Текст книги "Великий маг"

Автор книги: Юрий Никитин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Как… красиво, – сказал я. – Словно в храме…

– А это и есть храм, – произнесла она жалобно, – разве не так?

– Так, Люся, так…

Ее губы вздрагивали, я вдруг подумал, что ей совсем нет места в этом мире, маленькой, чистой и беспомощной, в мире, где уже нет места и любви, и даже простым человеческим отношениям, основанным на симпатии, а не на выгоде и расчете. Простые человеческие чувства – хлопотно и сложно, не всякий может себе их позволить. А кто и может, все равно выбирает из богатого ассортимента то, что проще и не обязывает. Так любовь обязывает, а секс – нет. Бедная Люся, нет тебе места в этом рациональном мире.

Зал современной классики уплыл за спину, мы вошли в огромное помещение старой литературы, где книги даже не прошлого двадцатого века, а позапрошлого, самые новые книги датированы тысяча восемьсот девяносто девятым годом, хотя, конечно, правильнее было бы тысяча девятисотым, все-таки девятисотый завершает предыдущее тысячелетие, а не начинает новое, но у гуманитариев особое мышление, пусть будет по-ихнему. Им и так уже недолго осталось.

Глава 14

Старинные фолианты в толстых переплетах, даже не знаю, из чего они, а дальше комната с еще более старинными книгами: деревянные переплеты обтянуты толстой кожей, страницы не из бумаги, а даже не знаю из чего, во всяком случае, деревом и не пахнет, цветные вклейки, перед каждой – тонкий прозрачный листок, в книге шелковый шнурок закладки, торцы блестят золотом, шелковый каптал…

Отдельно полки с книгами в латунных и медных переплетах. Раньше такие были только в музеях да в архивах для особо ценных книг, ну разве что еще в Исторической, что на Старопанском, да в Ленинке, но в последнее время часть коллекционеров сдали свои богатейшие сокровища, кто в Некрасовку, кто в Пушкинскую. Вернее, не сами коллекционеры, а их наследники. Молодому поколению пепси по фигу эти старинные фолианты, их интересует будущее, что есть правильно, а не уходящее к питекантропам прошлое.

Я медленно шел вдоль полок, бережно касался кончиками пальцев толстых корешков, в сердце печаль, а в горле ком. Люся неслышно двигалась рядом, ее глаза поглядывали на меня пугливо, на живом личике проступило сострадание.

– Вы добрый человек, – сказала она тихо.

– Я?

– Да, – кивнула она и повторила очень серьезно: – Добрый.

– Ну, не знаю…

– Я же вижу, вы страдаете. И в то же время ничего сделать не можете.

Я вздохнул.

– Не могу, это верно. Бульдозер двигается по лужайке, ломает и втаптывает в землю цветы…

Смолчал, что так бульдозер расчищает место для стройки, там может вырасти не только завод по производству бездушных… ну, как обычно говорят, но и восхитительный сад, где цветов будет намного больше, где будут ярче и без сорной травы, поев которой собаки могут откинуть хвост.

Она смотрела мне в лицо снизу вверх большими внимательными глазами. Вся ее фигурка вытянулась, маленькие острые груди приподнялись, лицо оставалось сочувствующим и одновременно вопрошающим.

– Не переживайте, – попросила она. – Хватит и того, что я тут реву каждый день…

Я отстегнул клапан нагрудного кармана.

– Можно, я позвоню?

– Да, пожалуйста.

Я поднес к губам мобильник:

– Вызываю Томберга.

Через мгновение пикнуло, засветился экран, появилось крохотное лицо Томберга.

– Петр Янович, – сказал я вместо «здравствуйте», – вы не хотите заглянуть в Некрасовку?

– А что случилось? – спросил он встревоженно. – Володенька, у вас такое лицо…

– Закрывают, – ответил я. – А книги… книги выбросят.

Он ахнул, даже на маленьком дисплее видно, как смертельно побледнел, схватился за сердце.

– Не может такого быть!

– Прогресс, – ответил я со злостью на прогресс, но тут же представил себе телеги и кареты на скоростных автострадах города между сверхсовременными машинами, добавил: – Прогресс… не останавливается. И не терпит проигравших.

Томберг, судя по его лицу, не верил или просто отказывался верить.

– Но как же выбрасывать книги?

– Естественный отбор по Дарвину, – ответил я. – Книги проиграли элбукам. А буквы – импам. Приходите, библиотека раздает все свои сокровища бесплатно всем желающим. Забирайте хоть все… Можете взять с собой тележку. Если понадобится, одолжу машину.

Люся с такой надеждой смотрела, как я захлопнул крышку мобильника и сунул в нагрудный карман, словно вот сейчас по моему звонку явится некто и перевезет всю библиотеку вместе с ее персоналом в другое место, где они снова продолжат ту же тихую и неспешную счастливую работу, как и было в том прошлом неторопливом и, честно говоря, бедном веке.

– Он живет рядом, – объяснил я. – Известный писатель. Обожает книги. Явится через десять минут. Он нагребет больше, чем сможет унести.

Она вздохнула, глаза большие и печальные, как на иконе.

– Да сколько унесет… Здесь же миллионы. Только в зале редких книг больше сорока тысяч томов. Есть такие, что мне и не поднять…

– А как другие писатели? – спросил я. – Приходят?

Она со скорбным лицом покачала головой.

– Ни одного. Даже не понимаю.

– Не обижайся на них, – сказал я. – Им стыдно.

– Почему?

– Что ничего не могут сделать. Все-таки писатели всегда называли себя вершителями, указывателями путей, а тут вдруг такой облом! Прогресс прет мимо на всех парах, не замечая их муравьиных фигурок.

Она кивнула.

– Да, я слышала, они ходили к мэру, писали всюду письма…

– Вот потому и не показываются, – объяснил я. – Не хочется признаваться, что не такие крутые и могучие, как выставляли себя перед детскими глазками.

Томберг явился, запыхавшийся, но без тележки, явно не верит, что библиотека вот так просто раздает книжные сокровища. Правда, через плечо дорожная сумка, но он без нее не выходит из дому.

– Здравствуйте, – поклонился он Люсе. – Простите, но я не записан. Так уж получилось…

– Это ничего, – сказала она тихо. – Сейчас уже неважно. Наша библиотека ликвидируется. Через два дня начнут приходить самосвалы, все книги вывезут на… на свалку.

Она с таким трудом выговорила последнее слово, что подбородок задрожал, глаза наполнились слезами. Томберг инстинктивно распахнул руки в отеческом жесте, она прильнула к его груди, слезы побежали по бледным щекам.

Я сказал глухо:

– Петр Янович, Люся вам все покажет. Выбирайте, что вам понравится, перетаскивайте к себе. Библиотека в самом деле закрывается, так что… сами понимаете. Если понадобится машина, свистните. Я рядом.

Поклонился и поскорее отбыл, не могу видеть их лица, у самого горько и гадко. Сам люблю полежать на диване и полистать книгу, все-таки в чем-то приятнее, чем с экрана элбука… но так же точно рассуждали извозчики, сравнивая прелесть езды на телеге, тем более – на тройке, с ездой на отвратительном автомобиле.

Когда говорят, какая это прелесть: перелистывать страницы, вдыхая их пыль, как приятно слышать запах переплета, клея, чувствовать кончиками пальцев бумагу, я тут же представляю лицо форейтора на карете, что с высоты козел или козлов снисходительно и брезгливо посматривает на автомобиль. Ни кнута у несчастного шофера, ни хомута, ни шлеи конской, что так хорошо и просто прекрасно пахнет конским потом…

Машину Томберг не попросил, но когда я вечером на всякий случай позвонил, на экране появилось настолько изможденное лицо, что я воскликнул в ужасе:

– Петр Янович! Что-то случилось?.. Как у вас с сердцем?

Он слабо улыбнулся.

– Наверное, как и у вас. Только у вас покрепче… Но всем нам гадко и тяжело, Володенька. Я таскал книги сколько мог, но и моя квартира не резиновая. Да и старые куда девать?.. Не выбрасывать же…

Я подумал, а почему бы не выбросить старье, там у него хватает и дряни, скопившейся чуть ли не со сталинских времен, но смолчал: для книжника избавиться хоть от одной книги – сердечная боль. А если не просто кому-то подарить или поменяться, а взять и выбросить – это вообще немыслимо. Даже ради лучшей. Здесь разум и чувства схлестнулись, разум говорит: выбери в Некрасовке самое ценное и размести у себя на полках, а свое выброси, однако чувства не желают ничего слушать, вопят в ужасе: но как, как можно выбрасывать книги? Рука не поднимется!

Вот так и зарождается мнение, мелькнула невеселая мысль, что старшее поколение – лучше, а новое – живучее.

– Да, – сказал я, – да… Очень болезненно. Заходите, попьем чайку, у меня хороший тортик… Авось, полегчает.

Он бледно улыбнулся:

– Спасибо, Володенька.

Еще бы не болезненно, сказал я себе, прерывая связь. А что проходило безболезненно? Огораживание, изобретение конвейера?.. Даже извозчики, оставшиеся без работы, и то нападали на автомобили, ломали, уродовали, луддиты чертовы… Все болезни роста, увы, болезненны. Наверное, и молоденькой слабой бабочке, что выдирается из кокона, очень больно. А толстые сытые гусеницы, ползающие рядом, выглядят такими сильными, уверенными, всегдашними.

Огромные самосвалы, груженные доверху, с трудом заезжали на гору и медленно начинали приподнимать кузовы. Задний борт оттопыривался, содержимое вываливалось, рассыпалось низкой горкой, а рядом задирал кузов второй самосвал, дальше – третий, четвертый, пятый, и так дальше-дальше, длинный ряд самосвалов, что как квадратные коробочки, поставленные в ряд над кручей, уменьшаются от гигантских машин до размеров спичечного коробка.

Огромный карьер, из которого несколько лет экскаваторы черпали песок, а «МАЗы» вывозили, медленно заполнялся. Ежедневно около ста машин сбрасывали бумажные книги. Помню, в первые недели здесь уже бродили полусумасшедшие книжники, вылавливали особо редкие или ценные экземпляры, уносили в рюкзаках. Потом постепенно их становилось все меньше, меньше, приходили только самые упорные, уже не столько уносили, видать, некуда, сколько перебирали, перекладывали, иногда составляли в кучки, а потом, махнув рукой, уходили, стараясь не смотреть на брошенных, словно преданных друзей.

За несколько месяцев котлован заполнился наполовину. И хотя сбрасывали в основном только с одной стороны, но книги под собственной тяжестью расползлись, как все та же свежепойманная рыба, что сыплется из поднятого невода, по всему карьеру, постепенно заполняя чашу, поднимаясь к краям.

Томберг, как он сам рассказывал, дважды ездил туда на электричке, в последний раз его привезли на санитарной машине, долго отпаивали сердечными каплями, даже сделали укол. Я принес тогда кофе, но медсестра собственноручно вылила в раковину, пригрозила, что если у пациента сердце остановится, то виноват буду я. Я заверил, что ничего такого не хочу, пусть она командует, а я побуду у нее на побегушках, как мальчик на кухне. Что скажет, то я и сделаю, только бы Томбергу стало лучше.

Ему стало лучше уже через десять минут после укола, а через пятнадцать медсестра отбыла на «Скорой». Я натужно веселым голосом рассказывал анекдоты, сам расспрашивал о молодости Томберга, все старики почему-то на это ловятся, странно уверенные, будто другим это интересно, однако Томберг был в такой депрессии, что даже не ожил, не стал вспоминать про босоногое детство и шершавые ладони отца, про трудности и великие свершения тех лет.

– Володенька, – сказал он шепотом, – но куда мир идет? Ведь без книг – варварство!

– Книги не уходят, – сказал я натужно бодро. – Наоборот, раньше книги были редкостью, сокровищами, достоянием, ценностью… зато теперь?

Я чувствовал, что говорю фальшиво, не это надо говорить старому писателю, реликту уходящего мира, его уже не переделать, не перевербовать, для того природа и придумала мудро смену поколений, чтобы старое не тормозило прогресс, ибо старое тормозит всегда, не в силах принять новое, а так – просто уходит, и новое побеждает уже не столько из-за избытка силы, а потому что препятствие истаивает, исчезает…

– А что теперь? – спросил он угасшим голосом.

– У каждого в квартире все библиотеки мира! – заверил я тем же натужно бодрым голосом. – И все картины. Помните, мы все собирали книги по искусству, альбомы? Как сказки звучали незнакомые фамилии Дега, Пикассо, Матисс… А теперь любую картину спокойно проектируешь на стену, любуешься! Это не крохотный альбом, изображение на стене трудно отличить от оригинала!

– Но это же профанация…

– Почему? – возразил я, перевел дыхание и постарался сделать голос не таким пафосным, победным, это же не противник, которого надо перевербовать, а Томберг, мой замечательный сосед, интеллигентнейший и чуткий человек. – Помните, мы рассматривали плохонькие репродукции на скверной бумаге и были счастливы? Но тогда это была вершина технической мысли: это же надо вот так передать краски и атмосферу картин, блин! Сейчас же все намного лучше, ярче, ближе! Техника служит вам, Петр Янович! Вы хотели картины видеть не в сильно уменьшенной копии, а как можно ближе к оригиналу?.. так вот оно, берите, любуйтесь, наслаждайтесь! Вас смущает, что не надо выстаивать ночами, отмечаясь в списке, сдавать макулатуру за право получить талончик на приобретение альбома?.. И что купите не один альбом, а за ту же смешную цену – все-все картины мира и даже наброски к ним всех-всех художников планеты, начиная с наскальных рисунков?.. Это наш мир, Петр Янович! Это мир творчества, мир писателей! Мир для писателей. Техника слышит наши требования и тут же выполняет. Она не порабощает нас, а служит нам честно и верно. А мы ее ругаем больше всего за то, что чересчур усердна. И наши требования выполняет очень уж… откровенно.

Он невесело улыбнулся.

– Знаете, Володенька… боюсь, вы сказали, сами того не подозревая, может быть… самое опасное, что может сделать техника… Выполняет все наши требования! А наши требования чаще всего… гм… не всегда достойны уважения…

– А это уже наши проколы! Техника ли виновата?

– За такой служанкой не поспеваешь. Мне уже лучше, Володенька. Мне стыдно, что вы тут возле меня сидите, а вы, наверное, что-то пишите сейчас?

Я отмахнулся.

– Да так. Все материалы собираю, заготовочки строгаю на будущее.

Он криво усмехнулся.

– Значит, на большое замахнулись.

Я насторожился.

– Почему?

– Когда пишут проходную вещь, берутся сразу. В простой сразу ясно, чем начать и чем закончить. А когда человек собирается сделать что-то эпохальное…

Он умолк на мгновение, по лицу прошла легкая судорога, но уже порозовело, возвращался обычный цвет. Я подумал с сочувствием, наверняка он и сам начинал не раз свое эпохальное, видел, как другие начинают и… не заканчивают, иначе где, они те эпохальные труды, потому и на меня смотрит с сочувствием, как на будущего неудачника, который вскоре пополнит их ряды.

Во второй половине дня, когда писатели уже не работают, а собираются в ЦДЛ почесать языки, Кристина принесла исправленные и дополненные договоры. Стандартные – для стандартных авторов, а вот для тех, кто в первой десятке – другие пункты, другие расценки, другие условия. В том числе и обязательное требование, которое не может позволить себе ни один начинающий или даже средний писатель, чтобы редактор не исправлял ни слова, а ограничивался только исправлением ашипок.

– Хорошо смотритесь, – заметил я совершенно искренне. – Хотя и во вчерашних шортиках вы просто чудо.

Кристина расхохоталась.

– Если женщина приходит на работу в том же, в чем была вчера, коллеги понимают, что дома не ночевала. А я женщина порядочная, добродетельная!.. У вас как с гормональным тонусом, Владимир Юрьевич?.. Разгрузиться не желаете?

– А вот не изволю, – ответил я. – Не изволю!.. Кристина, в холодильнике соки, на столе печенье и… еще что-то, не помню. А я, с вашего позволения, пойду достучу абзац.

Она сделала большие глаза.

– Владимир Юрьевич, вы как будто передо мною извиняетесь!.. Я не женщина, за которой надо ухаживать, а… ну, используйте меня, как свой компьютер. Или кофемолку. Мы оба заинтересованы, чтобы у вас все шло о’кей, чтобы продукции побольше, чтобы качество повыше, а гонорары покруче… Потому я вам и о гормональном тонусе…

– Спасибо, – ответил я язвительно, – ну как вы о нем старательно печетесь! Фрейда начитались?..

– Да нет, это теперь рассказывают в младших классах школы. Я приму душ, а вы пока посмотрите исправленные договоры?

– Принимайте, – разрешил я.

– Спинку не потрете?

– Я же наниматель, – напомнил я.

– Тогда я вам потру?

– Щас, такие мечты вредят психике.

– Даже здоровой?

– У вас чересчур… здоровая.

На пороге в комнату я торопливо произнес пару кодовых фраз, из четырех колонок хлынул объемный звук, сразу заглушил плеск льющейся воды. Кристина решит, правда, что это прелюдия к сексу, ибо где музыка, там и вино, а где вино, там и совокупления, но я часто работаю под музыку, подбирая ее под настроение. Не что иное, как музыка, больше всего помогает создавать эмоциональную окраску роману. Да и не только роману. Вот когда писал «Красные листья»…

Из ванной вроде бы доносится голос, но я негромким словом подбавил басов, воздух дрожит и колышется, сминаемый легкими ударными волнами. Бумаги с текстом договоров сосканерил, в текстовом редакторе убрал раздражающие пункты о санкциях за невыполнение, а когда за спиной повеяло свежестью и на спину упала холодная капля, я уже заканчивал редактуру особых условий.

– Все на компе? – спросила Кристина.

Я убавил звук, оглянулся. Ее торчащая от холода грудь на уровне моего лица, и когда Кристина наклонилась, рассмотривая текст, я поспешно отстранился. Что странно, чем дольше общаемся, тем меньше у меня на нее желания. Так же, как у нормального мужчины не возникает желания трахнуть манекенщицу, а если возникнет, то он точно извращенец: заинтересоваться ходячей вешалкой? Кристина не манекенщица, хотя ее фигура им даст сто очков вперед, но ее чувственность и сексуальность чересчур… заметны, что ли. Вызывающи.

Нет, вру, это не чувственность, а великолепная иллюстрация чувственности. На самом деле, если мужчина психически здоров, его тянет на толстых баб, что естественно для наших древних инстинктов: мол, будет где нашей личинке развиваться – тепло, сытно, защищено от ударов толстым слоем мяса и жира. Изящными женщинами всего лишь любуемся, эстеты, значитца. Они для услады глаз, не для услады тела.

Чертова Кристина, подумал я с бессильной злостью, она ж не безмясая модель, на ней столько мягкого нежного жирка, что иной раз бы… но как только подумаешь об этом ином разе, сразу остываешь, что не случается при мыслях о других женщинах.

Тоже образ для иной книги. Вообще писатель все вокруг себя обычно рассматривает, как декорацию для своей пьесы, а окружающие, с которыми общается, – персы, или, говоря старым языком, образы. А создание образов – штука сложная. И подходить к этой работе надо ювелирнее, чем к женщине, с теми все упрощено до предела. Подходишь, как поручик Ржевский, и спрашиваешь… А в литературе проколы серьезнее, чем в одном случае из десяти получить по морде. Могу даже привести случаи из классиков, что приводят в изумление. К примеру, Гамлет – «толстый и отдувается», Пьер Безухов – маленький и черненький, Анна Каренина – «с легкостью носила свое пышное тело» и пр., но мы в массе своей воображаем Гамлета юным красавчиком, хотя по логике такому не до философии, Безухов у меня ассоциируется с толстяком, хотя я прочел книгу до всяких экранизаций, где его играют обязательно толстяки, Каренина – худая и стройная, прямо Майя Плисецкая…

А это значит, что авторы не уделили должного внимания прорисовке образов. Нужно было и вначале прорисовать ярче, да и потом в тексте пару раз ненавязчиво подтвердить их возраст, внешность.

При импации с образами вроде бы проще: один раз создал, нарисовал, и дальше вести уже легче. Это при работе с текстом приходится время от времени напоминать читателю, что такой-то высок и худ, а такой-то мал и толст, а здесь даже цвет глаз зафиксен, все схвачено. Это у меня, помню, в бумажных романах было такое, что забывал, какой цвет глаз у главного героя, у некоторых еще круче: идут герои себе, беседуют, а потом вдруг под одним скрипнуло седло, он подобрал поводья, и они помчались галопом!

– Нет, – ответил я запоздало, словно Рип Ван Винкль. – Гусиным пером.

– А что, – сказала она задорно, – гусиным писали такие вещи!.. Классика!.. Уже тысячу лет читают. И в школах изучают.

– Да, – подтвердил я. – Сам сочинял на тему: «Влияние образа Онегина на…», не помню, но писал о влиянии, помню. Ржал, но писал, «как надо», все-таки школы проходим для других, не для себя, а образование получаем сами, из Интернета. Школы тут и рядом не лежали…

Она посмотрела недоверчиво. На ее чистом лбу ясно проступали большие печатные буквы: Гомер, Шекспир, Сервантес, Пушкин, Толстой… Да она ни при чем. Вообще современной хоме сапиенсе не понять нынешние реалии. Все еще не понять. Сообразит только следующее поколение… да и то не сообразит, а я ему расскажу на пальцах, а оно, новое поколение, просто примет, как аксиому. И будет дивиться, как это тупые родители не понимали… что тот мир ушел. Бесповоротно. Все, баста, капут, звиздец – никогда больше не будет такого времени, чтобы писателей помнили и читали даже через два-три поколения.

Это в те дикие времена Пушкина и Толстого жизнь крестьянина или дворянина не отличалась от жизни древнего египтянина или римлянина. Да что там какой-то Пушкин, еще мой дед мог понять страдания и терзания античных героев, как и Дон Жуана или Фигаро, все было точно так же в современной ему Москве, по всему миру. Но сейчас страдания и терзания героев тех эпох не просто смешны, а вообще непонятны. Ну, к примеру, такой важный элемент во всех романах, как разлука и связанные с нею терзания: а где она, а что с ней? Да звякни, ламер, по мобиле, только и делов!.. Или раскошелься на пару долларов и побазлай по видео, чем с утра до ночи мочить Дюка-5!.. Если уж совсем невтерпеж, хватай тачку и дуй в аэропорт. Через пару часов стащишь со своей Джульетты какого-нибудь парня и потрахаешься с нею сам…

– Не понимаю, – заявила она почти сердито, – к чему вы меня склоняете!

– Да, – согласился я, – от понятной позы к непонятной вещи… Сейчас вот эти книги, что пишу, идут нарасхват, верно? Но жизнь меняется так круто, что за десяток лет успеет измениться и мораль, не только компы.

Кристина вежливо улыбнулась.

– Ах вот вы о чем! Ну тогда, конечно.

– Договаривайте, – сказал я сварливо. – Я не обижусь, я же вижу ход ваших простеньких мыслей. Мол, это тебя забудут, а Пушкина и Толстого будут читать и через тыщу лет!..

Она запротестовала чересчур горячо:

– Я так не говорила!

– Хорошие манеры проснулись, – согласился я. – Красивым женщинам они не обязательны, им все можно, но все же приятно, приятно. Кристина, Пушкина и Толстого уже сейчас не читают! Правда, иногда издают по обязательной программе, довольно устаревшей, и силой пихают в школьные библиотеки. Никого из нас не будут читать, а наши имена если и останутся, то как имена Ганнибалов, Навуходоносоров и прочих аменхотепов, чья новаторская для их времен стратегия и тактика нашим военным министрам никак не поможет. Как и гениальный труд Юлия Цезаря о методах войны с галлами мало что дает современным стратегам. Ах, вы не согласны?