Текст книги "Семь верст до небес"
Автор книги: Юлия Туманова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Если кажется, нужно что? Вот то-то и оно.
И все-таки она иногда забывала, что рано или поздно придется возвращаться и привыкать к двум тарелкам на столе, к пустым полкам в шкафу, к свободному пространству в постели.
Можно было рассказать об этом подруге и остаться в ее доме на всю жизнь.
Очень конструктивная идея.
Как странно и страшно думать, что собственная квартира – обожаемая до последнего гвоздика! – кажется теперь отвратительной.
Если кажется, то что?..
* * *
Он торчит здесь уже вторую неделю и будет торчать еще неизвестно сколько! Вся жизнь коту под хвост! Все планы в тартарары!
Ха-ха, он прячется под юбкой у бабы! Бабы, доступной любому, у кого в кошельке завалялась лишняя сотня баксов. Подумать только!
Он хрюкнул в стакан, едва не расплескав водку.
Очень смешно, очень.
Аж в голове трещит от хохота! Или это похмелье?!
А как все здорово начиналось!.. Он все время смаковал эти воспоминания и кусал губы в бессильной злости, оттого что не может их вернуть. Наверное, он отдал бы все на свете – а что у него есть-то?! – чтобы отыграть назад. И провести свою партию совсем иначе, и получить все, что заслужил и о чем так долго мечтал!
Может, зря он испугался?
Может быть, стоило подчиниться правилам игры, не валять дурака, не паниковать раньше времени… Ага, и ждать пули в затылок. Или, в лучшем случае, щелчка наручников.
Нет, он все сделал правильно. По крайней мере, он жив и здоров, и пока никто не собирается упечь его за решетку.
Те бравые ребята, что остановили его у вокзальной кассы, вряд ли подсуетились бы, если бы он оказался под колпаком. Им-то плевать. Их интересовало только одно – «Русский дом». Все, что происходит и будет там происходить. Все, чем дышит Кирилл Иванович Панин, будь он трижды неладен!
Вот кто их по-настоящему волнует!
Он подчинился, куда ему было деваться в самом деле! Не вырываться же силой! Они проводили его до дома, не считая нужным теперь устраивать банальную слежку.
И всю дорогу Балашов обдумывал план побега. И мало-помалу его возмущение сдувалось, словно мыльный пузырь. Остался только страх. Страх, который подзуживал и сбивал с ног четкой формулировкой: «Тебе некуда деваться!».
Почему? Да потому! С чего он взял, что можно вот так просто смыться и жить себе припеваючи в каком-нибудь тихом городишке? Кто ж его отпустит?
С другой стороны, не станут же они нести круглосуточное дежурство на вокзалах!
Однако на прощание конвоиры подтвердили его опасения, весьма убедительно объяснив, что скрываться от них бесполезно. Они всего-навсего назвали фамилию. Балашов наконец-то узнал, кому обязан честью, и это было последним, сокрушительным ударом. Подобной информацией не делятся просто так, и он почувствовал себя приговоренным. Пока им нужны его услуги, он будет в безопасности, но как только именитый заказчик разделается с Паниным, надобность в Балашове отпадет. Вряд ли на прощание его благословят и помашут белым платочком. Как говорится в таких случаях в детективных сериалах: «Он слишком много знал!»
Все, финиш.
Оказавшись дома, он уселся в углу прихожей и стал думать. Алены с Ташкой не было, хоть на том спасибо. Но ничего спасительного в голову не приходило.
Из города они его не выпустят, это как пить дать!
И напрасно убеждать их, что он станет держать язык за зубами и вообще будет вести себя, как паинька. Это все равно, что со стенкой разговаривать. Как они там сказали? «Вы еще не выполнили свою работу!» Вероятно, хлопотно найти еще одного такого же придурка, готового подставлять свою задницу. Козлом отпущения выбрали Балашова и не позволят ему ни на йоту отступить от этой роли!
Он застонал от отчаяния. Согласиться на их условия – значит лишь отсрочить приговор. Пытаться бежать – значит получить свою пулю прямо сейчас.
Просто так, в качестве порицания за неоконченную работу!
Его затошнило и, поднявшись, он едва добежал до туалета.
Страшно было, как никогда в жизни.
Однако уже через некоторое время Алексей полностью успокоился. Он умел убеждать себя в чем угодно. Ему легко удавалось закрывать глаза на очевидное. Так он сделал и на этот раз.
Почему сразу – пулю?!
Они его просто пугают, вот и все. Не станут они заморачиваться из-за какого там риэлтора! И потом, он же может вернуть им гонорар. Послать, блин, по почте, и всех делов!
Эти мысли – абсурдные, трусливые, – помогли ему взять себя в руки.
У него не было другого выхода, кроме как поверить в них и действовать соответственно.
К приходу жены он выглядел спокойным, уверенным в себе человеком и был очень деловит.
Конечно, никаких денег возвращать он не станет. И в офис не пойдет, это точно. Он просто уползет на дно и станет выжидать. Жаль упущенных возможностей, ох, как жаль, однако своя шкура дороже трехуровневого коттеджа на берегу Суры.
На полученный гонорар вполне можно безбедно существовать некоторое время. И на постой у Беллочки хватит. Там его никто искать не станет, уж точно. В «Тарханах» их, конечно, видели вдвоем, но это ничего не значит. Она для них случайная шлюха, которую он снял на выходные. Найти ее не проблема, но только пока она сама в стадии поиска очередного богатого папика. А Балашов с удовольствием возьмет ее на содержание, избавив от надобности высиживать клиентов по кабакам.
Абонент временно недоступен.
И на-ка, выкуси!
Ободряя себя подобными мыслями, он улегся в постель, решив выспаться хорошенько до вечера, когда в темноте можно будет прошмыгнуть мимо «охраны». Если таковая имеется.
Когда он проснулся, Алена сидела в кресле с вязанием. Вот об этом он не подумал. Забыл. Объясняться с женой не было никакого желания.
Даже не поужинав, он стал собирать вещи. Стараясь не смотреть ей в глаза, бросил какие-то пустые, ненужные слова. Зачем-то пообещал звонить.
Всем существом он был уже далеко отсюда, судорожно решая, как поступить, если обнаружится слежка. Слава Богу, ее не оказалось! Во всяком случае, до сих пор его не нашли.
А может быть, уже и не ищут?! И можно выйти из подполья и начать жить в свое удовольствие?
Черт, никто ведь не придет и перемирие не объявит! Собственное бессилие раздражало невероятно, и оставалось только накачиваться водкой, чтобы хоть немного скрасить бессмысленное ожидание свободы.
Хм, вместо муниципальной тюрьмы он заимел свою личную, домашнюю камеру. Как же так вышло?!
* * *
Все прошло нормально, и она даже не побледнела, войдя следом за Ташкой в коридор. По крайней мере, отражение в зеркале выглядело вполне нормально.
Все бы ничего, только зачем-то пришел новый день. Зачем, зачем?
Она привыкнет, конечно. Это неизбежно – привыкание. Сначала надо научиться не замечать, не ставить на стол три тарелки, не ждать скрежета ключа в замке. Потом – не вспоминать.
Наука трудная, кто ж спорит. Словно бы она всю жизнь была левшой, а теперь вынуждена писать правой рукой. Постоянно одергивать себя и следить, чтобы левая ни в коем случае не бралась за карандаш.
Утром в понедельник Ташка спросила вдруг, почему не звонит Балашов.
Вы, говорит, что, так серьезно поругались?
Алена посмотрела на нее с удивлением. Разве Ташка не знает? Разве она ей не сказала? Дочь имеет право знать, а как же! Алена, наверное, просто забыла. Такое бывает…
Что-то творилось неладное. Зловеще хмурилось небо, в стекло, будто предупреждая о чем-то, бились ветки березы, Все, все вокруг дышало угрозой. Будто за каждым углом подстерегала опасность. Жизнь готовила очередную подлость.
Куда уж? Может быть, хватит? Лешка ушел, и она еще не вполне готова защищаться. Пожалуйста, дайте время! Ей надо совсем немного – отдышаться, осмотреться, залатать дыры в бронежилете.
Ну, пожалуйста!
Неизвестно, кого она умоляла, глядя на Ташку растерянными, больными глазами. Дочь ждала чего-то. Ах да, почему не звонит Балашов.
– Вообще-то он обещал, – вспомнила Алена и достала с полки забытую им пачку сигарет.
Повертела в руках, вынула одну штуку, огляделась в поисках огня.
Ташка покосилась недоуменно.
– Мам, ты чего? Куришь, что ли? – протянула она, когда Алена чиркнула спичкой.
Алена кивнула и затянулась.
– Значит, и правда, здорово поцапались, – догадалась Ташка. – И ты теперь решила травануться с горя?
– Мы не ругались. Он ушел совсем. Мы характерами, наверное, не сошлись.
– Чего? Чего?
– Знаешь, доченька, так бывает. Люди слишком поздно понимают, что не могут друг с другом жить, ну, не получается. И приходится рушить семью.
– У вас с Балашовым была семья? – уточнила Ташка, разводя руками дым.
Алена прищурилась, подозрительно поглядывая на нее.
– Ты что?
– Ничего. Ты про семью говорила, мам. Разве в семье так бывает? – Ташка повела головой, будто мычащий бычок.
– Как это «так»? – нетерпеливо дернулась Алена и, глубоко затянувшись, принялась кашлять.
Ташка хлобыстнула ее по спине, выдернула сигарету и с отвращением придавила в пепельнице.
– Мам, чего ты прикидываешься? Ты мне всегда говорила, что главное – любовь. И в книжках вон пишут только про любовь. И по телевизору про любовь. Все кругом врут, что ли?!
Глаза, как выстрел.
Алена снова закашлялась, заморгала, словно долго сидела у костра, и дым въелся в лицо и забился в горло.
Взгляд дочери не отпускал ее.
– Почему врут-то? – нарочно распаляясь, выкрикнула Алена. Было совершенно непонятно, что она станет говорить, если успокоится.
– Мам, ты папу любила? О, господи!
Редко у них случались разговоры на эту тему. Однако Ташка знала прекрасно, что мама папу любила, а вот говорить об этом не любит.
– При чем тут это? – сердито пробурчала Алена.
– А Балашова?
– Что Балашова?
– Ты его любишь?
– Конечно!
Ташка с невиданной злостью стукнула худенькой ладошкой по столу.
– Мама!
Алена достала еще сигарету. Едва не спалила ресницы, темпераментно щелкнув зажигалкой.
Ей вдруг показалось, что она увидела себя со стороны. Будто бы марионетка с выверенными, дергаными движениями, продуманными кем-то сверху.
– Ташка, о чем мы говорим, а? Хорошо, что он ушел, правда? Нам вдвоем будет намного лучше! Ты только потерпи немного, я сейчас не очень хорошо себя чувствую, но это пройдет.
– А меня ты учишь быть честной, – протянула дочь и вышла в коридор.
– В смысле? – оторопела Алена. И кинулась следом, едва не врезавшись в дверь. – Ташка! Ты что имела в виду? Разве я тебе лгала когда-нибудь?
– Сейчас.
– Да ты что?!
– Если нам вдвоем лучше, зачем Балашов здесь жил? – усмехнулась дочь. – И если ты его любишь, почему вы не поженились?
Алена смотрела на своего ребенка почти с ненавистью.
Ей всего десять лет. Всего десять! Как она смеет задавать такие вопросы, когда уже все почти уложилось в голове, готовы новые оборонительные валы, заштопаны прорехи, и сердце входит в привычный ритм, и боль отступает, отступает, отступает…
– Женятся, если хотят родить детей, – тусклым голосом сообщила Алена, – мне достаточно тебя.
– Ты просто его не любишь!
– Замолчи! Не рано ли тебе рассуждать о любви, моя дорогая!
– Устами младенца глаголет истина! – сообщила ее начитанная дочь.
Алена не знала, что творится с ней. С ней самой, а не с Ташкой, которая абсолютно не понимает, о чем говорит.
– Хватит. Я твоя мать, и я лучше знаю!
О Боже, Боже! Никогда она не опускалась до этого!
– Может, ты и знаешь, только ни хрена не делаешь!
– Наталья! Что ты себе позволяешь?!
– А ты?! Рыдаешь постоянно, курить вон начала, и все прикидываешься! И Балашов твой прикидывается. Я ему никогда не верила, никогда, я ненавижу его! Он же все время врет, слова добренькие говорит, а у самого морда перекошена! Он же меня терпеть не может, а подлизывается, лишь бы хорошим казаться, чтобы все его любили, вот чего ему надо! А ты мне сама говорила, что любят не за что-то. И не было у нас никакой семьи никогда, и не любишь ты его, все вы врете, врете!..
Звука пощечины было почти не слышно, так Ташка орала.
Она медленно поднесла ладонь к щеке, но трогать не стала, отдернула руку, спрятала за спину и попятилась. Алену трясло.
– Ташенька, миленькая, солнышко мое, прости меня… Прости, я не хотела… Господи, как же так…
Она схватилась за худенькие плечи и прижала Ташку к себе, и тискала, и бормотала, и гладила встрепанные рыжие вихры, и вглядывалась в родное лицо.
Потухшие темные глаза наполнились влагой.
Глаза ее ребенка, которого она только что ударила. Ударила, черт побери все на свете!
Алена посмотрела на собственную ладонь, проклиная себя, свою трусость, свою жизнь, с которой в очередной раз не сумела справиться.
Она – никудышная мать!
Она – никудышная жена!
Ноль. Пустое место. Ничему не научилась, ничего не может, никому не нужна.
Вот в чем дело. И Балашов тут ни при чем.
* * *
– Ух ты!
Ольга осторожно погладила стальные рога «Ямахи», будто это на самом деле был дикий, невиданный зверь.
– Как это тебе в голову пришло? – обернулась она к Кириллу.
Он стоял, облокотившись на кожаное потертое сиденье. Усмехнулся и пожал плечами, будто удивляясь сам себе.
– Сам не знаю. Второй раз уже сажусь, как будто кто под руку толкает…
– Это бес, не иначе, – хихикнула Ольга, – ты ж у нас только с виду такой правильный и цивильный, а на самом деле как был шалопаем, так и остался!
Кирилл поспешно протянул ей шлем, словно опасаясь, как бы сестренка не развила тему его шалопайства до бесконечности.
Едва он устроился и нацепил шлем, в кармане задергался мобильник.
Кирилл чертыхнулся, пытаясь нащупать кнопку вызова.
– Алло?! – наконец раздраженно выпалил он и вспомнил, что наушник хендз-фри отключен.
Вот и поговорили. И почему он совсем телефон не отрубил, спрашивается?!
Сестра постучала в спину и громко заявила, что пора бы тронуться с места.
– Мне звонят! – бросил он через плечо.
– Что? – заорала Ольга из шлема.
– То! Сиди смирно! Ну, кому там неймется?! У меня выходной, черт побери! Где телефон? Где наушник? Оль, хватит по мне барабанить!
– Чего?! – снова заинтересовалась сестрица. Дурдом, блин!
Наушник обнаружился в кармане рубашки. Еще некоторое время ушло на то, чтобы пристроить его как положено.
– Слушаю! – рявкнул Кирилл.
– Весело живешь, – хихикнул в ответ кто-то, смутно знакомый. – Чего вы опять с Ольгой не поделили?
– Ромка, ты, что ли? – успокаиваясь, спросил Кирилл.
– Кому Ромка, а кому Роман Геннадьевич, – снисходительно пожурили на том конце провода. – Ты что, правда выходной взял? С каких это пор, Кирюха? Ты же ни суббот, ни воскресений, ни праздников ни признаешь.
– Готовился к семейной встрече, – пояснил Кирилл с удовольствием.
Ромка – тот, что Роман Геннадьевич! – сто лет назад в этих встречах принимал самое непосредственное участие. На правах Ольгиного кавалера. Или как это сейчас… бойфренда, вот. Потом что-то там не срослось, но с Кириллом они продолжали весьма плодотворно общаться. Во-первых, потому как прониклись взаимным уважением. Во-вторых, все сделки «Русского дома» проходили через банк «Тарханы», где Ромка – тьфу, Роман Геннадьевич! – был начальником отдела экономической безопасности. Внушительная должность абсолютно не соответствовала внешнему виду несостоявшегося Кириллова зятя. Всю жизнь Ромка носил обычные джинсы с широкими свитерами, документы таскал в холщовом рюкзачке и ездил на скрипучей «шестерке».
Почему-то ему было плевать на статус. И Кирилл этому обстоятельству слегка завидовал, при встречах с Ромкой стеснялся своих галстуков, безупречных костюмов и дурацкого дипломата, с которым он так и не научился обращаться правильно. Вечно бил им по ногам или норовил запихать под мышку.
Зато – имидж, как справедливо заметила Анжелика.
Тьфу! Сидит же он сейчас на старой «Ямахе» и великолепно себя чувствует!
– … так что привет ей передавай и поцелуй.
– Кого? – опомнился Кирилл.
– Что «кого»?
– Кого поцеловать?
– Кирюха, я не понял, вы с утра уже встречу отметили, что ли? Как-то туго ты соображаешь. Говорю, Ольге передавай от меня пламенный поцелуй. И прощения попроси.
Кирилл потер лоб под шлемом.
– За что прощение-то?
– А я у нее сейчас брата украду. Не думаю, что она обрадуется.
– Что-то случилось? – моментально насторожился Кирилл.
При всей своей несерьезной внешности, Ромка шутить не любил и по пустякам никогда его не дергал.
– Вроде нет. Но надо встретиться. – В голосе приятеля ясно прозвучала озабоченность.
– А… Отложить нельзя никак? – протянул Кирилл разочарованно.
Роман Геннадьевич твердо заявил, что дело не терпит, но пообещал, что надолго Кирилла не задержит.
Ольга, конечно, обиделась. Принялась с постной физиономией сосредоточенно швырять с багажника свои сумки. Кирилл в ту же секунду почувствовал себя негодяем.
– Ну, хочешь, я перезвоню ему и приглашу к нам? – отпихнув ее от сумок, придумал он.
– Не хочу! Он приставать начнет, а я девушка слабая и легко внушаемая.
– Олька, хватит дурить! Пойдем, я тебе такси поймаю. Нет, правда, что у тебя в сумках такое?
– Книжки тебе везу, – насупленно пробухтела она. – Ты же просил…
Кирилл догнал ее и свободной рукой с чувством притиснул к себе.
– Вот спасибо! А я забыл совсем!
– Ты кроме своих договоров скоро и читать ничего не будешь! – ворчливо откликнулась она, но уже было заметно, что сердиться перестала. – Ладно, иди, такси я уж как-нибудь сама поймаю. Иди, иди. Только хотя бы к ужину поспей, договорились?
Он чмокнул ее в макушку и проворковал:
– Хорошо, что ты не замужем, зануда моя любименькая! В могилу бы мужика свела!
Ольга погрозила ему кулаком, но тоже рассмеялась.
Через полчаса Кирилл вошел в ресторан, где обычно они встречались с Ромкой для неофициальных бесед.
Официант проводил его в отдельный кабинет, стараясь не слишком откровенно пялиться на мотоциклетный шлем в руках вип-гостя.
Роман уже сидел за столиком, задумчиво попыхивая сигареткой.
– Шикарно выглядишь, – оценил он, когда Кирилл снял пальто.
Кирилл быстро оглядел себя.
Ну да. Ездить в деловом костюме на мотоцикле, наверное, глупо. Брючина задралась, галстук болтается на плече, пиджак почему-то наполовину заправлен в брюки.
– Вот, осваиваю новое транспортное средство, – почти смущенно объяснил он, бросив в кресло шлем.
– «Харлей Дэвидсон»? – деловито поинтересовался Роман.
– Нет, трехколесный велосипед, – хмыкнул Кирилл.
Лениво перебрасываясь ничего не значащими репликами, они дождались, пока принесут заказ. Дверь за официантом закрылась, и Кирилл взглянул на приятеля с ожиданием.
– Я думал, мы тебя устраиваем полностью, – произнес Ромка с некоторой обидой в голосе. – И вообще мог бы предупредить.
– Ты о чем? – не понял Кирилл.
– Ты мне даже не сообщил, что начал работать с «Волгой-кредит». Или с Комбанком?
Кирилл перестал жевать и уставился на него в полном недоумении.
– Ромыч, я не въезжаю. Какой к черту Комбанк, там проценты бешеные! И вообще, у вас все наши операции проходят.
– Не все, Кирюха, не все.
– Да скажи ты толком! – разозлился Кирилл. Ромка, нахмурившись, внимательно посмотрел ему в лицо.
– Ты полгода назад на Кижеватова бизнес-центр продал, помнишь?
– Какой еще бизнес-центр… А! Торговый комплекс это был, Ромыч. Еще недостроенный. Мне итальянцы всю плешь проели, пока договорились!
– Хрен с ними, с итальянцами. Скажи, ты когда его купил?
– В смысле? Я его с нуля начал, инвестировал по полной программе. Ты что, не помнишь, что ли? Сделку-то «Русский дом» вел как собственник, а не как посредник.
Роман неожиданно разозлился, выскочив, как мячик, из кресла.
– Все я помню! Но чтоб его Митрофанову продать, ты ж сначала должен был его у итальянцев снова выкупить! А? Не так? – Он потряс у Кирилла под носом фигой. – А мы вот что поимели! Хотя бы предупредил, что решил банк сменить!
– Да ничего я не решил! – заорал Кирилл, которому надоело слушать весь этот бред.
– Ну, значит, пока присматриваешься, – тяжело дыша проговорил Ромка и плюхнулся обратно в кресло.
Кирилл залпом выпил стакан сока.
– Давай все сначала и спокойно! – велел он.
Ему всегда удавалось оставаться невозмутимым, когда речь шла о чем-то непонятном и неизвестном. Злился и орал Кирилл исключительно от глупости окружающих. Или от своей собственной.
Ромка поскреб в затылке.
– Митрофанов под твой комплекс, то есть, теперь уже под свой, решил взять у нас кредит. Мы его сейчас проверяем. Только не в том дело, понимаешь? Я как узнал, что…
– Не начинай даже! – оборвал Кирилл. – Лучше поясни, кто такой Митрофанов и почему комплекс теперь принадлежит ему?
Он осекся на полуслове, увидев, как Ромка замер, смешно раскрыв рот. Будто ребятенок перед экраном, где показывали «очевидное-невероятное».
– Ты что? – Кирилл нахмурился.
Роман Геннадьевич с трудом приходил в себя.
– Э… Сейчас. Погоди минутку.
Едва не опрокинув вешалку, он стащил с нее рюкзак и стал сосредоточенно рыться в холщовых недрах.
– Гляди! – наконец выпалил он, выложив перед Кириллом стопку бумаг в прозрачной папке.
Бумаги оказались из области фантастики.
Договор купли-продажи торгового центра. Собственник – «Русский дом». Покупатель – некий И. Н. Митрофанов. Копия лицензии. Печать. Подписи сторон.
Ну да. Автограф И. Н. Митрофанова, а рядом – К. И. Панина.
Вот она, фантастика!
Кирилл никогда под этим документом не подписывался. Более того, никакого Митрофанова он не знал. Более того, торговый центр уже целых полгода ему не принадлежал, и, соответственно, никому продать его Панин не мог. Ни возможности не имел, ни права.
И главное – непонятно, что говорить бедняге Ромке, который оскорбленно сопит напротив, уверенный, что Кирилл решил по-тихому сменить банк.
– Ну? И ты спрашиваешь, кто такой Митрофанов? Уж раз в жизни ты с ним точно встречался! Когда вот эти писульки рисовали! – Ромка раздраженно похлопал по бумагам. – Не ожидал от тебя, Кирюха! Я думал, может, ты сам не в курсе, может, кто-то из ребят твоих сделку оформлял и в другой банк обратился. А потом документы-то гляжу, елы-палы! Твоя же подпись! Значит, никому из риэлторов ты это дело не доверял, сам переговоры вел, сам…
– Постой, не тарахти, – досадливо поморщился Кирилл.
Какая-то мысль – почти догадка – мелькнула в голове.
Стоп! Действительно, как могли оформить сделку, если продавец не присутствовал? Подпись его стоит, а самого-то не было!
Уж это Кирилл знал доподлинно. Какой же кретин так лопухнулся?! Ему заочно подписали договор, а он уши развесил!
– Ромыч, давай потом поговорим, о’кей? Мне нужно время!
Тот посмотрел озадаченно, наконец-то заподозрив что-то неладное. И, кажется, даже понял немного.
– Лажа, да?! – ахнул он и как-то по-старушечьи прикрыл рот ладошкой.
– Я пока ничего тебе не скажу, – твердо заявил Кирилл. – И этого Митрофанова пока не трогайте. Я сам все проверю!
– Да что все-то?
Кирилл резко поднялся и сунул бумаги приятелю под нос.
– Это не моя подпись! Понимаешь?
Роман Геннадьевич только ошеломленно крякнул.
* * *
– Босс, здрасте. Баба явилась. Но она одна. Вернее, не одна, а с дитем…
Докладчик был вынужден прерваться, оглушенный гневной тирадой по ту сторону трубки. Машинальным движением он отодвинул руку с телефоном как можно дальше, и весь смысл начальственной речи прошел мимо.
– Хорошо, босс, – на всякий случай сказал он, когда снова решился приложить трубку к уху.
– Что хорошо, чертовы кретины?! Вы что не понимаете, он – свидетель! К тому же мне нужны еще сведения! Если к утру его не будет в офисе, ты у меня побежишь поломойкой к Панину наниматься, ясно?!
– Будет сделано, босс.
Он подождал, не последует ли еще указаний, но в трубке раздались гудки.
Амбал за рулем покосился на своего напарника сочувственно.
– Ну что? Идем к бабе?
– Да хрен его знает! – с досадой поморщился тот. – Он толком и не сказал ничего, только вопил!
Человек на другом конце города преувеличенно осторожно положил трубку на рычаг. Ярость клокотала и требовала выхода, но он никогда не позволял ярости брать верх. Как ничему и никому не позволял одерживать над собой победу. И никогда! Одна или две мелкие промашки не в счет.
Эту партию он тоже выиграет, во что бы то ни стало! А недоумка, из-за которого дело пошло наперекосяк, он просто сотрет в порошок!
Еще не успокоившись окончательно, он вызвал секретаршу и с удовольствием поорал на нее некоторое время. Красавица тряслась от страха, прятала глазки, вытирала потные ладони о шикарный костюмчик, и это зрелище так забавляло его, что уже через пять минут он был в полном порядке.
– Ладно, иди, – разрешил он, – может, я тебя и пожалею, посмотрим.
Она попятилась и вскоре скрылась из кабинета.
С одной стороны, он пугал ее ради кайфа. Контролировать насмерть перепуганных людишек всегда проще. А с другой, проговаривая вслух угрозы, он думал. Может быть, действительно сменить козла отпущения и отправить девчонку прямиком в «стан врага»?!
Заслышав о такой возможности, его красотка аж спала с лица. Прекрасно знала, что никакой поддержки в случае провала она не дождется. А провал более чем реален. Одно дело купить сотрудника, которому уже более-менее доверяют. И совсем другое – засланный казачок. Что случись, первое подозрение на него.
Стало быть, как ни крути, нужен Балашов. Это чмо болотное, возомнившее себя Джеймсом Бондом! Непонятно, кто его прикрывает? У жены – старенькие родители, их проверили. Больше родственников нет. Он вообще сирота казанская. Друзей-приятелей кот наплакал, их ребята в первую очередь пошерстили. Из города он не уезжал, это известно точно. Ну, и где тогда прячется?!
* * *
Они неплохо проводили время. Ташка валялась на пузе, Алена, пристроившись с боку, щекотала ее за пятки. Только это чрезвычайно увлекательное занятие пришлось прекратить, потому как Ташка, в очередной раз дрыгнув ногой, звезданула мать по уху.
– Ой! – испугалась она.
– Ай! – растерялась Алена, схватившись ладонями за голову.
И они посмотрели друг на друга влюбленными глазами.
– Мам, ты как?
– Устала! – честно призналась Алена, заваливаясь рядом.
– И я вся такая уставшая, уставшая! Мам, а ты меня как любишь?
– Очень!
– А я тебя крепко!
– А я тебя очень крепко!
Посопели с присвистом, восстанавливая дыхание. Алена вдруг хихикнула слабым голосом.
– Чего, мам?
– Спроси, как я тебя люблю?
Ташка заинтересованно подняла голову и послушно спросила: «Как?»
– Я тебя люблю по-мамски! – ответила Алена.
– Супер! А я тебя… а я тебя люблю, как дочка из пупочка!
Они хором прыснули и снова принялись обниматься, тискаться и ворочаться, словно мишки в берлоге, по всей кровати.
Вообще-то, Алена этого не одобряла. Кровать же существует для сна, это правило такое. В остальное время суток она должна быть аккуратно застелена и никем не потревожена.
Каждый раз, когда Ташке приходило в голову расположиться здесь с учебниками, Алена долго и занудно объясняла, почему этого делать не надо.
А дочь цитировала дурацкую рекламу. Что-то вроде «Правила существуют, чтобы их нарушать».
Ну, вот и нарушили.
Ощущение такое, будто она опять – впервые и единственный раз в жизни! – сбежала с уроков в кино.
Точно знаешь, что расплата неминуема, а отступать ужас как не хочется, и ты пробираешься к запретному удовольствию.
Ха! Теперь уж точно никто и ничего не может ей запретить! И ожидать расплаты просто глупо. Она взрослая женщина и сама решает, валяться ей на кровати или, чинно сложив руки на коленях и выпрямив спину до ломоты в позвоночнике, слушать Шопена.
Как учили в детстве.
Оно давно позади, и слава Богу!
Может, если бы тогда кто-то объяснил ей, что отступать от правил не страшно и не стыдно, все было бы намного проще. Может быть, она решилась бы поговорить с Лешкой – так, как хотела, а не так, как должна была.
Даже возможно, что она впала бы в истерику, била посуду, требовала бы объяснений.
И – кто знает?! – вдруг стало бы легче?
Но никто не объяснил. Она точно знала, что выяснять отношения на повышенных тонах – нельзя. Ведь при любых обстоятельствах нужно сохранять собственное достоинство, а значит – нужно выглядеть невозмутимой и… равнодушной. Мама говорила, что многие люди не понимают истинного значения этого слова. Равнодушие – вовсе не болезнь души, а просто ровное отношение ко всем окружающим.
Стоит чуть сдвинуться от него в сторону – и тебе конец!
Слезы, истерики, беспричинное веселье, дикий смех – фу, это же вульгарно, в конце концов!
В их доме всегда было тихо. И она почти поверила, что тишина и спокойствие – синонимы счастья. И, сама того не замечая, старательно создавала себе такое же. И не понимала, почему не чувствует восторга и упоения, ведь все по правилам и как должно быть.
Она никогда не кричала на него. Не устраивала скандалов. Не жаловалась на плохое самочувствие или на то, что в школе ее снова обошли с премией. Она все делала, как надо.
И продолжала бы в том же духе.
Какое счастье, что Ташке пришло в голову поваляться на кровати!
– Давай петь! – острый маленький кулачок пихнул Алену в бок.
Та, прежняя Алена, которая существовала по правилам, наверное, растерялась бы.
А нынешняя только задумчиво почесала нос.
– А что петь-то? Я модных песен не знаю.
– Ну их, модные! – отмахнулась Ташка. – Народные давай.
В общем-то, она и народных никогда особо не пела.
Но они затянули «По Дону гуляет». Честное слово! А потом – «Калинку». И еще что-то бравое. Пели вдохновенно, прикрыв глаза, и, помогая себе, водили руками в воздухе, словно дирижеры. Когда забывали слова, прочувствованно начинали мычать или блеять и одновременно срывались на хохот.
– Ты что?
– А ты что??
– Я слов не знаю!
– Я тоже. Давай вот эту… как там… И все начиналось снова.
Они дошли до «Во поле березонька стояла», когда в стену загрохотали соседи.
Алена с притворным ужасом прижала палец к губам и кивнула на часы. Было одиннадцать вечера.
Не сговариваясь, они почему-то ринулись на кухню, перегоняя друг друга. Алена плотно прижала кухонную дверь, привалилась к стене и облегченно расхохоталась – такого с ней не случалось уже давно.
Ташка постанывала где-то рядом, в изнеможении упав на табуретку.
Они не сразу услышали звонок в дверь.
А услышав, уставились друг на друга.
– Нас решили обезвредить, – догадалась Ташка. – Соседи ОМОН вызвали. Или скорую.
У Алены от смеха закололо в боку.
– Позвонят-позвонят и уйдут, – обессиленно пробормотала она, махнув рукой.
Но в дверь продолжали ломиться.
– Однако они сами уже ведут себя неприлично, – взяв себя в руки, Алена пошла в прихожую.
Ташка поплелась следом – оказывать моральную поддержку.
– Извините, пожалуйста, мы уже все поняли! – проговорила Алена, открыв дверь.
На пороге стояли неизвестные плечистые парни. Среди жильцов своего дома она таких никогда не встречала.
– Мам, закрывай дверь быстрее! – пискнула за спиной Ташка. – Это же бандиты натуральные!
Парни на бандитов не отреагировали, но один всунул огромную лапищу в дверной проем, и теперь при всем желании закрыть дверь стало невозможно.
– Надо поговорить, – заявил между тем второй.
