Текст книги "Великий маг"

Автор книги: Юрий Никитин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 15

Она раскрыла хорошенький ротик не то для возражения, не то для очередной провокации, мол, согласна на все, даже глаза заблестели хитро, но мягко зазвонил телефон. Я нажал кнопку приема.

– Алло?

На крохотном экране мобильника появилась Марина, загорелая до черноты, белозубая, улыбающаяся.

– Привет, – сказала она. – Змей, ты почему не сказал, что я у тебя свои клипсы забыла?

– А, – сказал я, – а я уж думал, чьи это лежат… Попробовал примерить к своим ушам, не идет. Засомневался, мои ли?

Она расхохоталась.

– Ты не из тех, кто станет носить клипсы!.. Хотя мужчины носят уже не только серьги в носу. Ладно, я сейчас заеду, заберу. Буду через двадцать минут. Никуда не уйдешь за это время?

Я покосился на Кристину. Ее как ветром сдуло, уже за столом, где договоры, прилежно склонилась над бумагами, листает, задумчиво двигает бровями. На таком расстоянии наш разговор вроде бы не слышно, но в движениях некоторая замедленность…

– Никуда, – ответил я.

– Тогда я выскакиваю!.. Тебе ничего привезти не надо?

– У меня все есть, – ответил я поспешно.

– Смотри, мне проезжать мимо гастронома!

Когда я выключил телефон и вернулся, Кристина придвинула на мой край стола бумаги, заметила:

– Первая страница – общие фразы, можно не читать, последняя – реквизиты. Я уже проверила, ошибок нет. Обратите внимание на третью страницу, там два момента, которые можно толковать двояко… К вам сейчас гости?

– Да, – ответил я небрежно, – Марина, это одна из моих знакомых, заедет взять клипсы. Вчера… или пару дней назад забыла в ванной. Или неделю, не помню.

Она кивнула, ее карандаш все так же острым концом пробегал над строчками, как вездесмотрящий сканер. Ни слова, что клипсы безвкусные или что-нибудь в таком духе, чтобы уязвить другую женщину. Серые глаза внимательно просматривают пункты договора.

Я вышел на балкон, воздух чуть посвежел, но только за счет ветра, а на ртутном столбике все те же тридцать пять в тени. Марина, вспомнил, молодая женщина, красивая, стройная, следит за фигурой. Без материальных проблем, как сейчас говорят. Работает на цветопробах в небольшой фирме, хорошо зарабатывает. У нее роскошная дача, все от бабушки, все от бабушки. Вообще-то мне везет на женщин без материальных затруднений. Наверное, те, у кого они есть, быстро разочаровывались во мне: не бросался решать их проблемы, а если походя и решал, то ничего не старался выторговать из покровительства, а это оскорбляет, «ах, я тебе совсем не нужна», и вскоре я замечал, что на кухне у меня хлопочет почему-то брюнетка, а в прошлый раз вроде бы стучала тарелками блондинка, даже в постели изгибается чуть иначе… Ах да, это уже другая женщина! Надо осторожно спросить, как ее зовут. Наверное, уже говорила, но не запомнил, мысленно вел рыцарский отряд через горный перевал…

Звонок в дверь прогремел не через двадцать минут, а через сорок, как я и ожидал, от женщин нельзя ждать пунктуальности, а любой сказанный ими срок нужно умножать на два. Я все равно вздрогнул, бросил взгляд на сочную грудь Кристины, поспешил к дверям.

Марина ворвалась веселая, свежая, пахнущая всеми дезодорантами. От нее пошла во все стороны волна бодрящего холода, будто только что выпорхнула из морозильника. Даже румянец на щеках, как от морозца, а губы блестят молодо и ярко, упругие, как поспевшая черешня.

– Все работаешь? – сказала она весело. Громко чмокнула, потрогала меня за причинное место, подмигнула со словами: «ого, уже накопилось» – и сразу пошла к ванной. И там, в коридоре, через дверной проем увидела Кристину. Кристина, уже в майке, сидит на том же месте и с таким вниманием всматривается в текст, – что случись рядом извержение Везувия, не заметит.

Голубые глаза Марины сразу стали зелеными. Она с деревянной улыбкой шагнула в комнату.

– Здравствуйте!.. Вот уж не ожидала… Хотя можно бы и привыкнуть…

Кристина подняла голову, сдержанно улыбнулась.

– Здравствуйте. Меня зовут Кристина, я – литературный агент. Сейчас по поручению издательства мы утрясаем проект договора, который устроил бы и автора, и издательство.

– О, – сказала Марина.

Она остановилась в дверном проеме, глаза ее обшаривали Кристину сверху донизу, словно искали следы моих ладоней. Кристина улыбнулась ей еще раз, рассеянно-доброжелательно, профессионально, так сказать, как должен улыбаться продавец каждому входящему в его магазин, и снова ее взгляд побежал по строчкам.

Марина в некотором затруднении переступила с ноги на ногу, потом решилась и села в кресло. Все верно, Кристина слишком хороша, чтобы у нее было что-то со мной: ослепительно красива, аристократична, идеальная фигура – и все даже не со знаком «плюс», а с «экстра-плюс», всего даже чересчур: такие держатся возле мультимиллионеров, те тоже понимают, что от них нужно таким хищным красоткам, но принимают правила игры.

– Очень важный договор? – спросила она светским голосом. – Володя, не пои меня своим гадким кофе, как ты всегда делаешь!.. Принеси стакан холодной воды… Любой, хоть нарзану!.. И я оставлю тебя работать в такую жару.

Кристина кивнула, глаза ее бежали по строчкам договора.

– Да, – сказала она отстраненно, – очень важный… Речь идет о больших деньгах… очень больших. Автору достанутся совсем крохи, но он рад, что деньги-то большие!.. На Западе авторы, рангом даже ниже господина Факельного, получают за каждую книгу пятнадцать-двадцать миллионов долларов. У нас, конечно, масштабы меньше, но не настолько, чтобы он получал пятнадцать-двадцать тысяч…

Карандаш ее легко порхал, ставя галочки, подчеркивая, обводя наиболее важное, зачеркивая повторы или неприемлемое, а Марина сказала с деревянной улыбкой:

– Да-да… не в тысячу же раз!..

Но глаза ее сказали, что она считает Кристину не моим литагентом, а литагентом издательства, те ворочают миллиардами, а такие красивые пираньи могут быть только там, возле крупных денег, а писателишка им на один острый зуб.

Вода в стакане пузырилась, сразу усеяла стенки блестящими шариками. Марина пила мелкими быстрыми глотками, морщила нос. Взглянула на часы, в глазах уже вертятся цифры калькулятора: раз уж я занят, то куда пойти и с кем, на каких условиях. На меня взглянула, как на проигравшего, с такой красоткой у меня нет шансов, подпишу все, что подадут эти холеные руки, а если где-то заартачусь, то хищная красотка ради дела вскинет на мои плечи свои роскошнейшие ноги, и тогда все, подпишусь даже на работу дворника перед своим же домом.

Я закрыл за нею дверь, а когда сразу же сходил за кухню за двумя стаканами охлажденного сока и вернулся в комнату, Кристина уже снова без майки, но глаза по-прежнему очень по-деловому пробегают взглядом по тексту договора.

– О, спасибо, – сказала она, принимая сок. – Какая адская жара… Сколько она продлится?

– Синоптики могут пообещать и мороз с метелями, – ответил я. – Если спонсором выступит магазин дубленок.

Она пила медленно, наслаждаясь каждым глотком. Я ухитрялся почти не смотреть на ее изумительной формы грудь, Кристина откинулась на спинку кресла, молочные железы приподнялись и двумя раскаленными стволами лазеров нацелились мне в губы. В серых глазах заблистал смех.

– Простите, – сказала она смиренно, – я испортила вам секс… В такую жару воздержание особо мучительно. Но если вам это уже начинает мешать… в смысле, течению ясной мысли, то я к вашим услугам.

– Спасибо, – буркнул я, – как-то обхожусь.

– Да, – согласилась она, – «Тайд» отстирывает все. Но если возникнет желание – только свистните.

– Свистну, – пообещал я.

Так свистну, добавил про себя, что глаза у тебя, красивая сучка, на лоб вылезут. Никто мне еще так нагло не предлагал это дело, да еще в таких медицинских терминах. Чувствую себя последним гадом. И каким-то проститутом, хотя предлагает она, но чувствую себя гадом я, почему?

Вообще в отношении Кристины желание возникло только однажды, да и то странное: как будто бы я после ссоры с нею схватил ее, связал и грубо истрахал во все дыры и полости. Но проснувшись окончательно, устрашился, что это уже какая-то перверсия – связывать женщину. Это свидетельство моей беспомощности, что ли, а там рукой подать и вообще до гомосекства или еще каких-то крайностей… наверное, рукой подать.

Во всяком случае, мой тренированный мозг больше не позволял себе таких вольностей, а на обнаженные прелести Кристины смотрел холодно, горячая кровь к гениталиям не приливает. Почти не приливает, а когда все-таки туда устремляется горячая волна, я умело направлял ее на сдерживание радикальных исламистов, а то и вовсе начинал усиленно думать о своей Главной Книге… Да лучше я опущусь на пару этажей и трахну Нюрку, простую и податливую девку, ее трахает все мужское население дома, со всеми она в хороших отношениях и, главное, никого ни к чему не обязывает.

Кристина, по-моему, так и не врубилась, почему не накидываюсь, раз уж такой сладкий кусок мяса подкладывает под самый нос. Другой сам бы подбивал клинья, истекал слюной, юлил бы и скулил, а тут холодноватый отказ…

У меня вообще вся жизнь на бутербродах, хотя иногда заказываю что-нибудь шикарное в ближайшем ресторане. С доставкой на дом. Мои гонорары позволяют жить безбедно, даже очень безбедно, а если вдруг оказывается, что в квартире нет даже хлеба, а в холодильнике при тугом бумажнике хоть шаром покати, то это лишь придает жизни некоторое обаяние.

На этот раз в холодильнике мясо и фрукты из самого дорогого супермаркета, всякие салаты, деликатесы и прочая хрень, чтобы произвести впечатление на непьющих женщин. Я слышал, как на кухне зашумела вода, Кристина внесла в широкой вазе оранжевую горку виноградных гроздьев.

– Я все правильно сделала? – спросила она осторожно.

– Ну, наверное, – ответил я рассеянно. – Я не спец по ритуалам.

– Простите, Владимир Юрьевич, я не слишком вам мешаю?.. Может быть, мне приходить до или после вашего творческого периода? Одни пишут, как я слышала, утром, другим только по ночам…

– У меня другой стиль, – отмахнулся я. – Помните, Хемингуэй писал в кафе? У меня обычно жвачник включен… Иногда даже второй комп пашет.

– Чудесно, – сказала она с облегчением. – А то я чувствовала себя виноватой. А так побуду третьим компом. Вы какие кнопки топчете чаще других?..

– Что, собираетесь писать романы?

– Писать нет, но знать, как пишете… наверное, надо? Золя, я слышала, заворачивался в простыню и держал ноги в тазу с горячей водой. Нерон одевал шкуру леопарда…

Я посмотрел на нее тяжелым взглядом, как надеюсь, хотя такой взгляд вообще-то очень похож на бараний. Не угадать, где говорит смиренно, а где начинает издевочку. И все это с интонациями робкой монашки, для которой я – Бог.

– Мне простыня не потребуется, – пообещал я зловещее. – И шкура… а если шкуру восхочу снять, то не с леопарда.

На экране лениво плыл по синему небу пурпурный дракон. Среди белых, подсвеченных оранжевым кучевых облаков он смотрелся как драгоценный рубин. Внизу по зеленому полю медленно двигается конный рыцарский отряд. Я тупо смотрел на них, не понимая, почему выехали из замка, у них же пир, у меня это хорошо получается, потом немного с бабами, здесь тоже надо дать читателю кусок сладкого мяса, а они уже встали из-за стола, идиоты…

Тонко запищал домофон. Я вскочил, метнулся к прихожую. Солидный мужской голос сказал, что он – шофер Кричевского, лекция через полтора часа, но лучше выехать сейчас, как и договаривались.

– Выхожу, – ответил я.

Кристина, уже одетая и причесанная, с самым благовоспитанным видом, в глазах ожидание, вышла в прихожую.

– Выходим?

– Да, – ответил я. – Черт, не зря ли я в это ввязался?

– Вы ничего не делаете зря, – сообщила она. – Даже когда… что-то нелепое.

– Нелепое?

– С точки зрения нормального, – уточнила она.

Она вышла в коридор, чтобы не видеть, как буду включать потайную сигнализацию, я догнал ее уже перед шахтой лифта. Дверцы раскрылись, пришел маленький лифт, мы втиснулись, по крайней мере я, слишком близко от ее зовущего тела, кабинка тут же наполнилась ароматом ее духов, слишком уж они… э-э… намекающие, а здесь тесно, жутко тесно.

Кристина взглянула быстро-быстро, тут же отвела взгляд в сторону. По-моему, уловила, что если сейчас возьмет меня за причинное место, я сдамся, ведь сколько во мне человека, миллиграмм? – а все остальное – большая обезьяна, переполненная похотью. Но потом, когда обезьяна нажрется, во мне снова проклюнется человек, а он может все оценить иначе.

Часть II

Глава 1

Еще в подъезде пахнуло жаром от раскаленных стен, а когда толкнул дверь и вывалился наружу, теплый горячий воздух ожег кожу, будто уже на жгучем солнце, хотя здесь пока еще тень.

У подъезда застыла длинная черная машина, тонированные стекла, проблесковый маячок, широкие шины. От машины веет надежностью. На прошлой неделе у нас на Склярова столкнулись джип «Чероки» и старая «Волга»: джип всмятку, его сложило, как картонную коробку, а у танка во фраке, как называют «Волгу», лишь чуть-чуть поцарапало бампер. Говорят, даже погнуло чуть, но эту вогнутость я бы искал с лупой. Так вот эта машина при всей элегантности, как мне чуется, если столкнется с той «Волгой», то уже «Волга» будет всмятку.

Кристина сказала весело:

– Ого!.. Завидую. Ну, я побежала.

Я посмотрел вслед, красивым женщинам надо обязательно смотреть вслед, это стимулирует их популяцию в обществе, развитие и гордоспинность, улыбаемость, даже молочные железы растут и развиваются, полагаю, при таком отношении втрое лучше.

Из машины вышел высокий подтянутый мужчина. Как держался, как двигался, я сразу ощутил к нему расположение, восхитился: да, профессионал! Почему обычный человечек всегда ходит с угрюмой рожей, не старается расположить к себе окружающих? Хуже того, женщины тоже сплошь угрюморожие.

Мужчина обошел машину, распахнул дверцу с моей стороны и ждал с приветливой улыбкой. С улыбкой не шофера, не слуги, а просто хорошего приятеля.

– Спасибо, – сказал я.

– Меня зовут Михаил Игнатьевич, – сообщил он, – но можно просто Михаилом. Я так долго прожил в Юсе, а для них даже Михаил – длинное имя, мозгов не хватает выговорить.

– Но я Майком вас звать не смогу, – предупредил я.

Он улыбнулся.

– Пристегнитесь.

Вообще-то я мог бы и на своей, моя в исправности, но стало интересно, что же это такое, когда «присылают машину». Да, это другой уровень: вместительный лимузин, предупредительный водитель, что распахивает перед тобой дверцу и ждет, пока сядешь на заднее сиденье, только потом закрывает дверцу, будто и этого я сам не в состоянии, обходит машину и садится за руль.

Мы мчались с мигалкой, хотя в этом нет необходимости, время между часами «пик», дорога относительно свободна. Когда приблизились к Центру, Михаил убрал спецприметы, хотя, по-моему, как раз здесь и надо бы: движение уплотнилось, приходилось пробираться, как в лесу, где наш кадиллак уже почти ничем от отличался от других, таких же одинаково дубовато дорогих машин.

Крупное массивное здание, чтобы не погрузилось в землю под своим весом или, скорее, тяжестью греховных дел, расположилось на огромной гранитной плите, так казалось из-за вымощенной этими крупными плитами площади. Мы еще только выехали из тесного переулка на площадь, как я ощутил обшаривающие взгляды телекамер и множества детекторов, что издали стараются засечь признаки взрывчатки, наркотиков, оружия.

«Кадиллак», сбросив скорость, остановился у ворот, Михаил что-то бросил в микрофон, ворота замедленно отворились, такие не прошибешь «КамАЗом», даже танком не протаранишь, в дворике процедура повторилась в обратном порядке: водитель обошел машину спереди, открыл дверцу, и я изволил выйти из экипажа. То есть вышел с достоинством, замедленно, ни одного лишнего жеста, положение человека на заднем сиденье обязывает.

– Теперь сюда, – сказал Михаил. Он взял меня под локоть двумя пальцами, словно взялся вести слепого, только что не предупредил, что здесь ступеньки. – На входе, правда, маленькая процедура…

Голос был извиняющийся, я ж никогда не слышал о такой вещи, как пропуски, но процедура оказалась короткой: на меня взглянули, потом взгляд охранника скользнул на невидимый мне экран, он кивнул:

– Пожалуйста, проходите.

Однако дальше тщательно проверили не только на предмет скрытого металла, но и вообще очень вежливо попросили выложить все из карманов. Михаил даже не вступился, мол, это же наш новый сотрудник. Понимает, бесполезно, терпеливо ждал. К счастью, у меня ничего лишнего, лишь пистончик флеш-памяти в нагрудном кармане да диктофон-приемник в другом, все выложил, их сразу же проверили на взрываемость. Я видел на экране, как быстро-быстро прогоняется по всем тестам, сказал любезно:

– Да не торопитесь. Мне сейчас не понадобятся, заберу на обратном пути.

Старший охранник сказал с великим облегчением:

– Прекрасно. Мы ничего не испортим, не волнуйтесь!

Я кивнул, перед нами распахнулись толстые металлические двери. Дальше дорожка шла через широкий двор, основное здание предусмотрительно отделено пространством, а стены такие толстые, что если бомба даже разнесет эту пропускную сторожку, то здесь даже не звякнут стекла.

В холле этого основного к нам подошел литературовед в штатском, пониже Михаила, плотный, крепко сбитый, сказал панибратски:

– Полковник Шпак. Меня прислали проводить вас к высокому начальству. Привет, Миша. Так вы и есть тот самый знаменитый инфист?

– Я не знаменитый, – ответил я.

– Простите, я не знал, что вы засекречены.

Михаил сказал зловеще:

– Теперь знай. И не забывай.

Он взмахнул рукой в сторону широкой мраморной лестницы на второй этаж. Длинный и широкий красный ковер ниспадал по ступеням, как нескончаемый поток крови, растекался аккуратным озером у нас под ногами. Мы направились вверх по этому потоку, как форели, преодолевая ступеньки. Шпак присматривался ко мне с нескрываемым интересом.

– Не знаменитый? А у нас с недавнего времени о вас начали легенды рассказывать!

– А о ваших знаменитостях пишут в газетах? – спросил я. – Что-то не вижу портретов ваших абелей на заборах!

Он хохотнул:

– Верно. Но вы специалист по оружию, верно?.. А что ваше оружие разрушает? Или оно не разрушает?

Он спрашивал с некоторым пренебрежением, то ли в самом деле я ему явно не нравился, то ли провокационка, чтобы я прям щас выложил все свои тайные секреты.

– Разрушает, – ответил я лаконично.

– Что?

– Самое важное, – ответил я. – Самое важное.

– Но что?

– Принятую человеком модель мира.

Мы втроем поднялись по этой царской лестнице… даже императорской, достойной не только императора Николая Второго, а можно выше – султана Брунея. Я держался как можно солиднее, но все равно ощущал себя самозванцем. Несмотря на заносчивость, что необходима в моем ремесле, я все же не чувствовал, что уже насовершал массу великих дел и готов «передавать молодежи секреты». Да и секретов-то никаких, просто остальные олухи не в состоянии подобрать даже то, что лежит буквально на дороге.

Ну кому не понятно, что писатель важнее генерала? В смысле, для общества?.. Оказывается, никому не понятно. Вот только сейчас проснулись. Да и то, готовых инфистов пока нет, в смысле – с дипломами, у нас главное – диплом, да еще желательно, чтоб там что-нибудь по-иностранному, к примеру – «graduate in Muchosransk», потому ухватились за писателей. Хотя, конечно же, информационные войны не просто лежат в литературной области, но и бьют только литературными снарядами, философскими бомбами, снайперскими пулями анекдотов, эпиграмм… И все еще здесь уникальная область боев, где наступательное оружие пока что значительно сильнее оборонительного.

Чего мандражировать, подумаешь – мраморные ступени, стены высокие, как в церкви, всюду портреты выпускников, видел такие же в школьном учебнике истории, зато я – инфист номер один. А это в самом деле значит, что стою не одной эскадрильи ракетных самолетов!

Я покосился на сопровождающих, подумал, что даже их сумел бы захватить. Я вообще люблю поэтапный захват: к примеру, сперва беру лидеров молодежи… люблю захватывать студентов, то есть при сохранении общей нормы вывожу отдельные группы из-под влияния правительства, религии и прочего, прочего. Вообще такая война может проходить на фоне всеобщего мира и благополучия, никто еще не чувствует, что я их накрыл вакуумной бомбой повышенной мощности, но треть уже поражена, уже начинают думать иначе… Да, ради этих моих возможностей здесь в самом деле, если не идиоты, должны платить мне любые деньги…

Для инфиста вообще сладкое время безнаказанности: жертва не в состоянии реагировать и как-то защититься от моего воздействия. Тем более что оно всегда воплощено в доброжелательную форму, как же – я ж выражаю вслух вроде бы его собственные мысли, всего лишь чуть раньше формулируя, выгранивая доводы поярче, чтобы звучали, запоминались!

Широкая ковровая дорожка привела к дверям немыслимых размеров. Шпак сразу же вошел, а Михаил сказал вполголоса:

– Это на минутку… Вас уже ждут.

Я кивнул, мысль продолжала разматывать клубок инфизма. Главная опасность информационной войны для жертв в том, что нет видимых разрушений, как, к примеру, от бомбежек. Население даже не приводит в действие защитные механизмы, которые у него все же есть. Зато для нападающей стороны полный простор, возможность не только первого безнаказанного удара, но и серии мощнейших ударов. А в стране-жертве… или среди народа-жертвы начинается упадок, депрессия, переоценка идеологии, идей, ценностей, политики, внешнего и внутреннего курса… Их уже приходи и бери голыми руками, а среди них только немногие смутно начинают догадываться, что против них уже давно ведут разрушительную войну. На этом этапе важно найти и подкармливать каких-нибудь местных квислингов, что будут высмеивать попытки заговорить об инфонападении, мол, опять охота за ведьмами, что это вам везде мерещатся враги, надо свою экономику поднимать, а не искать врагов за рубежом…

Двери распахнулись, меня ввели чуть ли не под локоток в огромнейший кабинет. Я с любопытством уставился на исключительно красивую женщину за столом. Чем-то неуловимым похожа на Кристину, только цвет волос иной, а волосы собраны на затылке в артистично небрежный пучок.

Она очаровательно улыбнулась нам, так умело перераспределив улыбку, что каждый ощутил, будто именно он получил девять десятых пряника, а остальным смахнули крохи.

– Минутку, – сказала она. Ее пальчик натренированно попал в клавишу старинного селектора. – Евгений Викторович, товарищи уже в приемной… Хорошо. Да-да, обязательно!

Шпак подмигнул нам обоим. Мол, вот видите, как все быстро.

Подумаешь, мелькнуло у меня в черепе. Конечно, этот человек сейчас могущественнее президента, но что мне все президенты, короли и канцлеры?.. Уже тем, что я – писатель, я выше всех правителей мира. А уж как инфист так и вообще чуть-чуть лишь ниже Бога.

Михаил отворил дверь, отступил. Я шагнул, но успел додумать, что особенность информационной войны еще в том, что нет разделения на захватывающих и местных. Сразу стирается даже разграничение «Друг/враг». Я их бомблю, а они, пораженные ударной волной, уже начинают считать союзником того, кто на самом деле враг.

Этот кабинет показался мне одним из залов Эрмитажа. То же богатство обстановки, те же музейные вещи, такие ценные для дикарей. На том конце длиннейшего стола восседает старый царственный лев, таким выглядел этот седой человек. Лицо показалось знакомым, но фамилию вспомнить не мог, портрет видел только в школьном учебнике.

Он изволил встать, подчеркивая, что моему появлению придают немалое значение, даже вышел из-за стола и благосклонно пожал руку.

– Р-р-рад, – проговорил он государственным голосом. – Я рад… да-да… Мне говорили, говорили… Специалист по информационным войнам?.. Да, это новое слово военного искусства… У вас какое звание?

Я сел в указанное мне кресло. Шпак опустился напротив, но не раньше, чем сели мы с ректором, а Михаил так и вовсе остался с другой стороны царственной двери.

– Рядовой, – ответил я. И добавил злорадно: – Запаса.

Он вскинул седые брови, лохматые и похожие на осыпанные инеем ледяные торосы. Очень медленно повернул голову к Шпаку. Тот вскочил, он взглядом усадил, словно вогнал кувалдой гвоздь, сказал укоризненно:

– Эх… Впрочем, это наша вина.

Всегда приятно, когда не тебя винят, а признают свою вину. К такому человеку сразу чувствуешь симпатию. Я тоже ощутил, хотя этот прием расположения к себе собеседника далеко не нов, но сказал с удовольствием:

– Да, конечно.

Ректор кивнул:

– Мы заметили, что на вас напали… уже за это вас должны были повысить хотя бы до лейтенанта. Более того, вы, не дожидаясь подхода основных сил, вступили в бой… за это вы достойны звания капитана. Вступили в бой и нанесли ряд ощутимых ударов! Это уже – майор. Но полагаю, что для преподавательской роли больше подходит звание полковника… Итак, полковник Факельный, добро пожаловать в нашу крепость. Как вы уже понимаете, по этой крепости бьют особенно сильно.

Я тоже кивнул.

– Знаю. Причем, девять ударов из десяти приходится от «своих». Они искренне уверены, что тем самым помогают стране и народу.

– Вы в курсе всех проблем, – ответил он. – Не беспокойтесь, вам не придется носить форму, отдавать честь и все такое. Но жалованье вам будет идти, как полковнику, что в горячей точке в разгар боев. Плюс полевые, повышенный риск, внеурочные…

Я прервал как можно вежливее:

– Извините, для меня это не проблема. Я зарабатываю неплохо. Просто мне, в самом деле, интересно передать часть знаний молодым ребятам. Есть вещи настолько элементарные, что их поймет ребенок, но их до сих пор не знают взрослые люди!.. Не потому, что не понимают, а просто не знают.

Ректор поинтересовался все так же благосклонно:

– У вас есть план… э-э… лекций? На чем будете строить?..

Я посмотрел на Шпака. Он встал, отрапортовал, чуть ли не навытяжку:

– К сожалению, еще не существуют такой науки… или даже дисциплины, как «информационная война», хотя понятно, что идет она с библейских времен. К тому же товарищ Факельный будет читать лекции не по самой технике информационной войны, а по близко прилегающей дисциплине…

Ректор послушал, благосклонно склонил голову.

– Да, надо давать разностороннее… да-да. А то если только саму технику войны, то… несолидно. Может быть, даже посещать всем курсом театр оперы? А то и вовсе – балета?.. А слышал, что знаменитую «Аиду» написали на заказ ко дню открытия Суэцкого канала. Было заказано, чтоб оперу смастерили точно в срок и на заданную египетскую тему…

Я думал, что он шутит, но его лицо оставалось совершенно серьезным. Для этого стареющего льва, что с поля боя ушел в администрирование, теперь куда важнее расширение, что означает дополнительное финансирование, набор новых сотрудников, раздувание штата, усиление влияния…

– Но все же касайтесь и самой войны, – закончил ректор. – А программа должна быть, должна… Без программы как-то не то… Несолидное главное…

Я чувствовал беспомощность, ибо никогда не смогу дать программу, по которой строится мой метод воздействия. Специалисты с умным видом перебрасываются терминами: «оценка ситуации», «методы воздействия», «определение публики», «ключевые сообщения», «стратегия», «тактика», «график», в то время как мне проще забросить что-то вроде: «лучше мертвый, чем юсовец», «встретил коллаборациониста – убей», такие изречения обладают запоминающейся формой и бьют по самым болевым точкам.

Для него, мелькнула мысль, информационная война остановилась на разбрасывании листовок с надписью: «Рус, здавайси!» Хотя нет, это нам такие сбрасывали, а мы через громкоговорители обещали, что пленных будем по всем гаагским и женевским, а которые выживут, то еще и коммунистами станут.

Все, что ему наверняка уже говорили про новые технологии, отскакивало, как горох от кремлевской стены. Он все еще верит только одной технологии: пуля – дура, штык – молодец.

– Я смогу читать только то, – предупредил я, – что знаю. Я думал, это уже решено…

Ректор поморщился.

– Да, – сказал он с явной неохотой, – да, конечно… Ну, конечно же!.. Просто с методикой надежнее.

– Когда она есть, – возразил я. – И, конечно…

– Что?

– Когда опираются на материалы, – закончил я скромно, – написанные авторитетами.

Он посмотрел на меня в упор почти враждебно.

– А для вас авторитетов нет?

Шпак нервно задвигался. Воздух в кабинете сгустился. Я чувствовал, как с десяток камер фэйсконтроля записывают мое лицо, движение лицевых мускулов, применяя зондаж, вплоть до костей.

– Нет, – ответил я легко. После рассчитанной паузы добавил так же спокойно: – В моей области, конечно. В области футбола для меня авторитет – Осташенко, а в рыбной ловле на мормышку – мой дед…

Шпак перевел дыхание, вставил поспешно:

– По перехваченным данным, уже две зарубежные разведки создали коллективы по «делу Факельного», так они называют эту операцию. Детали узнать не удалось, но они придают огромное значение его перевербовке, компрометации или даже устранению. Скажу лишь, что на эту операцию выделено впятеро больше средств, чем на похищение нашего сверхсекретного истребителя «СУР-49»…

Ректор взглянул на часы.

– Да, – сказал он, – раз уж мы проиграли холодную войну, то надо сейчас хоть в чем-то наверстывать. Или пока что крепить оборону.

Я тоже посмотрел на запястье, до начала лекции оставалось пятнадцать минут.

– Мы не проиграли, – сказал я с нажимом. – Это нам был умело навязан миф, что мы проиграли… чтобы вызвать у нас чувство разочарования, растерянности, пассивности. И этого… мол, все мы косорукие, все делаем через задницу, ничего делать не умеем, а Запад все делает лучше. Мы не проиграли! Просто мы первые отказались от «холодной войны». Мы первыми сказали, что мир на самом деле разделен не на коммунизм и капитализм, все это борьба родных братьев в одном мешке, а на индустриальную эпоху и постиндустриальную…

Оба смотрели на меня, вытаращив глаза.

– Однако, – продолжил я, – многие поверили в эту чушь… и вот смотрим фильмы «победителей», по всем каналам транслируются вещи, пропагандирующие и навязывающие их ценности, их мировоззрение, хотя их мораль хуже некуда.

Ректор что-то хрюкнул, но не обиделся, как я опасался. Молодец, уже выше таких чисто человеческих обид.

– Но такой поток…

– Многословие, – возразил я, – как вариант управления, принятый юсовцами, – вариант работы слабого игрока. Такой старается заинтересовать другого в своем мнении и потому болтает, болтает, говорит одно и то же в разных вариантах, даже проговаривается, только бы удержать слушателя, брякает себе во вред…

Ректор кивнул, глаза были понимающие.

– Но они стараются подавить массой, – сказал он. – Есть термин, что когда количество информации превышает порог критического осмысления, то человек просто усваивает ее в таком виде, в каком ее подают. У них ставка как раз на это.