Текст книги "Изгой"

Автор книги: Юрий Никитин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Но что... с ним? Он умер?

– Умер, – ответил чародей неохотно. Он вскинул глаза, тут же опустил, не мог смотреть на отчаянноелицо госпожи, развел руками: – Что я могу? Я только показал, что произойдет.

– Нет! – сказала она яростно. – Этому нужно помешать! Вы заметили, где это происходило? Я могу нарисовать эту стену, на ней еще две такие странные фигуры из темного камня...

Юноша вскочил, стул под ним опрокинулся, но поднимать не стал, метнулся зачем-то к окну, словно хотел свистом позвать коня, опомнился, вернулся, лицо виноватое и отчаянное. Губы дрожали, в глазах мольба.

– Что мы можем сделать? Что нужно сделать?

Чародей ответил измученно:

– Госпожа... молодой господин, вы не поняли. Это для нас будущее... но не для богов. Для них нет ни будущего, ни прошлого, ни настоящего. То, что для нас только произойдет завтра или через сто лет, для них уже произошло!.. Потому будущее и есть неизменно, неизменяемо, как и прошлое... понимаете? Потому что в будущем это уже все произошло. Нас просто несет по реке времени, как по любой другой реке... и те села, которые открываются за поворотами, уже существуют... даже если мы их не видим... или увидим через год...

Тяжелую тишину нарушало только его прерывистое хриплое дыхание да лязг зубов, пил он часто и много. Юноша снова наполнил для чародея кубок, а потом придвинул ближе кувшин с вином.

– Я успел увидеть женщину, – произнес он медленно. – Волосы черные, как агат, лицо бледное, но я еще не видел такой ослепляюще холодной красоты... И еще, мама... Она очень похожа на того второго, который ехал с этим Олегом. Помнишь, молодой с черными как смоль волосами?.. Так вот эта женщина показывала пальцем, на нем блестело зеленое кольцо...

Чародей увидел устремленные на него взоры. Пожал плечами, голос был сухой и треснутый, как перекалив-шийся на огне горшок:

– Я никого не старался запомнить. Если бы знал!.. Да и зачем?.. Все уже свершилось. Свершилось, хотя для нас, смертных, это еще впереди. Но оно свершилось... Но если хотите, я узнал там только одного человека.

– Кого?

– Рядом с той женщиной, я ее не знаю, стояла другая. Ростом меньше, не такая красивая, менее яркая, да и одета проще... Но мне ли, чародею, не узнать одну из самых сильных колдуний! Поговаривают, что она входит в некий тайный совет самых могучих чародеев, что правят миром... Конечно, это все враки, но то, что я видел могущественную Хакаму, – голову на отрез, что это она!

Женщина в волнении встала, заходила по комнате. Юноша, которому ее голова едва доходила до середины груди, поспешно сел, чтобы не столкнуться с миниатюрной матерью. Она металась по комнате, как быстрый огонек пламени, руки ее заламывались, она вскрикивала голос ломался от плача, затем вдруг остановилась, повернулась к ним:

– Это неспроста!.. Мы можем узнать, где это произойдёт. Ты, мой сын, узнал чародейку Миш, чей сын сейчас едет с Олегом. Ты, чародей, узнал Хакаму, что, по слухам, никогда не покидает свою зачарованную башню. Я запомнила место, где... где это... произойдет. Как только эти две ужасные женщины сойдутся, мы будем знать, что вот уже началось, уже близко... Пусть наши люди отыщут ту стену с двумя львами из темного камня... у левого льва отби-то правое ухо, пусть там разобьют лагерь...

Чародей сказал устало:

– Госпожа... Я устал повторять, что сделанное невозможно сделать несделанным. Этого не могут даже боги. Но даже то, что ты говоришь... немыслимо. Ни один правитель не позволит, чтобы в его земли въехали вооруженные чужаки, да еще встали лагерем!

Она кивнула:

– Ты прав. Но трое-четверо странников, у которых под одеждой будет оружие, могут пройти везде.

– И что они могут?

– Они будут знать, за кем следить. Как только те трое приблизятся, они на них бросятся. Главное, успеть отвлечь хоть на миг! А там остальные подоспеют. И Олег будет спасен.

Чародей устало промолчал. Юноша подошел к матери, она снова сидела в кресле, но теперь еще меньше ростом, печальная, с тоскующими глазами, похожая на затравленного лисенка.

– Мама, – сказал он тихо, однако голос прозвучал твердо, – позволь, я поеду сам. Она отшатнулась:

Ты? Ни за что!

Мама, почему?

– У меня ничего больше не осталось, – ответила она с отчаянием. – А если что случится еще и с тобой? Нет-нет, тебя я не отпущу. Ни за что!

– Мама, – произнес он ласково, – я люблю тебя, мама. Я же вижу, как ты тревожишься за него! Ты все эти годы тратила, чтобы найти колдунов, которые могли бы помочь смотреть за ним. Ты живешь им, мама! Но я хочу это сделать не только для тебя, но и... для себя. Я ведь тоже, мама, хочу его не только отыскать, но... мама, я ведь и его люблю! Даже если бы он не был моим отцом, я бы полюбил его уже за то, что ты о нем так говоришь, так на него смотришь...

Она молчала, на ее лице было страдание, в глазах стояла боль. Но молчала. Юноша подошел, тихо и нежно обнял.

Глава 21

Колонны красных муравьев настолько слаженно текли к высокой каменной башне, что Россохе показались свежими потоками крови. Солнце блестит на их отполированных панцирях, но еще сильнее сверкает на крупинках золота в их жвалах. Все исчезают в норах вблизи башни, находя свои пути в подвалы, а навстречу выскакивают такие же быстрые, загадочные и молчаливые, уже без ноши, торопливо и целеустремленно мчатся к глубинным золотым копям.

Конь начал упираться, Россоха пытался заставить подойти ближе, но конь трясся всем телом, упирался, опускался задом к самой земле. Хотя, по словам Хакамы, муравьи не обратят на него внимания, даже если на них наступит, но сейчас, когда дождик тю-тю, могут и заметить, еще как заметить... И все-таки ясно видно одно преимущество, что сохранила Хакама и после окончания магического дождя: муравьи по-прежнему носят ей золото. А золото – могучая магия в мире, лишенном магии.

Поколебавшись, он сполз на землю. Конь опасливо отступил подальше от красного шелестящего потока. Россоха постоял, держась за седло. За дорогу колени застыли, в лодыжках только сейчас началось покалывание, кровь с трудом пробивается в онемевшие части тела. Ездить верхом отвык настолько, то эта поездка не только отняла силы, но едва не вытряхнула душу. А ведь совсем недавно мог силой двух-трех слов перенестись через половину мира, из своей горной пещеры ступить прямо на вершину этой башни, где всегда вечные огни, тройной магический щит, где уютно и защищенно...

Он нащупал кольцо на среднем пальце. Рубин легонько кольнул, узнавая, распухшие пальцы противились, кольцо провернулось с трудом, защемив кожу. По телу прошла легкая дрожь, на миг закружилась голова, а перед глазами вспыхнули и пронеслись звездным дождем искры, но через мгновение мышцы налились силой, а он ощутил себя свежим и отдохнувшим.

Муравьи, толкаясь и даже взбираясь один другому на спины, бегут строго по своим невидимым дорожкам, как будто тем, кто сделает шаг в сторону, грозит наказание или вечный позор. Россоха забросил поводья на седло, конь не уйдет, выпрямил спину уже без всякого труда, кости даже не заскрипели. Воздух пропитан запахом муравьиной кислоты, и чем ближе к башне, тем этот запах сильнее, ядовитее, острее.

Но он сделал только пару шагов, как замер, а рука взметнулась козырьком к глазам, защищая от солнца. С другой стороны к башне несется облачко желтой пыли, вот уже вынырнула повозка, запряженная четверкой коней...

Взмыленные кони остановились прямо перед входом в башню. Возница держал поводья натянутыми, оглянулся. Повозка зашаталась, колеса едва держат, из-за полога выглянуло круглое лицо с выпученными, как у лягушки, глазами.

– Уже? – спросил он неприятным квакающим голосом. – Что за мучения... О, Россоха! Дорогой Россоха, ты давно здесь?

– Только что явился, – сообщил Россоха без тени приязни.

– Я тоже точно к сроку, – сообщил Ковакко с гордостью. – Признайся, нелегко было рассчитать? Если честно, то я еще утром мог быть тут. Но подождал, чтобы быть точным...

Кряхтя, он выбрался, неимоверно толстый, жирный, с отвисающим животом. Был он в теплой одежде, а когда говорил, изо рта вырывались клубы пара, словно на морозном воздухе. Россохе почудилась быстро тающая изморозь на оглоблях, а верх повозки поблескивал, будто там быстро исчезал ледок.

– Да, теперь трудно быть точным, – сказал Россоха тоскливо.

– Как давно тебя не видел, Россоха!.. – сообщил Ковакко. – Как там наша дорогая Хакама?

– Еще не видел, – ответил Россоха. – Сам только что...

– Ты в вихре?

– Нет.

– На птице Стратим?

– Да нет же...

– Тогда на драконе?

Россоха морщился, глаза смотрели поверх головы болотного колдуна, поймали в синем небе темную точку. Похоже, она медленно перемещается по небу в их сторону, ныряет в облака, исчезает, а когда появляется, то уже вдвое больше, ближе, крупнее.

– На драконе кто-то другой, – сказал он. – Видишь, вон летит? Я же просто на коне.

– Неужто верхом? – изумился Ковакко.

– Верхом.

– Как герой, – сказал Ковакко, и нельзя было понять, оскорбление или похвала. Он тоже всмотрелся в небо. – Это или Беркут... или...

– Боровик, – предположил Россоха. – Он любит всех земноводных.

– Нет, Беркут, – сказал Ковакко решительно. – Земноводные – все мои. Давай об заклад?

– Не хочу, – отказался Россоха. – Ты жульничаешь! Но все-таки это Боровик.

– Беркут!

Темная точка превратилась в крохотного дракона. Тот почти не махал крыльями, а растопырил и скользил по невидимой дуге, как по очень пологому склону снежной горки. Увеличивался, разрастался, уже видна вытянутая голова с узким гребнем на затылке, блеснули и погасли искры на кончиках крыльев.

– Беркут! – вскрикнул довольно Ковакко. – Я ж сказал. Беркут!.. Никудышный из тебя предсказатель, Россоха. Да и маг ты, надо признать, слабенький...

Он злорадно захохотал. Дракон сделал над башней круг, начал снижаться, выставил перед собой короткие толстые лапы, а крылья отставил почти ребром. На Россоху и Ковакко ударило ветром, дракон пробежал немного и плюхнулся на брюхо.

Беркут ловко снял с гребня ременную петлю, обоим магам он показался еще больше растолстевшим, обрюзгшим, неуклюже съехал по толстому боку на землю. Рожа была довольная, надменная, а голос пророкотал привычно гулко и покровительственно:

– Пришли встречать сильнейшего?.. Хвалю. Всем по прянику!

Он захохотал, пошел к ним, огромный и массивный как ходячая скала. Дракон за его спиной не улетел, получив свободу, а остался лежать, распластавшись, как большая рыба на берегу. Бока сильно и часто раздувались при каждом вздохе, из ноздрей выбивались струйки горячего пара. Муравьи, разметанные драконьими крыльями, рассерженно помчались на врага, начали впиваться в щели между чешуйками. Дракон от наслаждения пустил слюни и закрыл глаза.

Короед и Боровик прибыли настолько слаженно, что Россоха заподозрил и этих... в преднамеренной точности. Словно прятались неподалеку, чтобы явиться в последнюю минуту. Посмотрел на Ковакко, болотный колдун презрительно щурился.

– Мир всем, – сказал Короед поспешно. – Всем-всем! Даже тем, с кем еще не дрался.

Боровик холодно поклонился. Он сдал больше других, седые волосы на глазах покидают голову, огромный череп бесстыдно светит розовым, словно голое тело. Лицо в глубоких морщинах, только спину все еще ухитряется держать прямо.

– Все здесь? – удивился он. – А что не заходите?

– Тебя вышли встречать, – ответил Беркут саркастически.

Огромная дверь башни распахнулась. На пороге, подсвеченная сзади оранжевыми огнями, стояла Хакама. Все такая же миниатюрная, с мальчишечьей прической и тонкой фигурой подростка. Лицо ее оставалось в тени, Россоха не мог определить, намного ли постарела волшебница за эти годы, хотя вряд ли постарела вообще, это ему как-то все равно, а она все силы направит, чтобы выискивать волшебные свойства, удерживающие молодость.

Наконец, дав насладиться созерцанием себя, она сделала шаг к ним навстречу. Солнечный свет пал на ее лицо, почти такое же моложавое и приветливое, как и двадцать лет тому... но все же каждый увидел глубокую сеть мелких морщин, слегка обвисшие щеки, складки на шее. Ее темные глаза быстро и цепко схватили лица всех пятерых мужчин. Сильнейшие чародеи, члены Совета Семерых Тайных правителей, сейчас выглядят усталыми, а кое-кто и вовсе измученным. Привыкшие повелевать стихиями, сейчас растеряв исполинскую силу магов, они сгрудились, как овцы, тихие, переговариваются слабыми потрясенными голосами.

Она через силу улыбнулась, сказала весело:

– А они, как мальчишки, сплетничают!..

Беркут хмыкнул, согласился:

– Да нет, замышляем... Только в детстве замышляли груши своровать в чужом саду, а сейчас прикидываем, сколько золота натаскали твои муравьи в подвалы...

– А какой магией ты это делаешь? – поддержал Ковакко.

Хакама сказала сладким голосом:

– Это давно не магия... Сперва в самом деле была магия, но муравьи обучаются быстро. Теперь у них это просто привычка.

– Тогда подумай, – предостерег Беркут, – как их отучить от этой привычки! А то засыплют и тебя.

Она расхохоталась, прекрасно зная, что ее голос и смех остаются такими же музыкальными, чарующими, нестареющими. Чародеи как будто в самом деле чуть приободрились, начали смотреть не так затравленно.

– Дорогие друзья, – произнесла Хакама сладким голосом, – мы так давно не собирались вместе... Дорогой Беркут, ты выглядишь великолепно! Ни один орел не сравнится с тобой гордой статью!.. Милый Ковакко, в твоих глазах все та же мудрость, которая так меня восхищала!.. Россоха, ты прибыл первым, а тебе дальше всех... признайся, ты сохранил свою силу чародея? Милый Короед, ты все так же силен и молод!.. А у Боровика сила плещет из ушей...

Ей отвечали с принужденными улыбками, а потом и в самом деле оттаяли, повеселели, приободрились. Хакама за эти годы, правда, постарела, но не так уж, как превратилась бы в старуху любая простолюдинка. Все так же держится как юноша, волосы острижены так коротко, что невозможно ухватиться, в то время как у всех мужчин лежат на плечах, а у Ковакко так и вовсе на спине, а глаза ее все такие же улыбчивые, голос сладкий и задорный разом.

Ковакко сразу заявил сварливо:

– Хакама! Надеюсь, ты приглашала всех так настой-чиво действительно по очень важному делу. Я истратил последние капли мощи, чтобы добраться... Обратно поползу на четвереньках.

Боровик сказал язвительно:

– Я разрешу держаться за хвост моего осла.

– Ты приехал на осле? – удивился Ковакко.

– Нет, уеду. Если здесь сам не стану ослом. Хакама повела рукой в сторону входа. Глаза ее улыба-лись, а музыкальный голос стал совсем сладким и привет-ливым, как бывает приветливой в знойный день крона огромного дерева с широко распростертыми ветвями.

– Заходите!.. Прошу!.. Всем-всем бесконечно рада! Они проходили мимо, улыбались, она с кем обнималась, с кем обменивалась заговорщицкой улыбкой. Беркута шутливо ткнула кулаком в могучую грудь, Россохе поклонилась, и все входили в заново перестроенный зал уже обласканные, довольные, подбодрившиеся.

Россоха видел, как Боровик потрогал амулет на шее, губы слегка шевельнулись, и сразу длинная бесформенная одежда исчезла, сменившись костюмом почти воина, плотно облегающим его коренастую сильную фигуру.

Зал без окон, так и должно быть, это башня, раньше все было наверху, но теперь не всяк сумеет подняться по ступенькам на такую высоту, но десяток светильников дают ровный яркий свет. Даже Ковакко, у которого глаза слабоваты, довольно огляделся, даже не щурится.

Все рассаживались медленно, неспешно. Так это выглядело, неспешно, хотя на самом деле, мелькнула мысль в голове Хакамы, каждый не доверяет даже чужой мебели, уж очень привыкли к той, что возникала по их желанию. Беда сильных магов! Беда в том, что все их желания исполнялись слишком легко и быстро. А теперь окружающий мир кажется вовсе враждебным...

Наконец расположились, смотрят на нее выжидательно. Ковакко, Боровик, Россоха, Короед, даже всегда подчеркивающий независимость Беркут. Все сидят, кто где считает для себя удобным или престижным, смотрят. Тем самым отдают ей инициативу. А кто владеет инициативой, тот уже хозяин положения. Хотя некоторое время придется затратить, чтобы это дошло до всех.

– Я пригласила вас, – сказала она музыкальным голосом, в последний момент успев проглотить слово «собрала», что наверняка задело бы самолюбие Беркута и Короеда, – потому что мир изменился... Не в лучшее время для нас. Нам нужно как можно скорее... и правильнее, решить, что нам предпринять в этих изменившихся условиях.

Ковакко и Россоха слушали вежливо, а Беркут, что развалился, как ленивый кот на лежанке, буркнул:

– Что предпринять, что предпринять... Учиться сапоги шить! Кто способен учиться, конечно. Остальным – огороды копать.

Ковакко поморщился. Беркут говорит слишком громко, словно простолюдин перекрикивается с заблудившейся овцой, сказал тихо:

– Магическая мощь уходит из мира. Неизвестно, сколько это будет продолжаться... Может иссякнуть вся, но могут остаться какие-то капли.

Беркут буркнул:

– Что капли? Мы привыкли к рекам. С волшебниками покончено. Останутся какие-нибудь мелкие деревенские колдуны... Привороты-отвороты, порча скота... На это и капели хватит.

– А мы?

– А мы исчезнем, – ответил Беркут с раздражением. – Превратимся в сапожников или огородников. Ты не пробовал вкус репы, выращенной своими руками?

– Не повезло, – ответил Ковакко саркастически.

– Мне тоже. Но скоро нам повезет! Еще как повезет. Хакама похлопала ладошкой по столу. Чародеи умолкли, повернули головы.

– У нас остались знания, – напомнила она. – Мы почти двадцать лет были властелинами мира! Нам ли вот так взять и отступить?.. Мы знаем все тайны, мы знаем секреты всех властелинов и правителей, все тайные ходы-выходы из дворцов, знаем, сколько у кого в казне. Умный человек этими знаниями может воспользоваться так, как будто и не терял магической мощи!.. Подумайте над этим. Мы не только можем, но и должны оставаться Семерыми Тайными, что властвуют над миром. А мои подвалы с золотым песком?

Она впилась в их лица, стараясь заметить, кто как среагирует на ее нарочитую замену «правят» на «властвуют». Создатель Совета Семерых, Олег Богоборец, настаивал и утвердил формулу, что они правят народами кротко и мудро, пресекая в корне войны, помогая с дождем во время засух, насаждая в мире миролюбие и хорошие нравы. Сами же должны довольствоваться лишь тайной властью, никогда не выказывая ее явно, не создавая себе громадных дворцов, выставленных напоказ... Но что за удовольствие от власти, если она не сможет ее демонстрировать покорным и устрашенным толпам?

На их лицах не заметила неудовольствия. Наоборот, она сказала более привычное для них, привыкших именно властвовать. Властвовать в течение очень многих лет, а то и столетий, а двадцать лет нового правления для них – единый миг.

Беркут с удовольствием потянулся, суставы захрустели. Острые глаза смотрели из-под нависших бровей пристально, с затаенной насмешкой.

– Ты права, Хакама, – сказал он. – Условия изменились, но не изменились мы. Совет Семерых должен существовать! Я уверен, будь Богоборец здесь, он бы одобрил наше решение.

По залу прокатился шорох голосов. Хакама натянуто улыбнулась, попыталась пробиться мыслью сквозь защиту Беркута, но ударилась о стену. Ей почудился злорадный смешок.

Глава 22

Беркут смотрел с затаенной насмешкой. Она не могла понять, насколько он был искренним, когда поддержал Богоборца при создании Совета. То ли всерьез, что маловероятно, это с его-то мощью и нежеланием с кем-либо считаться, то ли особая хитрость, рассчитанная на много ходов вперед ситуация... Если это так, его можно осторожно привлекать в союзники, а не просто в исполнители.

– Одобрил бы, – ответила она с натянутой улыбкой. – Все, что на благо, он бы одобрил. Ковакко спросил с интересом:

Кстати, а что с ним? Где он? Я не видел его уже несколько лет.

И я, – ответил Короед.

– И я хотел бы увидеть, – добавил Россоха. – В трудное время он должен быть здесь, не находите ли?

Хакама встрепенулась. Россоха сказал нужные слова, которые она готовилась сказать сама, но это сразу бы выставило ее противником Главы Совета Семерых Тайных.

– Великий мастер Россоха прав, – сказала она громко, и все умолкли, повернулись к ней. – Вот Россоха полагает, что основатель Совета Семерых Тайных Властелинов Мира в этот трудный час испытаний должен быть здесь, с нами. Я не знаю, где он: в хранилище знаний, в старинной библиотеке или в заведении с продажными девками. Все может быть, мы, могучие маги, так же поддаемся унынию, разочарованию, как и простые люди. И так же иной раз опускаемся на дно. Повторяю, я не знаю, где Богоборец! Может быть, он в библиотеке. Но нам все равно: в библиотеке он или в корчме! В этот трудный час он не с нами. И потому будем решать без него.

Короед спросил несколько растерянно:

– Шестеро голосов? Но это же значит, что нарушается... нарушается сама структура!

Беркут сказал с двусмысленной улыбкой:

– А какая разница – шесть или семь? Правда, при семи голосовать проще. Ладно, потом можно принять еще одного.

Боровик сказал, загораясь:

– А вообще, можно расширить Совет и до девяти! Хакама помнила, что у него два сына, довольно сильные, хоть и туповатые маги, но сказать ничего не успела, вмешался Короед:

– Если уж и менять, то только в другую сторону. Если кто из нас когда-либо умрет или погибнет, то предлагаю сохранять Совет в прежнем составе. Новичков не брать!

Тоже понятно, подумала Хакама. Этот самый молодой, если не считать самого Богоборца. Здоровье отменное надеется пережить всех и остаться единственным правителем мира. Какие все простые, ее муравьи намного сложнее и непредсказуемее,

– Мы сохраняем Совет, – сказала она властно, – но мы не можем забыть, как он создавался! Вы помните?

Только Россоха не изменился в лице, взор его оставался ясен. Беркут побагровел, Ковакко раздраженно заёрзал, не хотел вспоминать свой позор. Боровик и Короед опустили взгляды.

– Зачем вспоминать, – сказал, наконец, Беркут досадливо. – Мы приняли этот Совет. Нам понравилось, разве не так? Власть наша усилилась...

Хакама возразила:

– Усилилась? Всего лишь ее границы стали шире. Но я не властна теперь над своими подданными так, как было раньше. А это, думаю, задевает не только меня.

По лицам было видно, что задевает всех. Беркут все же сказал прямо:

– Но расширение власти дало нам больше. Не знаю, что лучше: абсолютная власть над одним крохотным племенем или же ограниченная власть над всем миром? Мне больше нравится направлять пути целых народов, чем сажать на колья непокорных в одной-единственной долине.

Хакама сказала с усмешкой:

– А почему: или – или? Беркут насупился:

– Не понял?

– Повторяю, почему надо выбирать? Почему мы не можем точно так же править всем белым светом, как раньше правили своими малыми землями?

Беркут смотрел пристально. Снова ей почудилось, что он знает больше, чем говорит. Нечто держит за спиной.

– Скажи яснее, – попросил он.

Она чувствовала холодок опасности, но сказала отчетливо:

– Богоборец не показывался уже несколько лет. Похоже, что-то его не устраивает в самом Совете... но что, он сам не знает. Во всяком случае, мы уже давно работаем без него. И что же? Да ничего. Ничего не изменится, если он не появится вообще! Мы все так же сможем работать, только у нас будут руки развязаны.

Она осеклась, но слова уже сказаны, все притихли, зыркают друг на друга исподтишка, молчат. Да, создание Совета Семерых Тайных покончило с распрями между чародеями, но все помнят прежние жестокие схватки, а многолетняя виртуозная борьба Россохи и Беркута вообще вошла в легенды.

Короед завозился, сказал нерешительно:

– Но что будет, если Богоборец вернется?

Беркут сказал при полном молчании остальных:

– Да ничего. Он один из нас. Его место остается за ним. Но я согласен с Хакамой: пора нам несколько вернуть наши позиции... которые были утеряны. Утеряны при формировании Совета. Полагаю, что если проголосуем теперь, то большинство голосов...

Россоха вскочил:

– Погодите!.. Именно эти вопросы нельзя пересматривать! Это же основа нашей работы.

– Пересматривать можно все, – громыхнул Беркут немедленно, словно все время помнил про их старую вражду. – Только стоит ли?.. Хакама права в другом: роль Богоборца все еще чересчур... чересчур. Он один из нас, так он говорит, и мы так говорим, но все по-мним, что он нас согнал в этот Совет, как стадо баранов, огромной дубиной!

Россоха возразил:

– Ты считаешь, что Совет Семерых – плохо?

– Это прекрасно, – отпарировал Беркут. – Мне только не нравится, что он согнал нас силой. Я это помню все время! Это грызет мою гордость, как сто тысяч короедов грызут трухлявый пень!

Хакама сдержанно улыбалась. Похоже, Беркут, один из самых сильных и яростных чародеев, на ее стороне. Вернее, на стороне тех, кто желал бы избавиться от тирании того сильного лесного человека, который явился неизвестно откуда, а потом канул неизвестно куда.

Но ненадолго канул, сказало ее сознание. Ненадолго. В твоей тайной комнате есть зеркало, в котором ты постоянно стараешься отыскать его след... А когда находишь, твое золото находит много храбрецов, готовых побороться хоть с Богоборцем, хоть с любым чудовищем.

– И еще одно, – сказала она громко, – но очень важное! Да, мы все потеряли свою мощь... как маги. У нас остались капли... которыми просто пренебрегаем. Чему радоваться в этой ситуации? Да хотя бы тому, что Богоборец потерял ее точно так же, как и мы. Сейчас он не сильнее обыкновенного здорового молодого... или не совсем молодого деревенского парня.

Беркут спросил с интересом:

– Почему деревенского?

– Насколько знаю, он никогда не учился воинским наукам, не умеет владеть мечом, никогда не носил доспехи. И он все-таки очень молод... что его тридцать или сорок лет в сравнении с нашими сотнями? Мы за это время не только многое узнали о людях, но и перепробовали множество занятий, профессий, сменили увлечения десятки раз... Вот Россоха, при всем его смиренном виде, владеет всеми видами оружия лучше, чем любой из героев, потому что когда-то ему нравилось бродить с мечом в мускулистой руке и чистить землю от чудовищ. Но, кроме того, он знает все существующие науки, и эти знания теперь ему нравятся больше надоевших драк с мечами и топорами. Все мы знаем очень много, чего не знает Богоборец!.. А самое главное, за время существования Совета Семерых Тайных мы узнали все тайны всех правителей, знаем все их спрятанные сокровища, знаем где в горах залегает золото или серебро, знаем, где россыпи драгоценных камней, знаем... знаем все, что можно было узнать!.. А вот Богоборец этого не знает. Он искал не знания, а нечто помимо знаний... он даже сам не знает, что он искал.

Короед спросил осторожно:

– Но... не нашел? Хакама фыркнула:

– Как будто такое можно найти!

– Найти можно все...

– Если это зачарованный меч, – отпарировала она, – или сундук с сокровищами!.. Но он искал нечто странное, что заставило бы человека... любого человека!.. и нас в том числе, вести жизнь только праведную, правильную и никогда не совершать нехороших поступков!

Беркут заржал, Хакама очень хорошо скопировала интонацию Богоборца. Остальные колдуны посмеивались тише, но все вздыхали свободнее, плечи расправились. Странен и нелеп человек, который сам себе связывает руки. Человек должен быть свободен в совершении и хороших, и нехороших поступков, ибо сегодня они нехорошие, а завтра уже считаются вообще прекрасными и достойными.

Беркут спросил прямо:

– И что ты предлагаешь?

– Всего лишь отыскать Богоборца, – ответила она осторожно. – Выяснить, не привлекая его внимания, в самом ли деле он потерял, как и мы, мощь чародея...

Одобрительный ропот поддержал ее слова. Все же страшатся, поняла она, что вдруг да у Богоборца каким-то образом сохранилось магии больше. Все помнят ту страшную мощь, что он выявил...

– А потом? – потребовал Россоха.

Хакама всмотрелась в его лицо, чародей чересчур напряжён, этому лучше правды не говорить... да и всем лучше не говорить, не дураки, догадаются. Доскажут мысленно то, что она не досказала.

– Потом попытаться узнать, – продолжила она осторожно, – что он собирается делать... Всегда можно спровоцировать на разговор на постоялом дворе за чашей вина. Если он намерен и дальше скитаться по дорогам и расспрашивать бродяг, как жить правильно, то пусть так и дальше...

– А если он готовится вернуться?

– Тогда сейчас надо подготовить ряд условий, – отрезала она, – за которые будем держаться! Мы сохраняем Совет Семерых, который он создал... но взамен мы обретаем свободу от тех нелепых ограничений, которые он нам поставил! Только и всего.

Колдуны переглядывались, только Ковакко морщился, кряхтел, наконец, сказал с откровенной досадой:

– О чем мы говорим? Разве нам не понятно, что надо делать? Почему таимся друг от друга? Россоха спросил настороженно:

– Ты о чем?

– О том, о чем каждый из нас думает, – отрезал Ковакко. – Мы – чародеи! А этот Богоборец – чужак. Он был чужаком и останется чужаком. Опасным чужаком! Мы воевали друг с другом, верно. Но мы знали, чего друг от друга ожидать. Мы и сейчас, хоть во многом остались врагами, но все равно мы один другому ближе, чем к этому чужаку... который постоянно угрожает нам. Давайте говорить откровенно... Для нас жизнь человеческая ничего не стоит. Не важно чья: жизнь правителя, мага или простолюдина. Так почему бы не воспользоваться ситуацией?

– Что ты предлагаешь?

– Да просто уничтожить эту помеху, – отрезал Ковакко. – Тихо-тихо!.. Я еще не все сказал. Другого случая у нас, может быть, не окажется. А сейчас случай очень удобный. Да, мы все потеряли мощь магов. Но зато нас шестеро, а он – один. У нас вся мощь правителей над правителями, мы можем одним словом двинуть целые армии, заставить переселиться народы, мы можем разослать по всем дорогам вооруженных конников, которые и раньше полагались не на магию, а на свои мечи и копья!.. Что мне нужно доказывать вам полное и абсолютное преимущество человека с мечом над одиноким и безоружным?

Тишина стояла гробовая. Хакаме показалось, что все превратились в камень, даже перестали дышать. Хакама встала, прошлась взад-вперед, нарочито концентрируя внимание на себе, своей фигуре, своих жестах.

Остановилась резко посредине помещения, а когда заговорила негромко, в ее голосе звучала страшная, не человеческая сила:

– Дорогие друзья!.. Не надо прикидываться... не надо недооценивать друг друга. Я думаю даже, что любой из нас сильнее этого Богоборца уже потому, что у нас есть вещи, накопившие магию. У кого-то это скатерть, что в состоянии создать самые изысканные блюда, у кого-то сапоги, в которых можно пробежать за одну ночь от края земли и до края, у кого-то зачарованные доспехи... Я же вижу, что даже сейчас у кого-то кольцо мощи, у кого-то амулет, у кого-то одежда... Все мы держим в тайне, у кого что есть... это прекрасно!