Текст книги "Скифы"

Автор книги: Юрий Никитин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Глава 2

Ольге наскучили умные речи, на лекциях и то интереснее, ушла, фыркнув. За нею удалился Бабай-ага, вскоре со стороны комнаты послышались смешки, потом сочные чмокающие звуки, словно в забившемся туалете работали вантузом.

Гаврилов косился с неудовольствием, не утерпел, встал и толкнул створки окна. Вместе со свежим воздухом ворвался и грохот улицы, гудки машин, визг тормозов.

– Ты раньше, – напомнил он строго, – был сторонником имперского сознания.

– Я им и остаюсь, – отпарировал Крылов. – Просто имперское сознание демонстрирует иную стратегию, только и всего. Скажем сразу, что оно не менее исторично, чем националистическое, но его стратегия легитимации направлена не в прошлое, а в будущее. Империя – это предзаданное единство земель и народов, которые вошли в нее или – рано или поздно – должны в нее войти. Великая Скифия – это империя. А будущее любой империи – это или весь мир, или та часть мира, которая по каким-то причинам представляется единственно важной и достойной внимания. В этом смысле история (в том числе, разумеется, и история входящих в империю народов) принимается во внимание «постольку-поскольку»: понятно, что таковая существует, и с ней надо как-то считаться, но не более чем с любым другим техническим обстоятельством. Сакральное измерение эта история приобретает только в контексте имперского проекта, как история, направленная в будущее (разумеется – имперское будущее). Поэтому, кстати говоря, имперское прошлое совершенно не обязано быть «славным». Римляне, самый имперский из всех имперских народов, сами считали себя потомками троянцев. То есть – потомками побежденных.

Тор помотал головой, вытаращил глаза:

– Погоди, я совсем поплыл… Что-то ты от скифов ушел далеко. Важно для нас иметь славное прошлое или не важно?

Крылов сказал с нажимом, подчеркивая каждое слово:

– Мы могли бы обойтись без этого славного прошлого, мы ж ориентируемся в будущее! Но раз оно у нас есть, то будем его использовать на всю катушку.

Из комнаты появилась раскрасневшаяся Ольга. На белой нежной коже пламенели, медленно исчезая, отпечатки пальцев.

Она скрылась в ванной, через минуту пришел Бабай– ага. Тоже малость вспотевший, на ходу задернул «молнию» на брюках.

– Ну что, – сказал он покровительственно, – уже похоронили великий рюсский народ с его загадочной рюсской душой?

Черный Принц придвинул ему бутылку пива. Бабай– ага ухватил ее обеими руками, жадно припал к горлышку, так, словно Ольга выпила из него всю жидкость. Гаврилов брезгливо отодвинулся: он и в жаркой пустыне не стал бы хлестать вот так из горла.

Ольга вышла все еще жаркая, блестящая, как дельфин, вся кожа покрыта крупными бусинками холодной воды. Грудь ее, размятая грубым Бабай-агой, слегка отвисла, но зато стала вроде бы вдвое крупнее.

Тор беспокойно завозился, глаза его вывернули девушку наизнанку, поднялся.

– Ольга, – сказал он, – я как-то не замечал, что у тебя такие длинные ноги!

Она пошла в комнату, мощно двигая ягодицами из стороны в сторону почти от стены до стены. На пороге оглянулась. Глаза были хитрые, на вздутых от поцелуев красных губах появилась усмешка.

– Хочешь проверить… не придется ли нагибаться?

– Ага, – ответил Тор, – ага.

Больше он ничего не смог выдавить, скрылись вдвоем, а Гаврилов еще больше поморщился и подсел ближе к окну.

Бабай-ага, причмокивая, высасывал последние капли из бутылки. Крылов сказал ему мирно:

– Хоронить русский народ? А есть ли он? Вообще об этом странном народе почему-то принято рассказывать всякие небылицы. Иногда безобидные, но чаще все-таки нет. Среди обязательного супового набора всяких историй «про сложний дюша рюсский мужичок» часто встречается байка о некоем присущем русским людям «коллективизьме», также известном как «соборный дух». Сейчас, правда, об этом стали говорить поменьше, потому как действительность дает очень уж мало оснований для рассуждений о «традициях русской общины», где, дескать, один был за всех и все за одного. Больше стало разговоров об обнаружившемся у «рюсский мужичок» в последние годы пещерном индивидуализме и полнейшем равнодушии к судьбе ближнего. На самом деле, конечно, дело не в очерствлении сердец: увы, русские сердца скорее уж чересчур мякотные и тестяные, нежели черствые и каменные (о чем в нынешней ситуации можно только пожалеть). Однако надо признать: что-то в этих разговорах по поводу «индивидуализма» таки есть. В общем, речь-то о действительно «имеющем место быть» явлении: у русских людей с их пресловутым «коллективизьмом» бывают сложности с «совместными мероприятиями», особенно долговременными и требующими личной ответственности каждого за конкретный результат.

– Хорошо, – сказал Бабай-ага с чувством, – что я татарин. Или еврей, не помню.

– Вчера ты был хохлом, – напомнил Гаврилов.

Крылов продолжил невозмутимо:

– При этом дело отнюдь не в «неумении работать как одна команда». Достаточно сложные коллективные действия, особенно «скорые» и не связанные с личной ответственностью, русские умеют делать хорошо и довольно споро. Адаптивность же русских людей вообще очень высока, а процесс «вхождения в коллектив» у нас проходит куда проще, чем это принято среди иных народов. Русский человек, оказавшись на новом месте, довольно быстро принюхивается и притирается.

Гаврилов поинтересовался мягко:

– Так в чем же проблема?

– В том, что русские не доверяют друг другу. Не то чтобы мы все считали друг друга «плохими» – чего нет, того нет. Дело совсем в другом. Доверие отнюдь не является синонимом так называемого «хорошего отношения к человеку». Вообще говоря, когда мы используем слово «доверие», нужно все время помнить, что доверяют не «человеку как таковому», а его возможностям, умениям, навыкам, способностям (сюда же, кстати, относятся и так называемые «моральные качества»). Оказываемое «доверие» совершенно не зависит от того, как мы относимся к данному человеку. Отец может обожать свою маленькую дочурку, но ни за что не даст ей сесть за руль или даже погладить ему брюки – просто потому, что она не способна водить машину или удержать в руке тяжелый горячий утюг. С другой стороны, тот же человек вверяет свою жизнь и здоровье врачу, к которому он не испытывает никаких чувств, – просто потому, что доверяет его образованию, способностям и навыкам специалиста.

При этом нужно иметь в виду, что такие способности, как пунктуальность (ну хотя бы прийти на запланированную встречу вовремя), – это тоже способности, а не только «моральные качества». Человек может быть удивительно симпатичным, очень хорошим, просто золотым и бриллиантовым – но при этом хронически опаздывать, терять деньги и срывать все и всяческие планы. Такие качества, как честность, умение «держать слово» и т.п., являются чем-то средним между «талантами» и «моральными нормами». Во всяком случае, это что-то такое, что зависит не только от наших добрых намерений, но что еще и «уметь надо».

Гаврилов снова напомнил мягко:

– Так почему тогда не доверяют друг другу русские? Я спрашиваю как скиф, учти.

– Потому что считают друг друга ни к чему не способными. Многие современные русские люди (особенно подвизающиеся в области бизнеса) думают о своих согражданах крайне скверно, полагая, что все они или пройдохи, или растяпы, но в любом случае мало на что годятся. Прежде всего это касается так называемых «деловых качеств», отчасти также и моральных. При этом недоверие друг к другу нисколько не мешает «хорошим отношениям»: можно ведь считать окружающих, как бы это сказать… добрыми, симпатичными, безобидными неумехами. В некоторых кругах такое отношение друг к другу довольно-таки распространено. «С хорошими людьми хорошо водочки выкушать, пивком отполировать». Но «дела делать» предпочитают (при возможности) с «западниками» или, на худой конец, с какими-нибудь «евреями», потому как «хоть и обманут, сволочи, зато не подведут».

Бабай-ага подумал, сказал с чувством:

– Нет, лучше пойду в иудеи!

Денис-из-Леса слушал Крылова краем уха, постоянно прислушивался к звукам из комнаты, даже от шумного окна отсел, наконец поднялся, сказал с виноватой усмешкой:

– Что-то Тора долго нет. Пойду загляну…

– Заглянь, заглянь, – посоветовал Откин саркастически. – Не очень глубоко только забирайся.

Денис-из-Леса исчез, а Крылов поморщился, сказал громче:

– То есть русские люди не доверяют другим русским людям, поскольку не верят в их (и свои тоже) возможности и способности (как деловые, так и моральные, например, «способность держать слово»). Оправданно ли такое отношение друг к другу? Да сколько угодно. Но тут есть одна тонкость: мы ведь не только нарываемся на это, но и сами способствуем. Люди (иногда бессознательно) ощущают, чего от них ждут (не «хотят», а именно ждут – это разные вещи), и так же бессознательно подстраиваются под «ожидания». Если с тоскливой обреченностью ждать, что «опять обломят», то всенепременно так оно и будет. Недоверие (даже бессознательное) плодит поступки, оправдывающие это недоверие, – что, разумеется, воспринимается как подтверждение того, что оно было оправданно.

Он сделал паузу, отхлебнул пива, а Гаврилов сказал мягко:

– Это верно, ибо человек, не доверяющий другим, но остро ощущающий свою к ним принадлежность, в конце концов начнет и к себе относиться с известным недоверием. Сознательно на эти темы он, конечно, не размышляет, но где-то в подсознании начинает шевелиться такая мысля: «Они не заслуживают доверия, они ничего не могут и не умеют. Я принадлежу к ним, я такой же, как они. Значит, и со мной что-то не в порядке».

– Хорошо сказал, – согласился Крылов. – Этот человек все свои ошибки и неудачи начинает понимать (опять– таки вне ума, где-то там на дне сознания) как проявления «изначальной порчи» (например, принадлежности к «нашему бедному-несчастному-больному народу»). То есть мы больше вообще не должны возвращаться к дискуссиям про этот обреченный народ! Он уж чересчур бедный, несчастный и больной! Можно бы и вытащить из болота… но на фиг стараться, когда на этом географическом пространстве мы развертываем державу скифов? А русские пусть останутся в древней истории, как гиксосы да всякие там поляне с древлянами!

Через открытую дверь было видно могучую фигуру Тора: вышел полуголый на кухню, там оделся. Слышно было, как хлопнула дверца холодильника, наконец явился, прижимая к груди запотевшие бутылки.

– Еще с уродами надо решать, – напомнил он. – Многие спрашивают насчет уродов!.. Мы ж теперь главный штаб скифизации, надо что-то решать!

Крылов посмотрел на него холодновато, но пиво из рук принял:

– А сам ты как считаешь?

– С уродами понятно, – ответил Тор, не задумываясь. – Дебилам весело жить не запретишь, но можно сделать, что смеяться им не захочется. Мы, скифы, это сделаем. Всех под нож! Сразу десяток ворон одним камнем: и генофонд почистим, и финансовое бремя со страны снимем, и политических противников… чик ножом по горлу – и лапти кверху!

– Самых могущественных противников, – подтвердил Klm с хмурой усмешкой, – это сообразуется не только с нравами скифов, но и с самыми демократическими установками. Только при демократии противники удушаются не так явно. Но вот что мне не нравится… Скифы убивали своих стариков!

Тор оскорбился:

– А разве нам кто-то велит их убивать? То были одни скифы, мы – другие. Да и те старые сведения можно объявить ложными. Мало ли что о скифах писали! Сами скифы о себе письменных свидетельств не оставили. Все, что о них знаем, это все со слов их злейших врагов! А что враги могут сказать хорошего?

Гаврилов сказал озабоченно:

– Все верно, все верно, кто спорит? Но дело в том, что со стариками в самом деле сейчас проблема. Во всем мире проблема, но богатые страны еще как-то тянут… хотя уже стонут, а у нас хребет вот-вот подломится. Еще пятьдесят лет назад, это всего миг, у нас был один пенсионер на десятерых работающих. Сейчас на двух работающих – один пенсионер. Которому надо не только платить пенсию, но и выпускать для него массу особых лекарств, непригодных остальному населению, строить для них дополнительные больницы с расширенными отделениями геронтологии, чего раньше не делали… Не буду перечислять, скажу, что дальше будет еще хуже: через пятнадцать-двадцать лет на каждого работающего придется по пенсионеру. Этого не выдержит экономика даже самых богатых стран.

А Откин буркнул:

– А если учесть, что пенсионеры имеют право участвовать в выборах, то понятно, что править будут они. И только в своих интересах. Ребята, Klm прав, хоть и ротмистр. Что значит, вовремя из армии смылся. С проблемой стариков что-то делать придется. Ни одна партия, что идет к власти, не может обойти этот больной вопрос…

Крылов помолчал, сердце предостерегающе стукнуло. Поинтересовался как можно безразличнее:

– Ни одна?

– Ни одна, – подтвердил Откин.

– Это старые молчат, осторожные. Зато новые должны что-то сказать, у них борьба за массы. Что сказал глава партии «За равные возможности»?

– Алексей? – удивился Откин. – Да, ты прав, ему отвечать пришлось. Правда, никто бы не догадался задать этот неприличный, даже непристойный вопрос, но раз уж я оказался в нужном месте и в нужное время… Как он увиливал, как увиливал! Это надо было видеть. Не дурак, как его дебилы, понимает, вопрос опасный…

– Ну и?..

– Наконец я прижал его прямо под телекамерами. Свет, юпитеры, микрофоны к носу! Деваться некуда, ты бы видел, как он провозгласил патетически: что если даже ему придется кормить сто стариков, то лучше останется без штанов и будет голодать, но отдаст последний кусок хлеба, последний ватт электричества, сам согреет их любовью…

Настало угрюмое молчание. Гаврилов завозился, вполголоса выругался. Откин буркнул:

– Красиво сказал. Я тоже подпишусь. И все… тоже. Как люди. Как люди сердца. Я не хочу ни у кого отнимать кусок хлеба, я хочу спрятать голову в песок, как страус. Я не хочу, чтобы у меня вообще был выбор: кому отдать этот единственный кусок хлеба – моему любимому деду или моему малолетнему сыну. Пусть кто-нибудь сделает этот страшный выбор, а я затем на уже полной продуктов кухне побурчу, что это было сделано негуманно, грубо, что я родился слишком рано… или слишком поздно, что моя возвышенная душа против таких жестокостей и суровостей бытия… Что, собственно, и есть горькая правда. Как ни смешно.

– Какой смех? – спросил тихо Раб Божий. – Мы все – люди других эпох. Недаром же не уживаемся в этой нелепой… Но что делать? Гаврилов прав, перед обществом очень серьезная проблема. Если с дебилами нас как-то да поймут, хоть обвинения в жестокости будут нас преследовать и в могилах, то со стариками так не пройдет. Мы их любим! Это наши родные, любимые. Если мы по молодости и ругались с ними, спорили, враждовали, уходили из их квартир, старались жить отдельно, чтобы вообще их не видеть, то со временем все больше убеждаемся в их правоте, их мудрости, их непрерываемой любви к нам, дерзким и неблагодарным… Ты знаешь, Костя, я все понимаю умом, я знаю четко, что угрожающий рост пенсионеров – гибель всей цивилизации, но если меня поставят перед выбором: моя бабушка или я… я лучше сам приму яд или кинусь с крыши!

Молчание было тяжелое, горькое. Наконец Откин спросил как бы нехотя:

– А если выбор: твоя бабушка или твоя дочка?

Раб Божий опустил голову:

– Все равно лучше умру я.

Черный Принц заметил:

– И оставишь умирать голодной смертью и бабушку, и малолетнюю дочь. Да, это очень интеллигентно и возвышенно. Одухотворенно даже. Красиво. Но если мы – скифы, если рвем со старой моралью, то нам плевать, как мы выглядим со стороны. Все равно эти придурки… интеллигенты они или дебилы, через какое-то время будут выглядеть и говорить как мы, скифы.

Откин усмехнулся ядовито:

– Дебилы… не будут.

– А интеллигенты?

Глава 3

Откин ответил не сразу, Крылов уловил, что тот прислушивается к звукам из соседней комнаты. Да и сам он, если честно, слушал корчмовцев-скифов только наполовину, воображение усердно расшифровывало приглушенные звуки и рисовало самые удивительные картинки.

Похоже, он был не один такой: Раб Божий завозился смущенно, буркнул:

– А что?.. Надо мозги прочистить… э-э… освободить. А то всякая дурь лезет.

Он торопливо исчез. Через распахнутую настежь дверь донесся приглушенный смешок Ольги, сытый и довольный. Впрочем, Раб Божий за собой дверь деликатно прикрыл.

Крылов неспешно вытер рот тыльной стороной ладони, заговорил мягким вкрадчивым голосом:

– Русскую интеллигенцию… в ее нынешнем виде нужно уничтожить как класс еще и потому, что это единственная сила в России, которая никогда и ни при каких обстоятельствах не признавала свою вину, никогда не брала на себя ответственность за те или иные… нехорошие акты, теракты или законы. Русская интеллигенция себя правой считает всегда. Априори. А если и винит вроде бы, то еще больше расхваливая: вот, дескать, наша интеллигентность не позволила нам остановить вовремя наступление большевизма, наше хорошее воспитание не могло противостоять режиму Сталина, и наша терпимость к чужим мнениям позволила в нашей среде жить и действовать всяким там Лысенко, Берии, Шолохову, Маяковскому… То есть мы правы всегда, во всем. Режим не прав всегда, но мы помогать ему не будем исправлять положение в стране и в мире, а только будем поливать грязью, ибо так мы косвенно хвалим и нахваливаем себя… Понятно, что такая интеллигенция абсолютно идентична дебилам. Те передают свой дебилизм через половые акты, через наследственность, а русская интеллигенция – через тусовки. И то и другое – заразно. И то и другое подлежит санации.

Гаврилов кашлянул, напомнил:

– Я понимаю, мы все подсознательно стараемся уклониться от неприятной темы. Это тоже черта чисто русской интеллигенции… Пусть решит кто-то другой! Что все-таки будем делать со стариками? Мы их любим, это наши старики. Мы сами в конце концов станем стариками. Так что даже из простого животного эгоизма мы должны оберегать наших стариков, чтобы потом оберегали нас. К тому же понимаем, что только неблагополучные цивилизации сбрасывали своих стариков со скал, как это делали лица кавказской национальности, оставляли замерзать в лесу, как делали славяне, топили, как делали почти все прибрежные народы… У скифов не было ни скал, ни морей, потому они просто рубили своим старикам головы. Это в нашем обществе не пройдет… Точнее, это начнется, когда все рухнет, когда население озвереет и будет драться за последний кусок хлеба, когда будут умирать от голода не только старики, но и дети, женщины и все те, кто не смог озвереть. Но что делать сейчас?

Крылов пожал плечами:

– Не вяжется с современными моральными установками? Тем хуже для этих установок. Просто объявим их устаревшими. Все видят, что в самом деле устарели, все смутно недовольны, но как выбраться из тупика псевдогуманизма, не знают. Мы, скифы, дадим новые установки! Новые и в то же время освященные, так сказать, веками и даже тысячелетиями нашей великой истории скифского народа. Великого скифского народа!

Откин спросил настороженно:

– Какие моральные установки?.. Ты знаешь, с этим надо осторожно.

– Они освящены веками, – ответил Крылов, усмехнувшись. – Это со скифского времени пришли моральные установки, запечатленные в поговорках и пословицах: женских могил нет в поле, мужчина в постели не умирает… и так далее, у одного Даля можешь нарыть десятки. Еще не понял? Надо воспеть героический уход из жизни. Надо славить тех, кто сумел уйти из жизни добровольно, выполнив свое предначертание и ощутив приближение немощи. Создать моду на красивую смерть в старости!

– Но это противоречит христианским…

Гаврилов оборвал себя на полуслове. Владимир-2 сказал задумчиво:

– А что? Крылов прав. У нас будет своя религия. Та, прежняя, но чуточку адаптированная к современности… А что? Разве христианство не адаптировалось? Ведь по христианству все науки – богомерзкие, женщины должны ходить только в платках… Скифы поклонялись Мечу, то была героическая религия. Жить нужно было сурово и красиво, умирать тоже красиво, а не на больничной койке, когда ходишь под себя, а санитарки тебя тайком проклинают и ждут не дождутся, когда же издохнешь…

Откин сказал воспрянувшим голосом:

– Ага, понятненько. Я, значит, пороюсь в словаре Даля. Попробую нарыть этих героических поговорок! А то все чаще теперь слышишь: не будь героем, оно тебе надо, плюй на все и береги здоровье…

– А я песни, – сказал Ласьков. – У меня, помню, на двух дисках попадалось что-то из старого.

– Сборники «Песни наших дедов»? – спросил Откин саркастически.

– «Лучшие песни тысячелетия», – ответил Ласьков уязвленно. – Ну как? А из коллекции твоих дисков ни одна песня не доживет до конца недели.

Явилась Кунигуда, сменила тарелки, в большую вазу насыпала соленых орешков. Оглянулась на распахнутую дверь – видно на ложе распластавшуюся как камбала Ольгу, сказала со смешком:

– Хорошо летчику, прилетает на аэродром, а там его девушка ждет! Хорошо машинисту: приезжает на вокзал, а там его девушка ждет. Хорошо моряку – приплывает в порт, а его там девушка ждет! Плохо только девушке: то на аэродром, то на вокзал, то в порт… Но кому-то повезло: все собрались в одной квартире.

На сайте бушевала буря на скифскую тему. Лилия сбивалась с ног, пришлось добавить еще два форума, по темам. На скифов неожиданно возникла мода, на московских улицах среди молодежных банд рокеров и байкеров появились и крутые ребята с надписями на майках: «Да, скифы – мы!» Их сторонились даже блатные: скифы оказались без тормозов вовсе.

Но его мысли все возвращались к Яне. Он никогда не спрашивал ничего об Алексее, хотя, как понимал с жутким холодком сладкого отвращения, Яна ответила бы честно и просто, как все, что она говорила и делала. И рассказала бы все с подробностями.

Крылов ощутил, что он все еще чуточку отстает от стремительно нарастающего раскрепощения нравов. Может быть, потому, что он все-таки технарь, а Яна из гуманитариев, что во все времена отличались свободой нравов, а за ними покорно шло все остальное человечество.

Да, он знал, что редкий начальник не попользуется своей смазливенькой подчиненной, но Яна в прошлый визит с простодушием деревенской дурочки преспокойно рассказала, что, когда пришлось устраиваться в местную кунгурскую газетку, пришлось отсосать у всех мужчин, начиная с главного и кончая грузчиками. И что в любое время ставили и пользовали, пока поднималась по служебной лестнице. И что служебная лестница в первую очередь дает возможность отсекать всех тех, кто оказывается ниже. В конце концов стала замглавного, и уже только тот ее мог пользовать «по праву», остальных отшвыривала одним презрительным взглядом… Не потому даже, что неприятные – мужчины как мужчины, а просто на фиг ей это нужно, лишние… не то чтобы даже хлопоты, а так – лишние движения.

Крылов перевел тогда было дух, главный редактор – это все-таки не вся редакционная кодла, но Яна без паузы сообщила, что рамки той газетки стали узки, она перешла в издание покрупнее, с большим тиражом, что выходит на хорошей офсетной бумаге, с глянцевой обложкой, и ее отделения уже есть в шести крупных городах страны…

Он стиснул челюсти, смолчал. Мелькнула мысль, что неплохо бы самому стать главным, иметь свою газету – роскошную, на офсете! – и тогда бы никто другой…

Но тут же вспомнил, что даже в Кунгуре она брала интервью у различных деятелей, начиная от мелких политиков – к крупным ходят рангом повыше – и кончая вожаками мелких банд. Как-то без стеснения упомянула, что для того, чтобы разговорить одного хмурого деятеля, отсосала у него, после чего он расслабился и выложил ей на два интервью, на редакционной планерке материал отметили как удачный.

– А, черт, – пробормотал вслух, – не газету бы… А если газету, то главредом ее! Чтобы на интервью других, а сама только по телефону да по Интернету…

И тут же пришла отрезвляющая мысль, что, для того чтобы ее сделать главредом, надо иметь газету в собственности. Но чтобы иметь газету в собственности, кем надо быть самому?

Из комнаты донесся скрипучий голос:

– Ты мне, Костик?

– Спи, – крикнул Крылов раздраженно. То дед не слышит, когда орешь прямо в ухо, то улавливает, едва пошлепаешь губами. – Это я с зелеными человечками разговариваю!

– А-а-а, тогда ладно, – ответил дед. – Если устанешь их ловить, позови. Помогу.

Затихло, а его мысли снова вернулись к Яне. Он зло пинал себя ногами, обзывал червяком и всякими дурными словами, бросал в грязь и топтал, как нечто совсем уж ненавистное и мерзкое, но устыживался ненадолго, тут же ловил себя на постыдном перелопачивании последнего свидания.

Она спит с Алексеем! Не просто позволяет себя пользовать во всех вариантах, как позволила ему, даже сама пошла навстречу, а спит с ним, кладет голову ему на грудь, обхватывает рукой за шею, закидывает на него ногу во сне.

Спит – это важнее, интимнее, чем простой коитус. Правда, у нее в Москве нет где жить, но могла бы и с ним, вот в его комнате. Дед в одной, они – в другой. Но ей это и в голову не приходит. Почему? Да потому, что Алексей в ее глазах явно сильнее. Они только языками чешут о древнем величии скифов, по-детски грозятся восстановить державу скифов… ха-ха!.. а вот Алексей действует сильно и напористо.

Партию зарегистрировал, активную агитацию ведет, уже дает интервью… вернее, сам умеет найти концы, чтобы это свое интервью навязать и проследить еще, чтобы интервью появилось в печати. А вот он все еще хлебалом щелкает, мечтает… интеллигент российский, что ни говори о разрыве с этой гребаной российскостью, тем более – с интеллигентностью.

Поймал себя на том, что старается доказать, будто им движет простейшее мужское самолюбие, выросшее из собственнического инстинкта самца. Дескать, еще чуть – и сам бы бросил, а то и мог бы отдать, подарить, а то и просто забыть о ней за кучей дел, дела-то непростые, непростые! – но вот так позволить у себя отнять, ощутить себя перед другим самцом слабее в самом древнем и мощном из чувств… нет, никогда!

Да, когда тебя пинком с работы, когда лопается банк с твоими деньгами, бомжи спалят дачу, предаст самый верный друг – эти потери несравнимы с той, когда у тебя уводят женщину. На все вроде бы есть причины: инфляция, сокращение мест, криминал, но когда уводят женщину, то этим другой самец демонстрирует свое преимущество над тобой. Самым наглядным и неприкрытым образом. И самым обидным. Оскорбительным. Нет, даже оскорбляющим.

На кухне заскрипело, это дед поднялся из кресла. Слышно было, как пошла вода из крана. Крылов прислушался, вон звякнул стакан, еще чуть… ага, журчание прекратилось. Уже два раза дед забывал закрывать кран. Правда, Крылов тоже забывает иногда, но это он, у него это от заморочек, а у деда может быть от склероза…

Он поморщился, в голову настойчиво пихались гадкие слова насчет старческого маразма, у деда не может быть маразма, он орел, мужчина, такие мрут на бегу, на лету… но в сознании глубоко сидело знание, что прадедушка умирал прикованный к постели, ходил под себя, и так продолжалось четыре долгих года, а бабушка умерла совсем недавно, всего три года тому, тоже было нелегко…

Он зябко передернул плечами. Хотя забота о последних месяцах умирающей легла не на его плечи, но запах лекарств, мочи и экскрементов преследовал еще с полгода, хотя квартиру после этого дезинфицировали, сделали косметический ремонт, заново наклеили обои, но, судя по въевшемуся в стены запаху, надо было бы заменить и штукатурку.

Или поменяться квартирами, подумал он. Но тут же мелькнула мысль, что поменяет скорее всего шило на мыло. Найдется такой же, кто не захочет жить в квартире, где умерли его старики и где все пропитано запахом их смерти…

Дед сидел с листками в руках. Щурился, далеко отводил руку, шевелил губами. На газовой плите готовится закипеть чайник, а на столе уже две большие чашки. Крылов заглянул: в одной чаю почти ложечка, в другой – несколько крупинок. И без сахара.

– Дед, – сказал он ласково, – тебе со сливками?

Дед отмахнулся:

– Тебе мало, что я кофе пью со сливками?.. Еще и чаю вкус портить.

– Врач сказал, что тебе и чай только со сливками!

– Врач, – сказал дед презрительно. – Что врачи понимают… Человек – это пока еще тайна. Ты мне другое скажи. Ваше общество, как я понимаю, разрослось, разрослось… Уже и серьезные люди обращают внимание?

Крылов снял чайник, горячая пузыристая струя дугой ударила в чашку. Забурлило, а когда он наливал в чашку деду, в его чашке по самые края колыхалась, быстро успокаиваясь, коричневая ноздреватая масса, похожая на торф.

– Обращают, – ответил он. Из груди рвался ликующий вопль, что еще как обращают, но с суровым дедом старался держаться так же красиво и мужественно, как со всеми держался дед. – Мы ломим, гнутся шведы!

– А кто шведы?

– А все, кто не скифы, – ответил он, не задумываясь.

– И русские?

– И они тоже. Дед, русские – это не нация, а название косоруких неудачников. Им прилепили все грехи, какие только можно придумать, как мы сейчас чукчам присобачиваем известный менталитет, французам – бабничество, а итальянцам – болтливость и многодетность. Хуже того, что русские с этим согласились и сами на всех перекрестках повторяют о своей косорукости, тупости, лени, неумении отличить правую руку от левой. Если нет возможности с этой дурью бороться, переубеждать весь народ, что он-де не такой, то проще из этого народа выйти. И сразу стать другим.

Дед смотрел поверх чашки чая. Взгляд из-под набрякших век стал острым.

– Многие так и делают, – заметил он. – Бегут во всякие там французы, американцы.

Крылов отпил чай, переждал, пока горячая струйка растворится в пересохшей за ночь глотке.

– Там свои проблемы, – ответил он наконец. – Кто бежит в американскость или европейскость, бежит из простого огня на склад горючего, где уже начинается пожар. Он еще не виден, но там скоро грохнет так, что Россия покажется огоньком в камине… Это всеобщее довольство и стремление нигде пальчик не прищемить обойдется дорого. Дороже, чем нам строительство коммунизма! Нужно начинать с нового народа, дед.

– С нуля?

– Дед, – удивился Крылов, – где ты видишь нуль? Мы – хитрые! Мы везде берем лучшее, объявляем своим, давно утерянным. Или украденным. Мы только возвращаем себе свои ценности!

Дед хмыкнул, не ответил. Крылов заглянул через край листа, поинтересовался:

– Наши правила?.. Что-нибудь заинтересовало?

Дед смолчал снова. Веки на миг приспустились, поднялась дряблая рука, смахнула слезу, в последнее время левый глаз часто слезится без всякой причины, но когда открыл глаза, Крылов видел, с каким напряженным вниманием дед читает, читает…