Текст книги "Где лежит море?"

Автор книги: Юрг Шубигер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Печальный ребенок

– Жил на свете один ребенок. И был он печальным. Он лил слезы все дни напролет и даже во сне не переставал плакать. От его слез все делалось мокрым: майка, подушка, книжки, тетрадки… в общем, все.

– Так в чем же дело? Может, у него умерла морская свинка?

– Нет.

– Тогда кошка?

– Тоже нет.

– Собака?

– Вообще-то у него была только золотая рыбка.

– И она не умерла?

– Нет.

– Значит, он хотел еще кого-то, собаку, например, но ему не покупали.

– Да не хотел он никого.

– А его родители? Они его недостаточно любили?

– О нет! Очень любили.

– Может, у него были неприятности в школе?

– Ровно никаких.

– Или он с кем-то поссорился?

– Тоже нет.

– Да господи боже ты мой, тогда почему он такой печальный?

– Вот и мы удивляемся. Но этого никто не знает.

– А он сам?

– Тоже нет. Когда его об этом спрашивают, он вытирает нос и говорит: «Я просто печальный». И принимается плакать дальше. А нам только и остается, что смотреть, как его слезы капают в суп.

– И как же это кончилось?

– Простите?

– Ну кончилось-то это как?

– А это вовсе и не кончалось. И не кончится, никогда.

Яблочные человечки

У одной женщины росла яблоня, на которой было много яблок. Яблоки были желтыми и зелеными и все очень сочными. В самых желтых яблоках жили яблочные человечки. Как-то раз женщина надкусила такое яблоко и почувствовала что-то странное. Она нащупала языком какой-то посторонний предмет и выплюнула его на ковер. Женщина нагнулась и увидела, что это маленький человечек мужского пола, в свитере и джинсах, по размеру не больше червяка, какие иногда водятся во фруктах, и такого же неопределенного цвета. С червяком бы женщина долго не возилась, но вот что делать с яблочным человечком, она не знала.

– Ну, это уж слишком, – сказала женщина.

Тем временем яблочный человечек заполз под шкаф.

– Ну, это уж слишком, – еще раз сказала женщина и повторила эту фразу много раз, причем так громко, что ее вполне можно было услышать и под шкафом.

– Если даже в яблоках теперь селятся люди, то куда, скажите на милость, мы катимся? Почему бы им тогда не жить, например, в грушах, а грушам почему не превратиться в уши? Ведь все что угодно может случиться, если в мире столько нелепицы и совсем не на что положиться!

Яблочный человечек умел говорить, и у него был хороший слух. Он разобрал каждое слово, которое сказала женщина, и прекрасно понял, что эти слова значат.

«А ведь может быть, что нас нет», – подумал яблочный человечек и рассказал об этом своим родственникам.

– Если бы мы были, – говорил он другим таким же человечкам на собрании, – то весь мир бы перевернулся с ног на голову. А пока все остается как есть, нас быть не может.

И яблочные человечки стали жить дальше как жили прежде, а все-таки немножко по-другому. Они жили теперь так, как будто б их и не было. И селились в яблоках, как будто не селились. Они ели яблоки, запивая их яблочным компотом, как будто бы не ели яблок и не пили компот. А все-таки жилось им теперь даже лучше, чем прежде, ведь птиц они могли больше не бояться. Птицы где-то прослышали, что яблочных человечков не существует, а то, чего нет, разве можно есть?

Без ведьмы

В этой истории не появляется ни одной ведьмы, потому что ведьм больше не существует. А если бы в ней все-таки была ведьма, ее бы звали Ирма, и она бы чуть не лопалась от злости. Еще бы в ней были две девочки, обе хорошие-прехорошие – от макушки до пяточек. У них бы были белокурые волосы и голубые глаза, звали бы их Гретель и Гретель. Вместе они были б в два раза сильней и умней, чем та ведьма.

– Но двое против одного – это нечестно, – сказала б одна Гретель другой. – Значит, буду одна я сражаться со старой каргой.

Другой бы Гретель это, конечно, не понравилось.

И тому подобное, и так далее.

Но всего этого в нашей истории нет. А что же в ней есть? Почти ничего. Она похожа на пустынное озеро летом, в шесть утра, когда нет даже ветра. А чтобы история эта сохранялась пустой, за ее пределами придется оставить много всего, не только ведьму и Гретель и Гретель. В истории этой не будет всех старых женщин и всех детей, всех капитанов и всех кораблей, всех моряков и всех мужчин. Останется только шесть утра и озеро летом.

Вилли и Великанша

– Жила как-то одна Великанша.

– И какого же она была роста?

– Как тополь. Ну или почти что как тополь.

– А давно это было?

– Очень! Так давно, что время, с тех пор пролетевшее, нужно было б обозначить более длинным словом.

– И все-таки мы до сих пор знаем, что она жила?

– Да.

– А откуда?

– О ней сложена целая история. Ее рассказал один человек со слов своего знакомого, который видел Великаншу собственными глазами.

– А она сама его видела?

– Нет. То есть вначале нет. А иначе б она его съела, и мы бы о ней ничего не узнали.

– Может быть, она была с закрытыми глазами, может, она просто спала?

– Ой, ну конечно же! Великанша спала. Жила как-то одна Великанша, которая спала. Она лежала в тени от кустиков черники, вытянувшись, как поваленный тополь. Огромная храпящая девица, вся в царапинах, а в ее светлых волосах сидела стая воробьев.

– Как же ее звали?

– Ах, у нее даже имени не было! У нее вообще ничего не было – ни друзей, ни рубашки, ни башмаков. Были только грубая сила да толстая дубина, которой она забивала соседских коров. Но еще у нее были кое-какие мысли.

– Какие такие мысли?

– Это и впрямь интересно, еще бы. Но изо рта Великанши исходили только неясные скрипы и стоны.

– А тот знакомый их слышал?

– То, что он услышал, больше походило на охи и вздохи. То были сны Великанши, и он их невольно подслушал. Но так и не понял, откуда они раздаются, где их источник – в голове или снаружи, в животе или пониже, в гигантских ступнях.

– А потом что было – Великанша проснулась?

– Нет еще, пока что не проснулась. Она спала до тех пор, пока солнце не стало светить ей в глаза. То есть вплоть до вечера. Тень, в которой она пряталась, потихоньку соскользнула и легла рядом с нею, у Великанши в ногах. Великанша огляделась и кивнула тому знакомому, решив, что он часть ее сна. А потом крикнула ему, что уже проснулась и что он может идти.

– Так она его сразу не съела?

– Нет. И потом тоже нет. Вначале она его не съела, потому что сны несъедобны. Ну а потом она его полюбила. «Ты меня любишь?» – спрашивала Великанша. А он отвечал: «Еще бы!» Другой ответ был бы просто опасен. Но он и правда ее полюбил. Ведь от нее исходил такой прекрасный и такой пикантный запах.

– А где же она жила?

– Все думают, что великаны обитают в лесу. Возможно, там бы поселилась и наша Великанша. Но в лесу она без конца цеплялась головой о верхушки деревьев. Поэтому она стала жить в скалах. Вечером, на закате, скалы становились такими же красными, как и она сама.

– Когда двое любят друг друга, то один хочет быть как можно ближе к другому, а другой – к первому. Так же было у Великанши и ее друга, которого звали Вилли. Но самое большее, что он мог, – это обнять ее ногу. Если же Вилли забирался к ней на живот, то чувствовал качку от ее дыхания, и у него начиналась морская болезнь. Они даже ни разу не спали в одной постели. Во-первых, у Великанши и постели-то не было, а во-вторых, со стороны Вилли было бы слишком легкомысленно даже ночью оставаться рядом с нею.

– И где же они спали?

– В одной пещере, на сухих листьях папоротника. У Вилли там была своя ниша.

– Господи, как же тяжело им было!

– Ну, по крайней мере, у Великанши был теперь кто-то, с кем она могла говорить, кто отгонял от нее воробьев. «Причеши меня и поцелуй», – просила Великанша. И Вилли причесывал и целовал. Он каждый день заплетал ей еще одну косу, и за сотню дней было заплетено сто кос. Когда все ее волосы были уложены, Вилли и Великанша пошли вместе погулять. Конечно, они не могли идти в обнимку или под руку, но все-таки они шли вместе, это факт.

– В деревне в самом разгаре был праздник, и все танцевали. Одна бы Великанша туда никогда не отправилась. И теперь ее привыкшее к одиночеству сердце громко билось. Народу было столько, что и яблоку негде было упасть. Впереди шел Вилли. Он помахал Великанше, и та остановилась. Толпа отшатнулась, музыка оборвалась. Вилли встал в центре площади, а подле него стояла Великанша. «Вальс!» – скомандовал Вилли. И музыка снова началась. Великанша лихо отплясывала и от радости громко кричала. На обратном пути они много ссорились.

– Ссорились? Из-за чего?

– Да из-за всего! Сперва из-за этого, затем из-за другого, потом снова из-за этого… Он говорил: нет, она говорила: да, он твердил: нет, она повторяла: да, нет, да, нет, да, нет, да, нет, балда, дылда, балда, дылда, балда, сама ты балда. И они оба замолчали. В груди у Великанши все кипело и ворчало. Когда они вошли в пещеру, Великанша споткнулась и упала. После этого кипение и ворчание прекратились.

В общем, Вилли совсем надоел Великанше. Она это поняла на следующее утро, когда он спал. Он лежал в одежде, закрывая маленькими кулачками лицо. Ее любви как будто не бывало. И она ему так и сказала, как только он проснулся. Но его любовь к ней все еще была огромна и даже стала прочней. Наконец-то он нашел женщину, которая никогда не ныла и от которой так прекрасно и так пикантно пахло. Так что он был не намерен от нее так просто отказаться. И только когда она пригрозила его съесть, он развернулся и ушел.

А кто ушел, того уж нет. И Великанше еще нужно было к этому привыкнуть. У нее по-прежнему не было ни чулок, ни башмаков, ни имени, но зато у нее теперь снова была собственная пещера. Ну и кое-какие мысли, которые шуршали, как фантики от шоколадных конфет. Она думала о своем Вилли, и каждую ночь он приходил к ней во сне. «Причеши меня и поцелуй», – охала и вздыхала Великанша.

– Кто тебе сказал, что ей снилось? Ведь тот знакомый не мог этого знать.

– А я знаю.

– Откуда?

– Всем великаншам снится их возлюбленный, когда он уходит. И с каждым разом он становится все выше и сильней. Так что Вилли уже дорос до груди Великанши, уже доставал ей до кос, которые она теперь заплетала сама.

– А что же сам Вилли? Он писал ей письма?

– Да, каждый день. Но не нашлось такого почтальона, который мог бы эти письма передать. Так что она их так и не прочла.

Я не знаю

В одном городе жил мальчик, который не знал, что перец острый, вода жидкая, трава зеленая, стекло хрупкое, а январь холодный, что в июле часто бывают грозы, что дрова получаются из дерева, а молоко дает корова, что две машины и еще две машины – это четыре машины, а два ореха и еще два ореха – это уже горсть орехов.

– Хочешь кусок пирога? – спросила мама.

– Я не знаю.

– Какая столица у Франции? – спросил учитель.

– Я не знаю.

– Как пройти к вокзалу? – спросил прохожий.

– Я не знаю.

– Ты меня правда любишь? – спросила девушка.

– Я не знаю.

– А что же ты знаешь?

Мальчик, который уже превратился в молодого мужчину, задумался:

– А что же я знаю? Что я действительно знаю?

– Ничего ты не знаешь, – сказала девушка.

И она была права.

– Может, этот мальчик был хотя бы таким же сильным, как медведь? Или таким же смелым, как лев? Может, на его глупой голове росли прекрасные густые волосы? Или он умел плясать вприсядку? Может, он был смешливым?

– Я не знаю.

Спасипо, холосо

– Ты поворачиваешь ко мне свою вытянутую голову, заслышав мои шаги, под твоими черными кожистыми веками два глаза видны. Но ты молчишь.

С этими словами один мальчик каждое утро обращался к своей лошади. Три года подряд.

На четвертый год лошадь спросила:

– А сто я могла пы скасать?

Ее длинный рот произносил все с каким-то иностранным выговором.

– Скажи: Доброе утро! – посоветовал мальчик.

– А это лутсе, тем нитего не скасать?

– Намного лучше.

– Топлое утло! – сказала лошадь.

– Доброе утро! – сказал мальчик. – Как дела?

– Как тела? – повторила лошадь.

– Спасибо, хорошо.

– Спасипо, холосо.

– У тебя все правда хорошо или ты это сказала просто так?

– А откута я могу это уснать?

– Ты это можешь почувствовать.

– Потюствовать?

– Вот именно.

– Та, я могу.

– Ну?

– Спасипо, холосо.

В тот день они больше не разговаривали. Они шли шагом, затем перешли на галоп и вдоль реки поскакали.

На следующее утро лошадь поздоровалась первой:

– Топлое утло, мой мальтик!

– Доброе утро, моя лошадь!

– Как тела?

– Спасибо, хорошо. А у тебя?

– Спасипо, не отень холосо.

– Что случилось?

– Говоление плитиняет мне влет. В голове моей столько мыслей, сто от них мне покоя нет.

– Не волнуйся, – сказал мальчик. – Ты скоро к этому привыкнешь.

И действительно, лошадь вскоре к этому привыкла. Она рассказывала мальчику, как ей живется, и делилась с ним тем, что у нее на душе. Еще лошадь стала кое о чем задумываться. Например, что такое доброе утро, а что такое недоброе утро, и чем они отличаются. Все мысли, приходившие в ее вытянутую голову, превращались в слова, которые выговаривал ее длинный рот. А мальчик ее слушал. Ему пришлись по нраву неторопливый лошадиный говор и странный иностранный выговор. Иногда он спрашивал себя, подходит ли его круглая человеческая голова для того, чтобы понять свою лошадь. И он решил спросить об этом ее саму.

– А откута я могу это уснать? – спросила лошадь.

– Ты это можешь почувствовать.

Лошадь молчала три дня подряд, а потом сказала:

– Спасипо, холосо.

Свинья и Лист бумаги

Один Лист бумаги сидел в ресторане. Одна Свинья зашла в ресторан и подсела к Бумаге. Свинья заказала коньяк, а Лист бумаги заказал кружку браги.

– Солнечно сегодня, – просипела Свинья.

– Вы находите? – удивился Лист.

– А вы что, не находите? – переспросила Свинья, придвигаясь ближе к Листу.

– По-моему, напротив, – не согласился Лист. – Небо затянуто и дует холодный бриз.

Он весь дрожал, и у него была гусиная кожа. «Ну и тоненький же он, бедняжка», – подумала Свинья. И ее юркие голубые глаза принялись рассматривать Лист. Он был не пустой, а с обеих сторон исписан.

– Как жаль, что я не умею читать! – вздохнула Свинья. – А то бы я обязательно узнала, что там на вас написано.

– Да ничего особенного, – отмахнулся Лист.

– Значит, самая обычная история? – предположила Свинья.

– Ну да.

– Наверное, эта история из жизни?

На это Лист не ответил, а только сказал:

– Мне нужно идти.

– А из чьей это жизни, не из нашей ли? – допытывалась Свинья, и ее голос зазвучал намного громче.

– Да, – ответил Лист, а сам глазами стал искать официантку.

– Прочтите первое предложение, – попросила, а может, и пригрозила Свинья. – Только одно предложение, и можете идти.

Лист согласился, и вот что он ответил:

– «Свинья заказала коньяк».

– Как это? – переспросила Свинья.

– «Свинья заказала коньяк», – повторил Лист.

– Ах да, я же сама его заказала! А это что, правда на вас написано? Прямо на вашей коже?

– Ну да.

– А дальше что? Неужели, что Лист бумаги заказал кружку браги?

– Конечно. Именно это на мне дальше и написано.

Между тем свиное рыло придвинулось намного ближе к Листу бумаги и к тому, что на нем написано. Лист же громко звал официантку.

– Читайте дальше, – приказала Свинья.

И Лист подчинился:

– «Солнечно сегодня, – просипела Свинья».

– Я это тоже говорила, да-да! Читайте дальше!!

И Лист стал читать предложение за предложением, пока не дошел до слова «Дальше».

Свинья совсем опьянела и озверела.

– Дальше, дальше! – визжала она. – Мне надо знать, разозлилась ли Свинья?

Но Лист не отвечал.

– Может быть, она его сцапала и сожрала? Читайте же!

Но Лист молчал.

А дальше было вот что:

 
Свинья копытцем – топ,
Сцапала и сожрала Листок.
 

Свинье очень хотелось узнать, было ли в той истории что-нибудь про то, как Свинья съела Лист. Она явственно ощущала всю историю у себя в животе, но вот ответа на свой вопрос так и не смогла получить.

Пришла официантка, и Свинья заплатила за коньяк.

– А где же Лист бумаги? – спросила официантка.

И Свинья заплатила за кружку браги.

Место за соседним столиком было занято пятнистым оленем. Он пил чай с вареньем.

Корова и кислый щавель

– Одна корова близко подружилась с кислым щавелем. У щавеля были широкие глянцевые листья темно-зеленого цвета. Он питал к корове столь нежные чувства, что хотел быть съеденным только ею. Корова же так сильно его полюбила, что потеряла всякий вкус к любой другой траве. Она днями и ночами стерегла свой щавель, чтобы другие коровы к нему и близко не подходили. Их преданная дружба была прекрасна, но, к сожаленью, она была невозможна. Вскоре корова начала худеть и перестала давать молоко. Но что же ей было делать? Ведь съешь она даже самый маленький листик или цветок, она бы изменила щавелю. Ну а если б корова съела сам щавель, она бы потеряла его навеки. Щавель разрастался и хорошел, корова же худела и слабела. Она была уверена, что щавель вот-вот ее разлюбит. В общем, долго так не могло продолжаться. Что-то должно было случиться.

– И что же случилось?

– Корова все худела и худела, а щавель делался все выше и сочней. Вот что случилось.

– Ну а дальше?

– Корова совсем отощала, остались только кожа да кости, а щавель весь налился соком, и его листья заблестели как зеркало.

– Ну а дальше? Дальше-то что было?

– А дальше ничего не было, потому что все закончилось. Корова съела щавель. Он оказался кислым и жестким.

Все или ничего

Когда ему протягивают палец, он требует ладонь. Когда ему дают ладонь, он ждет всю руку. Когда ему дают всю руку, он хочет и другую руку. А если б у кого-то была третья рука, он бы взял и ее.

Когда ему дают палец на ноге, он хочет ступню. Когда ему дают ступню, он не прочь получить всю ногу. Когда ему дают всю ногу, то ему уже подавай другую ногу и живот, и голову, и все остальное.

Но он по-прежнему недоволен и только охает: «Все это для меня слишком много! Даже самый маленький пальчик – это для меня слишком много».

И не берет ничего. А ты стоишь, смотришь на всю эту кучу и думаешь: и куда мне теперь деваться со всем этим добром?

Медвежий год

Зимняя спячка длится так долго, сколько длится зима. А зима бесконечна. В последний раз я видел своего знакомого Медвежонка в ноябре, когда тот еще не спал. Временами я спрашивал себя: а может, зря я сам не сплю? Правда, в хорошие дни мне этот вопрос и в голову не приходил. Например, на Рождество.

Первый теплый денек выдался в начале марта. Я спустился к медвежьей берлоге и постучал. Никто мне не ответил. Я прислушался: внутри раздавалось легкое сопение и тихонько поскрипывали кровати. Медведи не спешили просыпаться.

Когда спустя два дня я пришел сюда снова, рядом с берлогой уже ощущался запах кофе. Дверь мне открыл Медвежонок, который ходил вместе со мной в школу, когда не спал, конечно.

– Заходи, – сказал Медвежонок. – Вот, знакомься, это моя бабушка, это моя мама, а это мой папа.

– Доброе утро, – прорычали медведи.

Они сидели за столом и завтракали. Похоже, за всю зиму они успели позабыть, что мы знакомы.

– А я? – спросила Малютка-медведь.

Она лежала под столом, то и дело переползая от одной ножки стола к другой.

– Это моя сестренка, – сказал Медвежонок.

– А это наш стол, за которым мы завтракаем, – добавила Бабушка-медведь.

– Очень приятно, – сказал я.

– Взаимно, – улыбнулась Мама-медведь.

Медвежонок придвинул мне стул и поставил еще одну тарелку. Я сел за стол и принялся есть, так же громко чавкая, как и медведи.

– Ну, – проговорил я с набитым ртом, – как у вас прошла зима?

– Было так темно, хоть глаз выколи, – сказала Мама.

– Это у нас просто глаза были закрыты, – вставил Медвежонок, оторвавшись от своей миски.

– Что ты имеешь в виду? – переспросила Мама-медведь.

– Что темно было не потому, что зима темная, а потому, что мы спали, – пояснил Медвежонок.

Из-под стола послышался голос Малютки:

– Зимняя спячка, зимняя спячка…

Это она так тренировалась выговаривать эти слова.

Бабушка-медведь задрала кверху свой черный нос и запела:

 
Зимняя скачка, зимняя скачка,
Лошадка бежит за упряжкой собачьей…
 

Когда она закончила, Мама-медведь повернулась ко мне мордочкой и спросила:

– Ну, как там дела в школе?

– Все как обычно, – сказал я.

Тут вдруг заговорил Папа-медведь, который сам никогда не ходил в школу:

– Что значит «как дела»? Все знают, что в школе есть учитель, который излагает тему и задает вопросы ученикам. А ученики должны на эти вопросы ответить, в соответствии с тем, что им изложил учитель.

Мы с Медвежонком переглянулись и слегка улыбнулись. У меня с собой были учебники и тетрадки, так что я мог показать Медвежонку, что мы прошли за зиму. Не так-то и много. Таблицу умножения, парочку трудных случаев в орфографии (например, почему в слове медведь на конце пишется д, а в слове реветь – т), откуда берется снег и как разные животные проводят зиму.

Медвежонку не терпелось все увидеть самому – он сунул нос в мои учебники и тут же посадил огромную кляксу на странице, где говорилось о перелетных птицах.

– А мне снился снег, – вдруг сказал он.

– И какой же он? – спросила Бабушка-медведь.

– Он все собою покрывает.

– Правильно, правильно, – прорычала Бабушка-медведь. – Он похож на белый мех.

Тут я как раз нашел нужную мне страницу и стал читать:

– Бурый медведь – один из самых крупных хищников Европы. Его вес колеблется от 150 до 250 килограммов. Наиболее крупные особи могут достигать 350 килограммов. Длина взрослого медведя составляет два метра и более. В период зимней спячки температура тела бурого медведя снижается, сердце бьется реже.

– Поразительно, ну просто поразительно, – пробормотал Папа-медведь.

Мама-медведь тихонько кивнула.

– А я все это проспал! – воскликнул Медвежонок.

– Один из самых крупных хищников Европы… – завороженно повторил Папа.

Я стал читать дальше:

– При ходьбе медведь переваливается с боку на бок, так как поочередно передвигает обе левые и обе правые лапы. В этом он похож на верблюда.

Мама-медведь фыркнула. Сравнение с верблюдом ей не очень-то понравилось. А Папа принялся расхаживать по берлоге. Следом за ним бежал Медвежонок. Они пытались проверить на деле, как они ходят. Сначала две левые лапы, потом две правые, левые, правые, левые… Но тут лапы у них совсем заплелись, и, чтобы обрести равновесие, Папа с Медвежонком плюхнулись на пол. И, уже сидя на полу, стали наблюдать за Малюткой, которая ловко переставляла попеременно правые и левые лапы.

– А у меня получается! – гордо сказала она.

В следующий раз я пришел к медведям в последнее воскресенье перед летними каникулами и застал их всех на улице перед берлогой.

– Добрый день, – поздоровался я.

– Рады вас видеть, молодой человек, – сказала Мама-медведь, улыбаясь во всю пасть.

А Бабушка-медведь запела:

 
Молодой человек и малютка-зверек
Носились утро напролет,
Носились вдоль и поперек,
Но человек уж взвел курок —
Медведем был ведь тот зверек.
 

Мама-медведь тихонько подпевала. А потом спросила:

– Мы когда-нибудь встречались? Ты пахнешь как один одноклассник нашего Медвежонка. Довольно смышленый малый, надо сказать.

– Так это он и есть, – буркнул Медвежонок.

– А я так и подумала, – сказала Мама, внимательно меня разглядывая.

У меня с собой был подарок для Малютки: маленькая кукла в красной юбочке и крошечных черных ботинках. Я решил, что если мне нравится играть с плюшевыми мишками, то медведице должна понравиться кукла, похожая на девочку. Но я до сих пор не знаю, правда ли она ей понравилась. Малютка протянула свои лапы, схватила куклу, обнюхала ее и куда-то утащила. Через некоторое время она прибежала снова, но уже без куклы.

– Наверное, уже хорошенько ее припрятала, – сказал Папа.

Мы сели в тени небольшого холмика и стали смотреть по сторонам. Высоко в небе плыло облачко, которое постепенно становилось все меньше и меньше, пока совсем не растаяло, как сахар в воде. Внизу виднелась дорога, а по ней одна за другой ехали машины. Их окна поблескивали на солнце.

– Ну, что у вас новенького? – спросил я.

Лучшего вопроса я пока что не придумал.

Папа-медведь поднял лапу вверх и показал на небо.

– Вот, например, солнце, – сказал он.

– Солнце? – переспросил я.

– Но оно там было и вчера, и позавчера… – удивился Медвежонок. – И вообще, оно есть всегда, когда хорошая погода.

– И что с того? – буркнула Мама.

– А то, что если что-то так часто появляется, то это никакая не новость, – объяснил Медвежонок. – К тому же солнце – одна из самых старых вещей на свете, как же оно может быть новым? Это же очевидно!

Папа кивнул. Но Мама кивать не стала.

– Вы что это тоже в школе проходили? – спросила она.

А Бабушка-медведь пропела:

 
Новый и старый,
взрослый и малый,
слабый и сильный,
мед и малина.
 

Папа задумался.

– Мы называем какую-нибудь вещь новой, если она для нас новая, – чуть погодя сказал он. – Вот друг Медвежонка для нас новый человек, сегодня солнечно, и это для нас тоже новость.

– И еще какая! – поддакнула Мама-медведь.

Малютка, которая снова держала в зубах свою куклу (она уже успела ее откуда-то притащить), вынула ее изо рта, положила рядом с собой на травку и спросила:

– А я? Я для вас тоже новость?

– Пожалуй, – улыбнулась Мама. – В каком-то смысле она для нас тоже новенькая, – пояснила Мама, обращаясь к нам. – Ведь она совсем недавно родилась.

Малютка уселась рядом со своей куклой, но даже не посмотрела в ее сторону. Может, она ее побаивалась или злилась за что-нибудь. Но один раз она все-таки повернула к кукле свою мордочку и спросила:

– А ты почему не разговариваешь?

И тут же сама ответила тоненьким кукольным голоском:

– Потому что я еще маленькая.

А потом добавила уже своим обычным голосом:

– Ну, тогда понятно.

Перед уходом я сфотографировал все медвежье семейство.

В последний раз я был у медведей осенью. С тех пор я их больше не видел. Мы сидели рядом со входом в берлогу, а в воздухе кружили сухие листья.

– Мне опять снился снег, – сказал Медвежонок.

– И какой же он? – спросила Бабушка.

– Он падает и падает, – сказал Медвежонок. – Вот и все.

– Но ведь это и есть самое главное, – сказала Бабушка.

– Снег белый, это тоже не надо забывать, – сказал Папа и зевнул.

– Он белоснежный, – подтвердила мама. – Иначе б его не было видно. Зимой ведь такая темень, хоть глаз выколи.

– А я? Я тоже белая? – влезла Малютка.

– Ты – нет, – сказал Медвежонок.

Малютка обиженно вскочила на задние лапки.

– Зато ты бурая, – стал утешать ее Папа.

– А я не хочу быть бурой! – захныкала Малютка, которая вообще-то уже не была такой маленькой.

– Мы все бурые, – примирительно сказала Мама.

А Бабушка добавила:

– Белыми бывают лошадки.

И она запела:

 
Зимняя скачка, зимняя скачка,
Лошадка бежит за упряжкой собачьей.
Лошадка гарцует и ржет на снежке,
Вот так же урчит у меня в животе.
 

И Бабушка тяжело вздохнула, ведь к зиме ей пришлось накопить порядочно жиру. Рядом с Бабушкой сидела Малютка, а рядом с Малюткой – кукла, которая успела потерять свои черные ботиночки. Юбки на ней тоже не было. К тому же кукла теперь была такая же бурая, как и ее хозяйка. Белыми оставались только белки глаз.

Я еще раз сфотографировал всех медведей. Мы немножко помолчали, а потом заговорил Медвежонок:

– Интересно, что я на этот раз просплю? – задумчиво произнес он.

Он думал о предстоящей зиме. Я тоже.

Медвежонок явно загрустил. Грусть у медведя сопутствует усталости, которую он ощущает перед зимней спячкой. А у людей грусть – предвестник расставаний.

– Я тебе все расскажу и покажу, как только ты проснешься, – пообещал я.

– Может, на этот раз вы будете изучать жизнь рыб, которые живут подо льдом, – предположила Мама.

– Или жизнь людей, которые бодрствуют всю зиму, чтобы встретить Деда Мороза и покататься на лыжах, – сказал Папа.

– От людей столько шуму, – вздохнула Мама. – И пахнет от них странно, а от некоторых вообще воняет. Они мчатся взад-вперед на своих машинах и поездах, как будто быстро – это всегда лучше, чем медленно.

– И ходят только на задних лапах, – подхватил Папа-медведь. – А передние, которыми они размахивают, называют руками. Еще они делают кучу всяких вещей, а потом живут среди них, как будто вещь – это член семьи.

Тут Папа остановился, чтобы почесаться.

– Они могут снимать с себя одни шкурки и надевать другие, – продолжил Папа. – Еще они, как и мы, любят мед и листья салата. Правда, мы их больше любим с улитками.

Все немножко помолчали, а потом Мама сказала:

– Но главное, что люди повсюду суют свой нос.

Прошло уже шестьдесят три дня с тех пор, как медведи заснули. Рядом с моей кроватью висит фотография, а на ней – все медвежье семейство. На меня с этой фотографии смотрят десять медвежьих глаз. И два кукольных. Для моих двух человеческих глаз это даже многовато.

– А ты не знаешь какой-нибудь истории, в которой бы говорилось о сне? Например, как кто-то плыл всю ночь на кровати, как на корабле?

– Нет, не знаю.

– А я знаю.

– Ну и какую?

– Историю эту нельзя рассказать. А если начнешь, сразу уснешь.

– А если послушаешь?

– Уснешь тут же.