Текст книги "Мегамир"

Автор книги: Юрий Никитин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

ГЛАВА 9

По ту сторону тоже темнели колодцы, пахло гнилью, сыростью. Гладкие стены шахт уходили вертикально вниз в непроглядную темноту. Енисеев встал у края пня, на далекой земле виднелся широкий вал остро пахнущих опилок. Среди темно-коричневых, покрытых слизью, желтели свежие. Значит, где-то в пне сохранился участок, еще не изъеденный гнилью. И значит еще, что в том участке трудятся совсем другие звери.

На пне в щелях и впадинах темнели поленья опилок. Одна такая куча шевельнулась, проседая под собственным весом, и Дмитрий с Сашей, хотя вроде бы смотрели в другие стороны, мгновенно оказались рядом с Енисеевым. Оба ствола подозрительно уставились в подозрительное место, а их пальцы на спусковых скобах побелели от напряжения.

Енисеев даже не повернул головы. Если убрать эту гору, где самые мелкие из опилок с толстое полено, откроется шахта. Там массивный, как танк, жук-дровосек кормой выталкивает наружу очередную порцию опилок. Жук, несмотря на размеры и мощнейшие челюсти, жует только древесину, Кольцову повредить такой не мог…

Саша старалась ходить только впереди Енисеева, упреждая желания ценного работника. Ценного работника такая опека раздражала, он двигался хаотично, полагаясь на интуицию, вслушивался в запахи, всматривался в такое, куда Саша не повела бы и бровью. Прыгающая в поле зрения раскоряченная фигура с угрожающе выставленным перед собой бластером отвлекала, заставляла пугливо дергаться, он поворачивался в другую сторону, но через мгновение бравая десантница уже героически закрывала его собственным телом, а его задумчивый взор, устремленный вдаль, упирался в ее тугие ягодицы.

Зато Дмитрий солидно сидел на самой верхушке гребня. Бластер подозрительно мирно лежал на коленях. Десантник обозревал неровное плато спокойно. Дернулся в сторону, когда опасно близко проползло серенькое с поблескивающей горбатой спиной. Енисеев увидел только быстрый рывок, на солнце блеснуло, и Дмитрий снова возник на том же месте, бластер по-прежнему на коленях, но в руках десантник держал продолговатый коричневый батон.

Саша крикнула:

– Дима, ты опять за свое?

– Я есть хочу, – ответил Дмитрий. Его руки уже раскрывали батон, это оказалась коробка с белыми продолговатыми яйцами. – Я диетами себя не морю.

– Ты только что ел!

– Да? Гм, я уже забыл…

– Ты забываешь про обед раньше, чем смахнешь крошки с лица.

– Ну, съеденный обед принадлежит истории, а я смотрю с надеждой в светлое…

Дальше Енисеев не расслышал, рот Дмитрия был уже набит, щеки оттопыривались, как у хомяка, возвращающегося с хлебного поля.

Минут сорок Енисеев затратил, пока исходил и избегал верхушку пня, наконец с сомнением заглянул в темнеющие норы. Рядом моментально возникла раскоряченная фигура, Саша отважно прикрыла растяпу-мирмеколога от возможной опасности, глаз ее бластера заглянул в нору раньше всех.

Енисеев отодвинулся, осторожно выглянул за край деревянного плато. Они на большой высоте, что уже не пугает. Далекий вал опилок расплывается, только на ближайшие два-три десятка шагов четко видны продолговатые борозды, чернеющие тоннели. Жилище короедов, что обитают не в стволе, а под корой. У жуков сегрегация: одни селятся лишь под корой, другие – в ветвях, третьи – в стволах. Вдобавок короед, житель подножья, никогда не поднимается к середине, но и житель вершинки не опустится вниз… Да, еще жуки нижнего этажа отличаются агрессивностью. Они единственные, кто может постоять за себя. Научились отбиваться от муравьев? Не случилось ли с Никитой казуса с муравьиным запахом?

– Никита не ходил к лазиусам?

– Ни разу, – отпарировала Саша. – А что?

– Да так… Предположение.

Он вернулся на середину плато, Саша как верный пес бегала вокруг и заглядывала в хмурое лицо ценного охраняемого объекта. Енисеев присел на корточки возле круглой вертикальной шахты. В отличие от остальных, снизу тянет не гнилью, а смолистыми опилками. Угадывается какая-то жизнь…

Сверху послышался встревоженный голос Дмитрия:

– Енисеев! Собираешься вниз? Ну и отчаюга…

Саша присела с другой стороны. Ее глаза встревоженно обшаривали застывшее в раздумье лицо Енисеева. Девушка не снимала палец со спусковой скобы бластера. Енисеев вздохнул, спрыгнул.

Сзади ахнула Саша, послышался сердитый вопль Дмитрия. Енисеев пролетел три-пять метров, уперся в стенки, легко сделав труднейший для гимнастов азаряновский «крест». Сверху на него обрушилась Саша, сбила. Вместе пролетели еще пару метров, сориентировались, уперлись в стенки и повисли так синхронно, словно тренировались с полгода. Под пальцами было влажно.

– Вы не должны… – гневно выдохнула Саша. – Мы ваша охрана! Отвечаем за вашу безопасность!

Сверху в ярком круге света появилась темная голова:

– Эй вы, жуки! Что-нибудь надо?

– Все в порядке, – ответил Енисеев, морщась: Саша наступила ему на ухо. – Если хочешь, иди вдоль этого тоннеля по внешней стороне пня. Там отдушины, можем общаться.

– Вентиляционные отдушины? – спросил Дмитрий деловито.

– Да, жук отводит избыток влаги. Или отводил.

– Ишь, как йог! Бережет здоровье. А через отдушину пролезу, если понадобится?

– Смотря какую. Только не наткнись на жука. Некоторые умельцы в этих добавочных тоннелях встречаются с новыми самками, пока главная самка сидит в ее основном гареме…

Дмитрий понимающе хохотнул, а Саша сказала ядовито:

– Евхламидий Владимирович, избавьте нас от лекций! Почерпнутых, как я понимаю, из личного опыта общения с зависимыми от вас студентками.

Енисеев соскользнул, касаясь пальцами тонкой пленки слизи. Над головой стучало и звякало – Саша спускалась, держа наготове арсенал.

На стенках мерцала зеленоватым светом не просто слизь, а симбиотические грибы, лакомство личинок жуков. Занимаясь муравьями, занимаешься и их окружением, и у этих жуков Енисеев находил ящички на передке груди, куда они, покидая материнское гнездо, всегда наталкивали запас грибов. На новом месте, выгрызая для потомства галерею, сразу же высаживают на стены споры. Рассаду. Вначале даже поливают, удобряют. Узнай Саша, начнется: высокая цивилизация, другой путь, непостижимая для млекопитающих мудрость жуков…

Чем ниже, тем аромат древесины становился гуще. Наконец в тоннеле стало жарко и влажно, как в бане. Часто в стенах вертикальной шахты мелькали темные круглые отверстия, но только дважды на дальнем конце мелькнул свет. Остальные забиты опилками наглухо, жук держал тут микроклимат, какой изволил.

Саша несколько раз падала Енисееву на голову, извинялась, пробовала держать голос на мужественной ноте:

– Все-таки это не муравейник! Там миллионы умниц, а тут намного проще…

– Почему? – спросил Енисеев.

– Ну, это же ясно!

– Мне, гм… нет.

– Сила за коллективами, – объяснила Саша добросовестно, – а жуки – индивидуалисты…

– Наглые индивидуалисты, – пробормотал Енисеев. – Да, таким коммунизм не построить… Хотя, если честно, у жуков тоже начали образовываться стаи. Когда надо заселять дерево, первые жуки идут на верную гибель! Продырявливают, захлебываются соком, но ослабляют дерево настолько, что вторая волна жуков заселяет ствол без труда. Это уже зачатки общественности! Коллективисты…

Он умолк, насторожился. Дальше внизу явно чувствовалась жизнь. И не просто жизнь, вроде плесени, а сильная, уверенная в собственной силе. Саша опять обрушилась на голову, пробормотала извинения, Енисеев не ответил, девушка тут же протиснулась пониже, полезла впереди. В темноте прозвучал щелчок взводимого курка.

Несколько минут они не двигались, прислушиваясь. Ощущение чужой жизни стало сильнее. Даже Саша уловила ее признаки, судорожно вздохнула, подобрала ноги. Внизу было темно и страшно.

Вдруг тоннель заполнил гулкий мощный голос, эхо в панике заметалось в тесном колодце:

– Енисеев, подержи эту сумасшедшую за руки! Она вот-вот выстрелит!

Саша вскрикнула, Енисеев спросил:

– Ты где?

– Внизу. Вижу вас на фоне голубого неба. Звезд не видно, хотя говорят, что из колодца, из глубокого колодца…

Саша закричала яростно:

– Ты брось эти штучки! Нашел где пугать! А если бы я в самом деле выстрелила?

Голос Дмитрия был полон снисходительного превосходства:

– Во-первых, я вижу каждое ваше движение. Во-вторых, я не в тоннеле, так что мне не свалишься на шею, как ты зачем-то напрыгиваешь на нашего мырмы… мырмю… нашего доктора наук, а это не хвост собачий! Я в боковушке, выглядываю одним глазком.

– Поберегись, – сказал Енисеев.

Он падал довольно долго, наконец из темноты его схватило, притянуло к стене. Сверху привычно упала Саша, стукнула Енисеева по голове набором гранат и стрелкового оружия.

– Соскучился по вас, – объяснил Дмитрий невинно. – Докладываю, снаружи пня никаких признаков. У основания этого объекта бродят целые стада мокриц, блестянок, зеленух и прочих гражданских, но это было и раньше. Не митинг, а так… праздношатающиеся. Бомжи, одним словом.

– Здесь Никиты нет тоже, – ответила Саша.

– Мы его здесь и не ищем, – поправил Енисеев. Он видел их белеющие в темноте лица, объяснил терпеливо: – Мы смотрим на возможность… Ищем опасность. Но здесь безопаснее, чем в московском метро.

– Безопаснее? – ахнула Саша.

– Да. В муравейнике во сто крат труднее и опаснее, но, как только вы научились следовать правилам… В метро за нарушение правил безопасности можно тоже потерять не только рубль на штрафе, но и голову.

Он протиснулся мимо десантников, едва не сорвался во влажные испарения, что поднимались мощно, победно, лишь на самом верху рассеивались по тоннелям и тоннельчикам. Грибки светились совсем слабо, зато боковых норок прибавилось.

Дмитрий догнал, проворчал вполголоса:

– Все время мерещится нечто… У жуков бывают привидения? А то вон чернявое выглянуло… спряталось… Опять выглянуло! Вроде бы как с рогами.

– В вентиляционной трубе пусто?

– Даже клещей не встретил.

– Спустись по маточному ходу, а мы с Сашей посмотрим в соседнем тоннеле. Если ничего не встретишь, встречаемся наверху.

Дмитрий бесстрашно ринулся вниз. Он прыгал от стены к стене, как целлулоидный шарик в трубе. В шахте еще долго металось испуганное эхо.

– Рисковый, – проговорила Саша с досадой. – Не цапнет его кто-нибудь? Будет мчаться на всех парах, а его из темноты – ца-а-ап! Прямо в зубы влетит.

– Дмитрий не промах, – ответил Енисеев, но сам не ощутил в голосе уверенности. – Наша чувствительность обострилась, замечаешь?

Они еще улавливали прыжки Дмитрия, шаги, карабканье, могли назвать ход, где тарзанили совсем недавно.

– Я бы его отыскала легко.

– Слух, как сама понимаешь, ни при чем… По вкусу молекул воздуха?

– Интуиция, – спросила Саша, ее голос в темноте зазвенел. – Шестое чувство? Телепатия?

– Ох, перестань…

Удивляемся, подумал он, что кузнечик чувствует колебания с амплитудой в половину атомного ядра водорода, но здесь мы тоже кузнечики и сверхкузнечики. Кузнечикам и не снилось, как сможем чуять мы, если малость сосредоточимся, подтренируемся…

Он осторожно спускался по цилиндрическому ходу, наполовину одурманенный испарениями. Бетонные кольца такого диаметра видел при прокладке городской канализации, но здесь не мертвый бетон, здесь жизнь на стенках в виде плесени, жизнь копошится в нижних слоях пня, он сам, Евлампий Енисеев, часть жизни огромнейшего организма…

Прыжки Дмитрия слышались отчетливо, хотя его занесло уже бог знает куда. Гнездо строилось так, чтобы короед знал о проказах личинок? Бионикам здесь есть чему учиться, жук совершенствовал акустику миллионы лет.

Чуть повеселел, найдя рациональное объяснение. Непременные в среде полуинтеллигентов разговоры об экстрасенсах вызывали тошноту. Когда-то спорил с ними, доказывал, но скоро сообразил, что имеет дело с верующими на свой лад. А с верующих что возьмешь? Хотя люди они хорошие. Иногда…

Тупик ощутил задолго до того, как уперся в него лбом. Здесь было так жарко и мокро, что Енисеев с удовольствием подумал о собственной предусмотрительности. Точно, в скафандре уже сварился бы!

Саша старательно ощупала влажный ковер грибков. Под ними чувствовались размокшие поленья опилок.

– Глухой номер?

– Вернемся, – предложил Енисеев.

Выбрались через боковой ход, чтобы не проделывать изнурительный путь вверх. В тесном тоннельчике Саша ползла первой, она десантница, а Енисеев, хоть и непосредственное начальство, увы, не профессионал… К тому же – ценный объект, вдобавок – ценная охраняемая единица.

Енисеев спорить не стал, единица так единица, выпал из дерева следом за тоненькой фигуркой крутейшей из женщин, тут же очутились на земле. Саша принялась носиться по кругу, охраняя драгоценную жизнь ученого, а Енисеев сидел мрачный, как грозовая туча. Станция на ошибочном месте, чует это всеми фибрами, но как об этом заикнуться? Коллектив дружно трудится на плоту, не замечая в трудовом энтузиазме, что стремительно приближается к Ниагарскому водопаду… Только он, Евлампий Енисеев, все понимает, но беда в том, что именно он – самый никудышный боец в мире!

Через полчаса сверху спрыгнул светящийся, как привидение, облепленный слизью Дмитрий. Саша его почистила, хотя морщила аристократический носик и даже брезгливо отворачивала голову. Дмитрий был хмурым, насупленным.

– Я ничего не ощутил. А ты?

– И я, – ответил Енисеев. – Если даже парень погиб здесь, то не обитатели пенька этому виной. Нечто другое.

– Что теперь?

– Не знаю, – ответил Енисеев честно.

– Ты наш начальник, – напомнил Дмитрий. – Начальство должно быть энергичным, в слабости не признаваться. Должно призывать «давай-давай», чтобы не успели опомниться, чтобы не раздумывали… Как Мазохин!

Саша сделала молниеносное движение. Ее бластер с гнусным шипением плюнул зарядом клейкой смеси. Жук, что бежал прямо на них, подпрыгнул – клей впечатался в его мандибулы. Дмитрий одобрительно похлопал Сашу по спине, прямой и узкой, с выступающими, как у голодного котенка, позвонками. Десантница гордо улыбнулась, победоносно покосилась на мирмеколога.

Енисеев промолчал, что жук совершенно безобиден. Сообщи сейчас, что убила травоядного, в другой раз не выстрелит и по дракону. Даже у Дмитрия в богатырской груди бьется чувствительное сердце.

– Надо идти, – сказал Енисеев. Он поднялся на ноги. – Пора.

– Куда?

– Кто еще погиб вне Станции?

– Паша. Павел Видак.

– Надо успеть, под листочком ночевать рискованно. Ксерксы, с которыми уже встречались, любят брать спящих… Без погонь, суматохи… Да и не только ксерксы.

ГЛАВА 10

Взлетели, выдерживая тот же этажерочный строй. Дмитрий летел снизу, потом Саша поменялась с ним, ей нравилось сканировать землю. Енисеев летел посередине, он чувствовал себя ломтем дорогой ветчины, зажатой между ломтями простого черного хлеба.

Когда спереди вырастали высокие растения, синхронно поднимались, над полянками так же дружно снижались, не давая стрекозам и другим крылатым хищникам отведать продуктовую новинку.

Енисеев внимание концентрировал на работе с крыльями. Его и так все время дергало, заносило, подбрасывало. Он сперва даже не услышал хриплый вопль Дмитрия. Потом сверху вниз перед ним, как грохочущий болид, мелькнуло тело. Дмитрий несся вниз, как сапсан, бьющий на лету разиню утку. Воздух вокруг него пошел водоворотом, сворачиваясь в суживающуюся воронку. Енисеева закрутило, крылья едва не вылетели из петель.

Далеко внизу, на самой вершине исполинского растения, мелькнул серый мохнатый шар. Енисеев успел рассмотреть бешено дергающиеся толстые шланги когтистых лап.

Он неумело снижался, стараясь идти по воздушному следу Дмитрия. Наконец упал, ломая тонкие, как спички, хрупкие волоски, на мясистый лист. Его протащило ветром, задирая крылья, он успел ухватиться за иззубренный край, повис, раскачиваясь, над бездной. Внизу на черешке стоял на коленях Дмитрий. Ствол бластера направлен вверх, дергается в крепких руках, из черного ствола с хлопками выплевываются длинные злые комки клея. Воздух наполнился озоном. Сгустки клея исчезали в щелях между склеенными листами, там зеленая пещера ходила ходуном, внутри скрипело, будто железом терли по железу.

Енисеев раскачался на руках, разжал пальцы. Его бросило по дуге, он полетел прямо на серое мохнатое тело. Длинные лапы яростно бились, охваченные клейкими нитями. Огромные сдвоенные мандибулы судорожно дергались, а из темной дыры пасти… торчат голые ноги!

Енисеев выдернул из колчана стрелу, обеими руками вонзил в дергающуюся голову. Его отшвырнуло, он слышал хриплый крик, лист задергался, Енисеев распластался, держа руки и ноги крестом, цепляясь за неровности и выпуклости этого шероховатого живого одеяла.

Мелькнули ноги Дмитрия, Енисеев приподнялся, повернув голову. Жвалы паука замерли, окаменели. Дмитрий яростно дергал застывшие как на морозе ноги. Енисеев подбежал, с разбега наткнулся на торчащую из пасти паука окровавленную ступню Саши. Вдвоем торопливо разжали мандибулы, вытащили залитую кровью десантницу. Она была в жидкой слизи, смешанной с ее кровью и кровью паука. Енисеев торопливо снимал слизь, а Дмитрий, сам бледный как мел, с обезумевшими глазами, спешно заливал грудь, шею и обе руки Саши быстросхватывающимся пластиком. Он залил и голову, оставив только лицо, наложил пластиковый корсет на ноги, спину, живот. Правая рука была изувечена, сквозь кровавое месиво выглядывали обломки кости, грудь выглядела продавленной, на губах Саши вздувались кровавые пузыри.

– Сашка… – шептал Дмитрий. Он накладывал второй слой пластика, третий, превращая Сашу в статую. – Что ж ты такая невезучая! В Большом Мире не везло, здесь не везет тоже… Удачливому и черт орехи носит, а тебе…

Енисеев заставил себя всмотреться сквозь прозрачный пластик, не отводить глаза от открытых ран, теперь залитых обеззараживающим клеем. След разжижения все равно будет видно, если паук пустил в ход яд. Пауки-скакуны пользуются им редко, только при схватке с крупными и опасными противниками, но человек хоть и крохотное существо, а неизвестное! Паук мог счесть Сашу опасной…

Лист трясся под их ногами. Енисеев с отвращением оглянулся на бешено бьющегося в клейких путах паука:

– Какие-нибудь противоядия ввел?

– У нас их нет, – ответил Дмитрий посеревшим голосом.

– Эх… Как же здесь без них? Давай скорее на Станцию!

– На Станции тоже нет, – ответил Дмитрий. – Беда, что даже я не смогу лететь с Сашкой! Не вытяну.

– Пешком?

Дмитрий не отвечал, схватил Сашку в охапку – она казалась вмороженной внутри сосульки, Енисеев видел, с какой поспешностью он прыгнул с листа. Порыв ветра смахнул оставленные крылья. Енисеев расстегнул лямку, освобождая ноющие руки, освобожденно кинулся головой вниз. Приближаясь к земле, боковым зрением увидел сверкающие блестки: обрадованный ветер уносил украденные у него крылья.

Внизу шарахнулись в стороны зеленушки. Енисеев в момент приземления сразу с силой оттолкнулся, посылая себя по длинной дуге за Дмитрием, тот уже мчался на пределе видимости, распугивая живность тяжелым дыханием, волнами ярости, отчаяния.

С огромным трудом Енисеев догнал, дальше бежали бок о бок. Дмитрий часто поглядывал на небо, и Енисеев сгибался под грузом вины. Хотя держались в тени, но сухой воздух и быстрый бег высасывают влагу слишком быстро: здесь бы комбинезоны не просто пригодились, в них было бы спасение…

В голове нарастал звон, застучали молотки – первые признаки острого обезвоживания. Сердце колотилось чересчур часто. Он старался не встречаться с Дмитрием взглядом. Комбинезон спас бы не только от обезвоживания… Паук хотя и помял бы, но жутких ран не было бы. Перегнул с отказом от комбинезонов, называя их водолазными скафандрами. Перегнул, следуя дурацкому принципу: чтобы выровнять, надо перегнуть в другую сторону.

Оба выискивали взглядами блестящие на солнце шарики, но утро миновало, роса испарилась, не дождалась. Испарилась, скатилась на землю, выпили жители этого мира. А сейчас жаркое марево, мир накален, песок накален, и даже в тени, где стараются держаться, воздух обжигает. А выскочишь на солнце – как в горящем доме.

Енисеев начал спотыкаться, часто падал. Дмитрий дышал часто широко раскрытым ртом, лицо его стало сухим и серым, как бумажная маска. Лопнула губа, но кровь тут же засохла темно-коричневым клинышком на подбородке.

– Давай я немного понесу…

– Ты себя донеси!

Он ударился головой в ствол, упал, прополз несколько шагов, почти не соображая, где он и что с ним, но Сашу не выпустил, тяжело поднялся, раскачиваясь из стороны в сторону.

Енисеев догнал, схватил за плечо:

– Вверх…

Дмитрий, не слушая, ломился вперед, натыкаясь на стебли. Он шатался под тяжестью Саши, но рук не разомкнул ни разу.

Енисеев потряс его, просипел прямо в ухо:

– Вверх… по стеблю…

Дмитрий помотал головой, по губе потекла новая алая струйка.

– Станция… прямо…

– До Станции сейчас не дойти… Вверх!

Дмитрий на этот раз послушался, как автомат, начал взбираться на ближайший ствол. Сашу удерживал одной рукой, другой цеплялся за упругие волоски, торчащие по всему стеблю. Енисеев часто соскальзывал, нечеловеческими усилиями задерживался то на кончиках пальцев, то буквально зубами, ухватившись за торчащую щетинку.

Солнце просвечивало стену насквозь, раздутые от воды клетки были совсем рядом! Енисеев даже ощущал, как вода, повинуясь осмотическим законам, поднимается вверх, превращаясь из холодной грунтовой в теплую, а потом – на поверхности листьев – в пар. Огромные массы жидкости двигаются в одном направлении с ними, но к ним не пробиться…

Впереди в поле зрения внезапно выпер огромный зеленый шар размером с воздушный мешок братьев Монгольфье. Находился шар не на стволе, а на ветке близ ствола. Енисеев обогнал Дмитрия, показывая дорогу, уткнулся головой в пористую стену. Руки тряслись, глаза стали сухие, как слюда. Вся поверхность дерева искрилась, как в детском калейдоскопе. Дмитрий что-то спросил, Енисеев разевал рот, но пересохшее горло только сипело. В черепе начали рваться бомбочки. Он слышал, что Дмитрий трясет его, но спасительно провалился в небытие.

Дмитрий перехватил бластер удобнее, из приклада выдвинулось острое лезвие. Зеленая ткань шара затрещала, из надреза полезло белесое. Уворачиваясь от брызг, Дмитрий яростно вспарывал межклеточные перекрытия. Сок выбрызгивался, шипел, вздувался ядовито-белесо-зелеными шарами.

Енисеев очнулся – лицо облепила слизь, не давая дышать. Голова трещала, он весь был сказочно мокрым, воздух как в русской бане, такой же влажный и жаркий. Зеленый купол уходит вверх, как в планетарии, вместо звезд так же медленно, как звезды, двигаются стада тлей. Ослабленное стенами солнце заливает этот мир призрачно-зеленым светом. Но всего лишь светом, а не сухим убивающим жаром!

Огромные квадратные клетки темнеют по краям, в середине каждой колыхается темное ядро. Весь галл расчерчен на мелкие ячейки и кажется укрытым маскировочной сетью. В плотном воздухе отражаются тени колыхающихся за галлом листьев. Сгущения воздуха двигаются, как зеленые призраки, меняют форму, размывают на части, трансформируются, и в каждом призраке Енисеев находил что-нибудь знакомое.

Тлей было множество, ближайшие от Енисеева поспешно вытаскивали хоботки, спешили отодвинуться. Стена еще пузырилась, безобразный нарост выпускал зеленые слюни, шипел, пузырился, но сок быстро схватывался, застывал. Пленка уплотнялась, внутри пузырьков быстро появлялись темные жилки, комочки.

Саша лежала в трех шагах, над ней склонилось зеленое чудовище. Оно переворачивало неподвижное тело, рычало, выбирая место, не укрытое пластиковым клеем. Енисеев рванулся к ним, но упал лицом вниз. Ноги были в зеленой застывшей массе. Отчаянно рванулся, забился, начал искать нож. Пальцы скользили по зеленой слизи, покрывшей его с головы до ног. Наконец сообразил, что он тоже сейчас чудовище, страхолюдина что надо.

– Дмитрий, – прохрипел он, с трудом заставляя слушаться голосовые связки. – Сбрось сок, пока не пристыл… Потом придется с мясом…

– Где ты видишь мясо?

Только Саша выглядела чистенькой, как облепленное яичко. К пластику сок не прилипал, а ее лицо Дмитрий наверняка прижимал к груди, когда пролезал в галл.

– Как ты нас протащил? – спросил Енисеев виновато. – Ничего не понимаю.

– Самому бы вспомнить, – буркнул Дмитрий. Голос у него был как у рассохшегося дерева. – Наверное, на инстинктах, как у твоих муравьев. К счастью, двери тут автоматически захлопываются… то бишь зарастают! А то бы весь пар выпустил…

Морщась, он сдирал с себя липкие ленты застывающего сока. Енисеев поспешно обдирал нечаянно приобретенный скафандр, кожу щипало, словно сдирал ее вместе с зелеными потеками. Дмитрий шипел, ругался, наконец решил со злостью:

– Остальное пусть Овсяненко. Хоть с мясом, но там анестезин и прочие чудеса медицины.

Слабый стон заставил его подпрыгнуть. Губы Саши чуть шевельнулись. Лицо ее исхудало, нос заострился, как у покойника.

– Увлажняемся, – сказал Енисеев напряженно, – и делаем бросок до Станции. Тут я ничего не могу, это не озеро. Овсяненко должен получить ее как можно скорее.

Дмитрий, не глядя, сцапал ближайшую тлю. Увлажнив, как велел Енисеев, себя изнутри, вторую безжалостно разорвал над Сашей. Она закашлялась, лицо дернулось, словно хотела вытереть залитое сиропом лицо, но руки были скованы пластиком.

– Будем жить, – определил Дмитрий угрюмо. – Выкарабкаемся… Банька здесь, а? Только жабьего цвета. С детства жаб не люблю.

– При чем здесь жабы? – спросил Енисеев.

– От них бородавки.

Сам он стоял зеленый, в крупных бородавках засохшего сока. Воздух вокруг него ходил темными сгустками. Призраки в зеленых стенах были перенасыщены влагой и сладостью. Галл был молодым, дней двадцать от роду, но стада паслись разновозрастные, двух-трех поколений. Дмитрий, судя по его лицу, начинал догадываться или постигать муравьиным инстинктом удивительное приспособление растений и тлей друг к другу. Будяк дает условия для тлей, сюда ни божьи коровки, ни златоглазки не проберутся, но зато здесь они в изоляции, молодым листикам не вредят… Да и соку пьют намного меньше: здесь и так мокро, сыро.

Если бы Мазохин не был таким твердолобым, подумал Енисеев, сам ужасаясь возникшей идее, Станцию можно упрятать в такой галл! Растение давало бы защиту, сладкие соки, микроклимат, то есть все то, что пока на Станции добывается с трудом, да и то чужими – из Большого Мира – усилиями. А люди бы защищали растение от врагов. Ведь даже тли не просто паразитируют, как закричал бы радетель справедливости, а в уплату снабжают ауксином – растение растет быстрее, обгоняет соседей, первым зацветает, первым засевает окрестности семенами! А остальным, опоздавшим, шиш – места уже заняты…

Енисеев тоже взял молоденькую тлю, напился. Дмитрий нежно вытирал липкий сок с Сашиного лица. Она застонала, приоткрыла глаза. Дмитрий обрадованно сказал бодрым голосом добровольца из ограниченного контингента войск в дружественной стране:

– Держись, все хорошо. Тебя починят, обещаю. Не в таких переделках бывали!

«В таких не бывали, – подумал Енисеев горько. – Здесь мы влипли. По моей дурости влипли. Перегнул, дурак! Решил, что если все знакомо, то и безопасно».

– Где мы… – прошелестел слабый голос. – Здесь странно… и хорошо.

– Хорошо, – согласился Дмитрий. Он осторожно снял пузыри крови с ее губ. – Если тли сами отгрохали эту пещеру, я не удивлюсь. Конечно, разум, как говорит Енисеев, ни при чем, все дело в простейших инстинктах! Но, скажу вам, инстинкты – это уже кое-что!

Енисеев показал зубы в усталой усмешке. Саша через некоторое время снова вынырнула из забытья, проговорила с закрытыми глазами:

– Ксеркса в генералы… Морозов и то лишь полковник… Надо стукнуть куда следует…

– Спи-спи, – Дмитрий нежно погладил ее по щеке. – Енисеев, что делать дальше?

– Двинемся к Станции. До нее далеко?

– С полчаса хорошего бега. Но теперь добежим. Даже если по солнцу.

Саша сказала тихим, как ветерок, голосом:

– Ребята, я ничего не слышу… Только вижу, губами шлепаете… Я оглохла?