Текст книги "Земля наша велика и обильна..."

Автор книги: Юрий Никитин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

ГЛАВА 18

Я слушал выступления с непроницаемо доброжелательным выражением лица политика, но внутри какой я к черту политик: сперва кипел, затем внутренности вообще начали плавиться, словно свинец на жарком огне. Ожидал, конечно, что не поймут, что истолкуют превратно, что начнется высокопарная болтовня, как это у нас обычно, к болтологии скатывается абсолютно все, а решения пусть принимает кто-то другой… но я готов принимать решения, готов! Увы, сами ничего не решим, и тебе действовать не дадим.

Власов несколько запоздало объявил часовой перерыв для обеда, но и самые голодные останавливались в проходах, мешая другим, спорили, орали, брызгали слюной, хватали друг друга за лацканы пиджаков, что мне вообще-то странно: никто меня не поддержал, с чего тогда спорить…

Часовой перерыв растянулся на два. Делегаты и во время обеда сбивались в группки, яростно спорили, одни распадались, другие разрастались за счет перебежчиков, на глазах образовывались альянсы, союзы, коалиции, ассоциации, я сразу же потерял всякую ориентацию, кто, сколько и где, рядом держались Лукошин и Лысенко, старательно рассказывали, но карта расстановки сил тут же менялась, голова идет кругом.

После очередного звонка и увещеваний делегатов удалось загнать в зал, двери закрыли, бдительный Власов еще раз строго-настрого предупредил охрану, чтобы никаких корреспондентов и на порог, а мы поспешили к столу президиума.

В зале чувствовалась настолько гнетущая атмосфера, что я невольно бросил взгляд под своды, ожидая увидеть там грозовую тучу. Грудь сдавило незримыми тисками, с трудом перевожу дыхание. Сижу за столом президиума между Власовым и Ротмистровым, вроде бы из зала должны смотреть на выступающего, а на меня только поглядывать, но все время чувствую на себе взгляды, все смотрят с пытливым вопросом и с такой интенсивностью, что взмок, спина зачесалась, а на висках, чувствую, часто-часто затрепетали жилки.

Власов сказал в микрофон:

– Тихо-тихо!.. Прекращаем разговоры. Итак, в перерыве вы успели не только пообедать, но и выработать отношение к довольно революционной идее нашего лидера. Так что продолжим дебаты, а после получасового перерыва еще раз определимся и проведем голосование… Та-а-ак, из записавшихся на выступление первым после перерыва у нас идет Корневищев. Господин Корневищев, прошу вас!

– Товарищ, – негодующе поправил его, поднимаясь с кресла, громадный мужик довоенного сложения. – Товарищ Корневищев!

Несколько человек одобрительно хлопнули в ладоши. Я даже не понял, всерьез или с иронией, все слишком поглощены проблемой выбора, стараются понять, на какой платформе остаться, а депутат Корневищев тем временем легко и быстро пронес медвежье тело к трибуне, навис над нею, опершись обеими руками, и заговорил раскатистым басом, от которого начали содрогаться стены:

– Я никогда не думал, что доживем до такого позора…

К счастью, это только бюро нашей партии, о самом съезде страшно и подумать, наконец собрание начало подходить к концу, когда слово взял Чуев и заявил сразу:

– Товарищи, дело очень серьезное, я требую созыва вне-очередного съезда! Либо мы в самом деле совершим такую глупость, как называют многие, хотя это вернее назвать предательством, либо в срочном порядке отстраняем господина Зброяра от занимаемой должности, а в рядах партии проведем жестокую и беспощадную чистку. Да-да, чистку от лиц… здесь нет журналистов, но все равно какая-то сволочь наши речи пишет и продает враждебной прессе, так что скажу иначе: от лиц, чья деятельность, убеждения и поступки несовместимы с уставом партии!

Власов, председательствующий, бросил реплику:

– Очередной съезд партии через полтора месяца. Вряд ли есть смысл созывать внеочередной, большие неоправданные расходы. Да и не стоит давать врагу повод для ликования. Любой внеочередной – это чрезвычайщина, привлечет внимание противников. А на очередном спокойно все и решим…

Троеградский поморщился, ему бы прямо щас, но бюро съезда не облечено правами снимать председателя ЦК партии, не могут снимать и на пленумах, снимает и ставит только общий съезд, а из все еще необъятной России не так просто собрать делегатов. Созывать внеочередной сейчас – это опередить плановый на пару недель, овчинка выделки не стоит.

Заныли ноги, словно я пробежал десяток километров с тяжелым мешком на плечах, кольнуло в позвоночнике. Уже тяжело сидеть с прямой спиной, я тихонько попытался ее расслабить, ощутил, что начинаю трусливо горбиться. В желудке усиливается жжение. Или это не желудок, а всякие там поджелудочные и прочие, никогда не знал, с какой стороны печень, с какой селезенка, но сейчас печет как в огне, распространяется по внутренностям. Вспомнился некстати «антонов огонь», но это вроде бы что-то совсем другое.

Троеградский бросил на меня пытливый взгляд. Возможно, заметил мое позеленевшее лицо, наклонился к Уховертову, что-то шепнул. Тот кивнул и тоже посмотрел на меня внимательно.

Не сдамся, мелькнула злая мысль. И не мечтайте. Я прав, я вижу, что надвигается, а вы погрязли в мелких драчках, вы – дряговичи с полянами, семичи с древлянами! Уже нет полян и древлян, даже печенегов и половцев нет, все в Руси, а потом и в России, сегодня набирает скорость процесс слияния в еще более крупные структуры! Россия обязательно сольется… но с кем: с Китаем, Европой, Америкой? К счастью, еще можно успеть выбрать. Провороним момент – решат без нас. В любом случае будет не слияние, скажем же в конце концов честно, ну что мы за страусы такие, а поглощение сильным более слабого! Сейчас уже не только Штаты сильнее нас: крепче стоят на ногах экономики и военной техники как Европа с Китаем, так и Япония с Индией. Даже арабские страны и то сильнее. По крайней мере, сильнее духом. Но лучше пусть наши дети заговорят на английском, чем на китайском…

Так же со стиснутыми челюстями я выслушал и решение бюро вынести этот вопрос на съезд. Там же решится и кого изберут на пост руководителя РНИ, то есть на то место, которое сейчас под моей задницей.

Вместе со мной вышли Чуев и Уховертов. Я не был уверен, что ими движет: сострадание к товарищу по партии, что ошибся, или же стараются понять, насколько я тверд в своих выводах. То, что не стараются добить поверженного, уверен, оба достаточно щепетильны в выборе средств политической борьбы, но все-таки…

Я повернулся к Чуеву, он спросил первым:

– Борис Борисович, что случилось, почему так резко повернули на сто восемьдесят градусов?

Мимо нас проходили делегаты, прижимаясь к стенам, в старину коридоры были еще уже, чем сейчас, а перестроить нельзя: историческая ценность. Некоторые останавливались послушать, создавая толчею еще больше.

– Разве я не объяснил? – ответил я.

– Да, но…

– Я и на ступеньках говорю то же самое, – ответил я, – что и на пороге. Давайте наконец-то расставим точки над «i». Я имею в виду в отношении наших претензий к США. Мы их долбаем за бивисов, за культуру ниже плинтуса, за половую вседозволенность, за политкорректность, что уже разрешает браки не только однополые, но и с животными, с трупами, бьем за вмешательство в дела других стран… перечислять можно долго, но…

Уховертов слушал внимательно, ядовито поинтересовался:

– Теперь скажете, зря нападаем?

– Нападаем и критикуем совершенно справедливо. Правда, никогда не упоминаем то, что делают правильно. Это как бы само собой разумеется, Америка и должна быть правильной, мудрой и никогда не ошибающейся, верно? Тем самым мы, сами того не желая, даем Штатам очень высокую оценку. Настолько высокую, что выше просто уже не бывает! Не так ли?

Некоторые порывались возразить, Чуев остановил их властным движением, ваше время придет позже, поинтересовался критическим тоном:

– Если претендуют на мировое господство, то и соответствовать должны мировым критериям, не так ли?

– А если что не так, сразу по рылу?

– Вот именно, – с удовольствием подтвердил Чуев. – По мохнатому юсовскому рылу.

– Вот-вот, – подхватил Уховертов. – А в отношении России – дело другое. Ее надо любить и быть ей преданным уже на том основании, что наша. И неважно, какие глупости или преступления совершает – наша! За нашесть все простительно. Даже простительно все, если понимаете разницу.

Лысенко распахнул дверь своего кабинета, он за спиной Чуева, толпа выходящих делегатов затолкала нас вовнутрь, где Чуев, абсолютно не обращая внимания, где мы сейчас, да хоть в женском туалете, сказал язвительно:

– Пока еще понимаю. Но вот когда лезете в дебри за бананами…

– За бананами лезут не в дебри!

– А куда?

– На пальму!

– Вам виднее, – сказал Чуев добродушно, – но я имел в виду, что Борис Борисович повернул очень уж круто. Если бы он был политиком, то начал бы издалека. В смысле, постепенно снижал бы накал страстей, что-то в действиях юсовцев находил бы терпимое, человеческое…

Из-за столов редакторской комнаты внимательно следили Гвоздев, Светлана Омельченко, Крылан. Гвоздев встретился со мной взглядом, в его глазах я прочел сильнейшее осуждение.

Уховертов подумал, покачал головой.

– Нет, по крайней мере в одном он прав: события нарастают стремительно. Во всем! И чтобы преуспеть, надо сразу быка за рога. Наш фюрер поступил правильно… Одно только не понял еще: не слишком ли велик риск? Борис Борисович, риск не чрезмерен? Не внесет ли такой тактический ход смятение в ряды?

Я вздохнул, сказал тоскливо:

– Да, я политик, но неужели мы всегда должны вести себя как политики? А как же чувство справедливости? Разве только ради сиюминутной выгоды я хочу сближения с Америкой? Неужели рынок заполз в наши души так глубоко, что все меряем рублем и выгодой? Это не тактика, это стратегия. Неужели мы не можем поддержать Америку уже потому, что она… права?

Наступило ледяное молчание, Чуев выдохнул:

– Америка? Права?

Крылан, Светлана, из-за дальнего стола пугливо выглядывают Шургин и Орлов, все смотрят с недоумением, только Гвоздев выпрямился, в глазах появился стальной блеск, челюсти стиснулись, вздулись тугие желваки. Во взгляде блеснуло острое, как лезвие обнаженного ножа, я даже не думал, что у выглядевшего мягким Гвоздева взгляд может быть таким жестким.

Я вздохнул.

– Абсолютно правых на свете нет. Конечно, не считая нас. Хотя и мы бываем не всегда и не совсем. Так что и Америка… гм… Но в той же Америке наряду со всей грязью, что хлынула к нам в виде наркомании, гомосеков, «не будь героем», политкорректности, словом, перечислять можно долго, есть и то, что выгодно отличает даже от Европы…

– Что?

– Пуританская мораль. Это в Европе гомосеки ходят свободно, им разрешены браки друг с другом, в Европе наркоманам выдают шприцы и бесплатно дозы, а в Штатах гомосеков время от времени бьют, их не принимают в армию… словом, там с ними идет борьба! И если присоединимся, то консервативная партия получит мощное подкрепление! И вообще белое население вздохнет свободнее, снова станет большинством. Здесь мы лишь сотрясаем воздух пустыми лозунгами, спившийся народ нас не слышит, а там…

Чуев сказал скептически:

– А почему вы решили, что спившийся народ кому-то нужен? Той же Америке?

– Я думал об этом, – признался я. – Все-таки плюсы перевешивают. Мы – белая раса, способная к наукам, в то время как негры и латиносы, как вы знаете, только в спорте что-то могут, а с мозгами у них туго, но главное в том, что мы встанем единой стеной против наступления азиатов. Я уж не говорю, что несметные богатства недр будут в полном распоряжении нашего объединенного народа…

Уховертов хмыкнул:

– Объединенного?

– А что не так?

– Да нам придется сразу же забыть о всякой русскости!

Это было серьезное обвинение, все смотрят строго, обвиняюще, я развел руками.

– Простите, а разве всякий русский не забывает о своей русскости, едва даже выезжает в туристическую поездку? Разве каждый русский не стесняется русскости, не старается, чтобы никто в нем не видел русского? Не стремится, чтобы его принимали за иностранца?.. Так что никого насильно не будут обамериканивать. Сами, друзья мои, сами… Я не стану спрашивать, чтобы вы не опускали глазки, кто из вас отдал детей в английские школы, в школы с углубленным изучением английского языка или в школы с ориентацией на Запад!.. А ведь есть школы с углубленным изучением русской культуры, истории! Но хоть кто-нибудь из вас, русских патриотов, отдал туда детей?

Чуев поморщился.

– Борис Борисович, одно дело мы, другое дело – дети. Вырастут – сами выберут свой путь. Нельзя заранее навязывать. Нехорошо. Даже у детей должна быть свобода выбора… степеней патриотизма, а мы просто даем им всестороннее образование. В том числе и западное…

Он говорил эту высокопарную хрень, но даже Уховертов, его друг и ближайший соратник, отводил взгляд, отмазка и даже откровенная брехня видны невооруженным взглядом.

– О русскости придется забыть все равно, – объяснил я. – В любом случае. Мир стремительно катится к глобализации, объединению и доминированию одного языка на всей планете. Раз уж не удается единственным языком сделать русский, то пусть лучше им будет английский, чем… китайский! Или японский, если вам кажется, что у Японии шансов больше. Я предпочитаю видеть в России церкви, чем пагоды или буддийские храмы.

Чуев пробормотал недовольно:

– Борис Борисович, не стоит так уж преувеличивать. До этого еще далеко.

– Да? Посмотрите новости. Прогресс все ускоряется!.. Как в науке, так и в обществе.

Чуев покачал головой:

– Если по уму, то вы, Борис Борисович, вроде бы говорите верно. Но я никак не смогу себя заставить поддержать Америку. Всех этих гомосеков…

– Не гомосеков, – ответил я терпеливо. – Мы по-прежнему враги Юсы и юсовцев. Но разве не вы приносили информашку о демонстрации трансвеститов в Техасе, где их встретили разъяренные жители и побили так, что двадцать три человека… нет, двадцать три извращенца попали в больницу!.. И местный суд их оправдал. Я имею в виду оправдал тех, кто бил. А вот в России только сотрясаем воздух на кухнях. Да еще здесь, на заседаниях Совета. Это же вы размахивали постановлением Верховного суда Штатов, что гомосекам нельзя чинить препятствий при поступлении на военную службу… но почему не упомянули о заявлении военных, что не хотят пачкаться соседством с гомосеками и все равно не допустят их в армию! И не допустили. Это уже не юсовцы, это – американцы! Разве нам с ними не по пути?

Уховертов сказал успокаивающе:

– Владислав, не кипятись. Борис Борисович, прав. В принципе мы смогли бы на определенных условиях поддержать ту здоровую часть в больной стране, если она прогнила еще не до самой кости. И если вольемся в тот мир, те здоровые люди получат нехилую поддержку! А гомосеков придавим совместно.

Прощаясь, пожал мне руку, в глаза смотрит твердо, однако что-то настораживающее в излишне прямом взгляде, крепком рукопожатии и чересчур карнегистой усмешке.

Мы вышли провожать отбывающих членов партийного бюро всем составом, даже Орлов, Гвоздев и Крылан, не говоря уже о Светлане, а наши ведущие аппаратчики: Власов, Белович, Лукошин, Бронштейн, Лысенко – пожимали руки, обнимались, желали здоровья и попутного ветра.

Я тоже пожимал, обнимался, говорил натужно бодрые слова, наконец усадил Уховертова, вернулся на ступеньки, тело пронизывает дрожь, все-таки октябрь, холодно, над городом абсолютно серое непроницаемое небо, как матовое стекло в дверях туалетной комнаты. Такой же серый блеклый мир внизу, лишенный всех красок, разве что ярко горят габаритные красные огни автомобилей отъезжающих делегатов.

В будущем, мелькнула мысль, на этой территории, что раньше звалась Россией, будут только полностью автоматизированные предприятия по добыче полезных ископаемых, если те еще будут востребованы миром нанотехнологий. А люди, люди будут в краях, где тепло, на небе ни облачка, ласковые моря…

Власов проследил взглядом за последними машинами, сказал ядовито:

– Как торопятся! Ну прям пчелки трудолюбивые… Сперва кипели страстями и праведным гневом, а на последней трети заседания уже о покупках подумывали, надо еще успеть побегать по Москве, а она велика, проклятая, доставали бумажки и проверяли списки, что составили запасливые жены, дети, родственники. К счастью, все магазины будут открыты еще часа четыре, успеют.

– В Москве дюжина супермаркетов открыта круглые сутки, – буркнул я.

– Они таким не доверяют, – ответил он знающе. – Дорого! А провинциалы денежки берегут. Наша партия – одна из беднейших. Так что за два-три часа постараются сделать все покупки, а потом до глубокой ночи будут обмывать… Затем их, как дрова, погрузят в поезда и отправят в регионы. У всех есть сердобольные московские дружбаны…. Так что о твоей дикой идее вспомнят только завтра.

– Представляю, какими словами!

Он усмехнулся.

– Да уж… В поездах стесняться не будут. Да и дома тоже. А жены… ну, знаешь, муж и жена – одна сатана, поддержат. Правда, поначалу. Потом, подумав, начнут раздумывать. Понимаешь, жены живут не политикой, а кухней. И чаще заглядывают на дно кошелька, когда нужно купить детям обувь или одежду.

Я взглянул настороженно, в груди трепыхнулось.

– Начнется ломка?

Он кивнул.

– Да. Сперва со стороны жен, потом придется услышать всякое разное от рядовых членов партии. Все-таки им придется выложить твои доводы. Не в пересказе, а именно те, которые ты привел!.. Ведь проверить и поймать на брехне очень легко, Лысенко уже сегодня к ночи выложит на сайте все твои аргументы. Почитают, тут же с негодованием отвергнут, у нас всегда так….

Белович сказал утешающее:

– Борис Борисович, вы же знаете, англичанин мыслит сидя, француз – стоя, американец – прохаживаясь, а русский думает потом. Так что подождите, наш народ задним умом крепок. Да и сам патриотизм особенно крепок здесь, в этих стенах, когда все подпитывают друг друга. Вот разъедутся по домам, а там куча тягостных проблем, голодные семьи… Николай Николаевич прав, уже завтра-послезавтра то один, то другой засомневаются: а не лучше ли поддержать вас, Борис Борисович? Ведь не совсем уж и полнейшую дичь сморозили… Вроде бы стыдно выкидывать белый флаг, но если убедить себя, что вовсе не сдача, а отправление свежего пополнения к союзнику в нашей общей борьбе, но что-то в этом есть, есть…

Я сказал затравленно:

– До всероссийского съезда чуть больше месяца. Не знаю…

– А вы верьте, – посоветовал Власов. – Как тот отважный казак советовал.

– Только и остается, – пробормотал я. – Но все-таки буду готовиться. Как бы то ни было, а я дам бой. Все мы любим Россию и все стараемся для нее, только всяк выбирает свою дорогу.

Подошел Шторм, с ним Чуев, эти уезжают завтра, потому не спешат, я пожал им руки, Шторм спросил с интересом:

– Нет желания отправиться к цыганам? Утопить в разгуле горе?

Власов хохотнул:

– У него сейчас одно желание: забраться в берлогу и зализывать смертельные раны.

– Смертельные не залижешь, – заметил Шторм.

– А зверь разве понимает?

Чуев окинул меня взглядом с головы до ног:

– Борис Борисович у нас еще тот зверь. И живучий, гад.

Они расхохотались, отправились к машинам. Я не стал смотреть, как сядут, вошел в здание, у нас уже начали топить, теплый воздух побежал по лицу и рукам. В коридоре только охранники, Власов и Белович уехали даже не возвращаясь, остальные аппаратчики заскакивали торопливо в свои комнаты, только чтобы схватить сумки. Доносились частые хлопки дверей, двор быстро пустеет.

По такому же опустевшему коридору я двинулся к своему кабинету, напоминая себе, что сразу надо записать по горячему следу, а то забуду, осмыслить по свежаку, завтра все будет выглядеть иначе.

Юлия вскинула голову, я удивился:

– Юля, а вы почему здесь?.. И не выходили прощаться! Разбежались не только делегаты, но и наши активисты. С чувством выполненного долга. Пора ставить на охрану, и по домам. Рабочий день кончился.

Она взглянула на часы.

– Во-первых, еще полчаса. Во-вторых, по горячим следам кое-что нужно записать, а то завтра уже потускнеет, забудется…

Я смотрел на нее пристально, обронил:

– Спасибо, Юлия. Вы даже не представляете, какой вы замечательный работник.

– Правда?

– Я собирался сделать то же самое. А я ведь замечательный, верно?

Она скупо улыбнулась одними глазами. Открывая дверь кабинета, я чувствовал ее теплый взгляд на своей спине. У меня по-прежнему на столе мерцает экран, не выключаю комп, когда ухожу, не люблю ждать, пока снова загрузится, но, конечно же, оставляю на пароле. А когда набираю, нависаю над клавой так, чтобы никакая скрытая телекамера, буде установят противники, не подсмотрела.

Голова гудит, как растревоженный улей, сейчас бы помог крепкий горячий кофе, но неловко просить Юлию, вообще почему-то неловко взглянуть ей в глаза. Ладно, перетерплю, что это я как наркоман, не могу без дозы этой горячей бодрящей жидкости….

Черкашин говорил с трибуны о том, что многие русские олигархи уже начинают вкладывать наворованные деньги не в западные фирмы, а в развитие российской экономики. Ерунда это, один-два таких чудака нашлось, но все равно капитал стремительно убегает из России. Эти «многие русские» вложили в русские фирмы полтора миллиарда долларов, такое преподносится как успех, но ежегодно вывозится тридцать миллиардов. И с каждым годом цифра растет.

Капитал вообще не патриотичен. Он всегда перетекает туда, где лучше условия. Любой капитал, в том числе и людской. Чем больше размышляю над этой проблемой, тем больше не вижу веских причин, почему мы должны, даже обязаны удерживать людей в русскости… есть такое слово? Почему? Из-за чего? Если твердо знаем… или уверены, что при любом выборе, я имею в виду немецкость, французскость, американскость – эти люди смогут сделать больше. Для себя, для окружающих, для общества, человечества.

Нет, это херня какая-то, это я заговорил с точки зрения общечеловека, а настоящий человек все-таки должен сперва о Родине, а потом – о себе. Просто при данных обстоятельствах, когда сталкиваются Восток и Запад, наша Родина уже не село близ Урюпинска, а весь Запад. Как в свое время добром или не совсем добром древлян и дрягву заставили забыть о себе как о древлянах и дрягве, кнутом или пряником принудили раствориться среди таких же полян и лесян, защищать объединенную Русь. Тогда еще Киевскую, но остальные Руси сгинули, а эта уцелела и расширилась, что значит – выбрала правильную политику.

Всплыла горькая мысль, ее в свое время изрек Чаадаев: «У нас, что у других народов обратилось в привычку, в инстинкт, то нам приходится вбивать в головы ударами молотка. Наши воспоминания не идут далее вчерашнего дня; мы, так сказать, чужды сами себе… У нас совершенно нет внутреннего развития, естественного прогресса; каждая новая идея бесследно вытесняет старые, потому что она не вытекает из них, а является к нам бог весть откуда».

И в самом деле, подумалось в бессильной злости, Чаадаев как будто предвидел, что в Россию придет бог весть откуда идея совершенно чуждого ей социализма, и в России возьмутся с ходу строить то, что долго и осторожно обсуждалось на Западе, затем после краха строительства коммунизма начнем строить капитализм по западному образу, тоже начисто забыв про коммунизм, ибо идея нового капитализма начисто вытеснила все старые ценности… Что за страна у нас?

Верно сказал Достоевский, что Россия – игра природы, а не ума. А народ мудро добавил: Россия – это музей комбинаций из трех пальцев. И вот я в этом музее ломаю голову, в то время как профессионалы, заседающие в Думе и в правительстве, которые как раз и должны думать о судьбах страны и мира, озабочены оттеснением ближайшего соперника от кормушки, стремятся протиснуться ближе «к телу», выдвинуться на выборах, засветиться на международном уровне, скомпрометировать соперника, почаще мелькать на экране жвачника, воспользоваться служебным положением, чтобы получить доступ к денежным потокам олигархов или хотя бы крупных фирм…

Среди новостей на дисплее проплыл постинг, за который зацепился взгляд. Я посмотрел внимательно, мессага в самом деле показательная, я внимательно прочел с экрана, потом распечатал текст из-за важности, снова прочел уже внимательнее. Пятьдесят фермеров из Англии взяли в аренду четыреста тысяч гектаров земли в Пензенской области. Британская фирма «Харланд Фармз» подписала с администрацией договор, что британцы появятся в августе к началу сева озимых. Аренда на сорок девять лет, это стандартная процедура с долгосрочной арендой, «Харланд Фармз» будет отчислять в областной бюджет два с половиной процента стоимости земли, а еще два с половиной процента отдавать крестьянам, у которых якобы арендованы эти земли. «Якобы» потому, что на самом деле в Пензенской области брошенных земель, которых некому возделывать из-за демографической ситуации, девятьсот тысяч гектаров.

Листок я положил в папку, покажу своим. И то удивительно, что все-таки выделили хоть эти четыреста тысяч. Помню дебаты, когда только возникла та идея. То, что эти земли все равно заросли бурьяном, никого не колышет, только горестно вздыхают да глазки томно вздымают к небу, а чтоб кому-то дать – нет, так хорошо быть собакой на сене! А тут даже землю брошенную дали на время да еще деньги за это дерут – и то едва-едва набрали нужное количество голосов, чтобы протолкнуть эту идею хотя бы в виде эксперимента!

А почему бы, мелькнула мысль, не отдавать землю бесплатно? Ведь эти британцы, выращивая здесь урожай, будут и продавать его здесь же, да и сами будут покупать местные товары, не везти же из Англии каждую булочку! Так и ожила бы Пензенская область… Так нет же, не отдадим. Пусть сгниет, прахом пойдет, но чужим не отдадим.

Но… почему чужим?

То же самое могли бы и с автомобилями. Ну сколько можно смешить мир и вколачивать в наш народ комплекс неполноценности и косорукости, продолжая выпускать жигули? Не проще ли бросить это хилое дело вовсе, а мощности передать «Фольксвагену», «Опелю» или другому производителю недорогих, но зарекомендовавших себя автомобилей? Да не за бешеные бабки передать, у нас любое говно стремятся продать на вес золота и очень обижаются, что иностранцы не берут, а просто… отдать?

И бегали бы по нашим дорогам великолепные надежные автомобили, собранные руками наших же рабочих. Ну, пусть будет так же, как собирают в Китае мощные компьютеры, где выпускают широкоэкранные плоские телевизоры, цифровые фото– и киноаппараты, сверхсовременную бытовую технику! Почему нет? Почему обязательно изобретать велосипед? Почему обязательно свой, как будто на английском или немецком велосипеде я обязательно натру задницу!

Среди новостей промелькнуло имя Карельского, я остановил ползущую строку, кликнул на блипе, раскрылся расширенный вариант. Быстро сработал Карельский: едва вышел из здания РНИ, тут же дал интервью, где гневно заклеймил засланных казачков, пытающихся одурачить русский народ, продать его с потрохами Западу. Вечером это интервью появится в теленовостях, а Интернет позволяет размещать новости мгновенно, так что сейчас тысячи человек уже читают… Ну, пусть еще не тысячи, но к вечеру прочтут сотни тысяч.

Привкус горечи во рту усилился, хотя что-то подобное от Карельского ожидал, хотя и не так скоро. Полагал, что начнет войну из своего региона, но, видимо, Карельский счел, что ему достаточно дунуть, чтобы я рассыпался в пыль.

Да-да, сказал я про себя, читая его гневное выступление на тему, как хорошо бы вообще взорвать Юсу, чтобы не поганила мир. Взорвать целиком и полностью!.. Но он умалчивает, что хотелось бы взорвать так, чтобы уцелели все научно-исследовательские центры, что разрабатывают новейшие технологии, уцелел гребаный Билл Гейтс со всем его Майкрософтом, ибо хоть и масдай его Windows, но лучше пока никто не придумал, чтобы уцелел Голливуд, где на каждые десять говняных фильмов один все же хороший, а на десять хороших – один замечательный, чтобы уцелели все компьютерные фирмы, что делают софт и пишут классные баймы, чтобы уцелел… и так далее, и так далее!

И вообще, чтобы уцелели все те люди, что бьют гомосеков, не дают им вступать в армию, не пускают в приличные общества, те самые парни, что стараются попасть в космонавты, а не в шоумены.