовут. Ромео, да? Угадала?

– Еще как угадала! – засмеялся брат.

Так она Борьку и звала – Ромео. А по-моему, Борьке с настоящим Ромео и рядом стать нельзя. Ростом он ему под мышку, вихор, сколько ни слюнявь ладонь, торчит. На брюки лучше не глядеть. Последний раз гладили на фабрике, когда шили. А самое главное – шпаги нет! Так я ему после и сказал. Борька меня за это чуть не ударил. "Ты, – говорит, – ревнуешь меня к ней". Это значит, я вроде бы хочу, чтоб мы были вдвоем, без нее. Мне-то что! Я бы и сам устроился, но не велели от него отставать. А что он урод, это факт.

Джульетта – другое дело! Очень красивая. Лучше, чем в кино. И язык у нее подвешен... Борьку легко заговаривает. Он ей едва успел про свое детство рассказать, а она ему и про класс, и про всех девчонок и ребят, кто с кем дружит, кто в кого влюблен, кто поссорился, и про учителей.

– Слушай, – говорит Борька, – родители о тебе не беспокоятся?

– Нисколько, – отвечает она. – Я их давно перевоспитала, они у меня были старомодные.

Захохотала и прибавляет:

– Проводишь меня домой? А то я одна боюсь поздно ходить.

Долго мы до ее дома шли. Они впереди, я за ними, так, чтобы она не догадалась. Улица Гегеля, дом 6. Я еще запомнил: Гегель – это как Гоголь, только лично мне менее известен.

Потом они возле калитки ходили. Шаги у нее маленькие, он шагает раз, а она два. Он раз, а она два. И молчит... Там как раз фонарь. Их вижу, они меня – нет. Я за палисадничком спиной к забору прижался.

– Ну, пока, – говорит она.

Это когда они в четвертый раз возле ее калитки остановились. Протягивает Борьке руку.

– Завтра придешь на то же место, Ромео? – спрашивает.

– Приду, – шепчет Борька.

– А кто это за тобой ходит?

– Брат.

– А, брат... Симпатичный... Только ты его с собой не бери. Пусть сам гуляет, ладно?

– Ладно.

И убежала.

Распоряжается так, будто Борька не мой брат, а ее!

Зачем ему завтра приходить, когда они обо всякой ерунде разговаривают? Если бы, например, на лодке покататься... Или в пещеру сходить... Я, выходит, вообще никто, должен отдельно гулять? А если я чего-нибудь натворю?

Утром с моим братом что-то случилось. Штукатурит кухню в однокомнатной квартире на третьем этаже и все время насвистывает. Я ему раствор в ведре мешал, и он мне за целый день ни разу по шее не дал. Переставал свистеть только, когда хлопала дверь. Значит, мастер пришел проверять качество. Качество есть, но лучше все же не свистеть.

С работы Борька отпросился пораньше, забежал в парикмахерскую, подстригся. И меня заодно подстригли. Потом в общежитии снял спецовку, надел чистую зеленую ковбойку и показал пальцем на кровать:

– Отсюда никуда не уходи. Скоро приду. А если задержусь, все равно сиди на месте. Понял?

– Понял. А то под дых...

– Верно! – сказал Борька и убежал.

Я сидел-сидел, и стало очень скучно. По радио всякую дрянь передавали – и то слушал. А когда комната стала серой, не выдержал. Вышел на улицу, иду. До конца улицы дошел. На трамвай сел, два раза от круга до круга проехал. Потом кондукторша меня ссадила:

– Иди ты, сынок, спать! Темно уже.

– Пришел я в общежитие так поздно, что даже Борька был дома. Как он со мной обошелся, это никакого интереса не представляет. Он все может, потому что старший брат, хотя и двоюродный.

– Ген, – говорит, – запомни! Больше один не останешься!

Но я понял, что в душе у него поют соловьи, прямо заливаются. Наверно, опять по улицам ходили туда-сюда. Лучше бы на трамвае катались.

К концу работы мастер попросил меня сходить за сигаретами. Несу их кто-то меня окликает:

– Мальчик, ты брат Ромео?

Гляжу, Джульетта, только в другой юбке, белой с картинками. Еще красивее.

– Допустим, – говорю, а сам картинки на юбке разглядываю: там человечки бегают, кто вверх головой, кто вниз. – Только он вообще-то не Ромео: Борькой его зовут.

– Ну, пускай Борькой. Передавай ему привет.

– Ладно, – говорю.

И бегу скорей обратно, а то мастеру курить нечего.

Отдал сигареты, небрежно так бросил Борьке:

– Я, между прочим, кое-кого сейчас видел.

Борька покраснел.

– И что?

– То, что она привет тебе передает и советует со мной побыть, а то мне скучно одному целый вечер...

– А если серьезно? – спросил Борька и еще больше покраснел. – Ты спросил?

Я не спросил, а сразу понял, что он влюбился по уши. Ну что ж? Так и быть, пускай она дружит с нами.

До конца смены мы не разговаривали. Потом пошли домой, и Борька опять быстро мылся и чистился.

– Ты чего ж, пойдешь все-таки?

– Надо!

Я не хотел идти на море, но братан сдавил мне плечо и кротко сказал:

– Гена!

Это означало, что бабушка меня одного оставлять все-таки не велела.

На пляже он, конечно, остался сидеть на скамейке. А я вокруг ходил. Тут рядом, в море, возле берега, торчит скала. На ней площадка такая плоская. Я давно ее заметил, на ней загорать здорово.

Ботинки сунул под камень и полез. Взобраться на скалу без лестницы можно только по скошенному краю со стороны моря. Зато влезешь – перед тобой целое небо. Хоть взлетай. Если, конечно, можешь.

Не раз я лежал тут на горячих камнях и думал. Почему все люди делятся на тех, кто на звезды смотрит, и на тех, кто в землю? Вот я, например, очень звезды люблю, может, это и глупо. Чем темнее, тем звезд больше. Появится новая – и тут же начинает мигать. А вот еще... Счастливые люди астрономы: никаких забот, лежи себе под телескопом и гляди на небо. Но не могут же все в небо глядеть. Кто штукатурить будет?

Лежу, сосу леденцы, которые по дороге с Борькой купили, гляжу на воду и ни о чем не думаю. Вернее, думаю о чем-то, но не знаю о чем. Вроде как обо всем. Лежал я, лежал, скучно стало. А он все сидит на скамейке, даже не купался.

Уже и солнце давно село за море. Борька лег на скамейку: все равно никого на пляже нет. Лежит и тоже смотрит на звезды.

Я огляделся. Далеко, у самого выхода с пляжа, слышу смех. Борька сразу вскочил, заправил ковбойку в брюки и опять сел. Смотрю: наша Джульетта и какой-то парень. И она держит его под руку. Видали? Может, брат? Но кто же с братом гуляет под руку?

Голоса совсем стихли, а потом опять стали громче, и шаги слышно. Видно, дошли до конца пляжа и возвращаются.

– Джульетта! – тихо позвал Борька, когда они поравнялись со скамейкой.

Она вздрогнула, остановилась.

– Боря...– сказала как-то нехотя. – Ты что, купаешься?

– Конечно. А ты?

– Я вот гуляю...

– Джульетта! – заикаясь, повторил Борька и сделал несколько шагов к ней.

– Да с чего ты взял, что я Джульетта? Меня Ниной звать... Глупый, ей-Богу!.. Что, шуток не понимаешь?

– Шуток? – пробормотал Борька. – Я думал...

– Слушай, друг, – сказал Борьке парень и положил руку на плечо. Чего пристаешь к чужим девочкам? Проваливай-ка отсюда, пока не схлопотал.

Она отошла немного и засмеялась.

Борька скинул его руку, и я думал: сейчас врежет парню – и все. А брат не стал. Отвернулся и пошел. И они в другую сторону.

До чего мне стало обидно за него! Не надо было ему встревать в разговор, надо было драться. Я бы ему помог.

Щеки мои горели от стыда за то, что мой брат глупый. Хорошо еще двоюродный, не родной. И таким паспорт дают? Но и я тоже хорош. Он там один, а я разлегся на скале и леденцов ему не оставил.

Полез я в воду охладиться и вдруг наступил на что-то острое. Стало так больно, хоть кричи. Потом не помню: видно, потерял сознание.

Когда пришел в себя, Борька нес меня на руках. Азовское море хорошее, не даст погибнуть человеку. Нога ноет. Мокрая рубашка противно липнет к спине, со штанов текут струи. Борька плачет, слезы капают мне на шею.

У выхода с пляжа мы напоролись на милиционера.

– Противное дело, – сказал врач "Скорой помощи", морщинистый старичок в золотых очках. – Глубокий разрез ступни. Куски разбитой бутылки мы у тебя вынули. Зашивать будем. Терпи! Похромаешь с неделю, а то и две. Где это ты так?

– В воде.

– Что же ты там делал?

– Охлаждался.

– Это на ночь-то глядя?

Стал старичок ногу мою зашивать. Я напряг всю волю, чтобы не кричать от боли, изо всех сил старался о ноге не думать. Если не думать, легче. Борька сидел возле моей кровати и молчал.

– Ботинки-то мои на пляже остались, под камнем, – сказал я.

Он ничего не ответил. Он тоже волю напрягал, чтобы не думать.