Текст книги "Порочный круг. (Не)беги от меня (СИ)"

Автор книги: Юлия Прим

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Юлия Прим
Порочный круг. (Не)беги от меня

Мы закончили здесь ↓↓↓

Великий вопрос, на который пока нет ответа и на который я ещё не способен ответить, несмотря на 30 лет исследовательской души, – «чего хочет женщина?»© Зигмунд Фрейд

– Лера-

– Мы дома! – орёт с порога Леська, совершая решительный шаг в полумрак дома. Останавливается: осматривается, прислушивается. Выносит неутешительный вердикт: – Папы нет.

– Пойду переоденусь и поедем на вокзал, – бросаю Тёме, прислушиваясь к каждому отсутствию шороха вслед за подругой. Ничего. Только дыхание разрезает воздух в подобие громкого крика.

Громова нет дома. Машины на парковке тоже. Видимо, и в гараже она отсутствует. И где он сейчас...? И что я могу с этим сделать?

Лестница. Телефон. Снимаю блокировку, попутно кидая на постель первое попавшееся из шкафа. Джинсы, футболка, толстовка. На Питер уходит только вечерний поезд. В это время на вокзале всегда ветрено и прохладно.

Телефон пустой. На экране пара сообщений от мамы, одно от старосты в универе, несколько рекламных пуш-вбросов из приложений. Всё.

Набираю его номер и зависаю пальцем над кнопкой звонка. Торкаю быстро, убирая громкость в динамике до минимума.

– Мы сейчас на вокзал, – проговариваю, едва слыша тишину вместо гудка.

– Решила сбежать? – иронизирует он, насыщая голос спорным весельем. С таким озвучивают шутки в рамках чёрного юмора. И нет в этих словах ни капли жизнеутверждающего.

– Нет, но если гонишь?

Смотрю на дверь и сердце ухает вниз от постоянного пребывания в ощущение того, что у стен есть глаза и уши. А если бы я позволила рассказать ему утром о нас...? Где бы я была сейчас в эти минуты?

– Была мысль самолично запихнуть тебя в СВ и проплатить доставку «под ключ» до прибытия, но... – хмыкает Громов.

– Но? – шепчу, едва выводя две корявые буквы.

– Я езжу быстрее, чем поезд, Лера, – констатирует превосходство собственной характеристики. – Позже поговорим. Занят.

– Лер! – слышится из глубины коридора женский окрик. – Быстрее, ну?

Моментально меняю одежду и попутно удаляю номер из исходящих. Мало ли... Пока что...

– Готова, – кручу волосы в пучок, пока спускаюсь по лестнице. В карманах телефон, наличка.

– Поехали, – будничным тоном тянет подруга, будто сегодняшнего утра и не было. Отец отсутствует дома – лишние раздражители тоже.

Тёма также наблюдает за всем как ни в чём не бывало. Поза расслабленная, будто наша дурацкая договорённость внесла в его мировоззрение нужные коррективы и уверила в том, что я непременно приду к правильному решению.

Стоит. Улыбается. Незлобно шутит над Леськой. Под*ебывает, как бы она сама высказалась. Но делает это иронично, негрубо.

Его рюкзак уже закинут на заднее сидение автомобиля. У Леськи с собой лишь сумочка. У меня и того меньше.

Классики психоанализа уверяют, что счастье – в мелочах. Не сто́ит держаться за количество ненужных вещей. Надо брать в свою жизнь лишь то, что поистине не способен выпустить из рук. И сейчас... Я бы крепко сжала ладонь Вадима.

Поздно спохватилась, да...?

Переднее сидение. Отрешённо пялюсь вперёд. Леська расслабленно уселась на заднем, закинув ногу на ногу. Сидит, подрагивая носком туфельки под музыку. Копается в телефоне, задумчиво тянет уточкой блестящие губы.

Тёма за рулём и его правая рука привычно обнимает моё колено, сжимая джинсовую ткань под пальцами, пока левая блестяще справляется с дорогой, хотя и не является ведущей.

У таких людей мозг, как правило, способен обрабатывать сразу несколько задач, не теряя в качестве действия и анализа. А я... Сейчас являюсь полной противоположностью подобных индивидуумом: невидящим взглядом пялюсь вперёд и пытаюсь хакнуть головоломку под именем «Громов».

Локация салона меняется на перрон. В первой же точке беру себе кофе, чтобы оградиться от друзей хотя бы стаканчиком и не выдавливать из себя слова, когда молчание – единственно верное чего сейчас хочется.

Пятнадцать минут до отправления. У Тёмы закончились шутки или желание нас веселить. Он перешёл на серьёзный тон, удерживая мою ладонь в своей куда крепче, чем прежде. При этом непрерывно поглаживая пальцем мой безымянный, оставшийся без правильной упаковки.

– Сдай всё с первого раза, пожалуйста, – натаскивает меня на единственно верное, как кинолог глупую собачонку на решение конкретной задачи. – Останется время, приедешь, мы с тобой..., – соблазняет за старание вкусняшкой.

Киваю, раз пообещала для чего-то взять у него эту неделю. Тёмыч лезет губами к щеке. Едва касается, особо не нарушая моих границ, на что вспыхивает неугомонная Леська, воспринимающая всё тем, как видит, без скрытого умысла.

– Да поцелуй ты её уже нормально! Кого вы стесняйтесь, а? В клубе вчера не темнее было! Или у вас и тут воздержание?!

– Ещё успеем, – затыкает ей рот своей стойкостью.

Берёт меня в захват левой рукой и жмёт к груди с бушующим сердцем. Прикрываю глаза и обхватываю своей по спине. Так и стоим молча. Рука в руке, а свободными друг к другу прижаты. И кровь не несётся по венам бушующей горной рекой. Сердце не качает литры ни в себя, заставляя с открытым ртом глотать родной запах, в попытке надышаться. И даже пальцы не лезут под слой материала, пытаясь запомнить рельеф тела на ощупь... Нет. В его объятиях спокойно и тихо. И даже губы на моём виске не нарушают этого равновесия.

– Я тебя жду, Лер, – уверяет он так, что и не подкопаешься. – Заканчивай тут быстрее и возвращайся..., – «в себя», – мысленно хмыкаю дополняя, и сердце вновь ускоряет свой бег от мысли о Громове, но, видимо, Тёма считывает посыл иначе. Впечатывает в себя ещё крепче. Оставляет на моей щеке ещё один поцелуй и прощается.

– Аж тошнит от вас, – комментирует после Леська. – Такие правильные, будто лет двадцать уже женаты. С одной стороны прямо фу, а с другой – завидно. Он за тебя горой. Реально любит.

Киваю и молча возвращаюсь к машине, прогоняя перед глазами другую сторону медали, где вместо многословных обещаний в молчании разлит концентрат животных инстинктов, страсть, одержимость, любовь – в самой низменной форме.

Запрещаю себе думать и сравнивать; искать плюсы и минусы, ощущая физически, что подобный анализ взрывает во мне самые глубокие, болезненные слои и отравляет мысли невозможностью решить всё прямо сейчас, в эту секунду. От подобных головоломок сходят с ума, поэтому...

– Лер, только не включай психолога, когда приедем ко мне, ок? – фыркает Леська. – Молча спать разошлись и всё. Я отца знаю: сам всё решит, исправит, сделает выводы, к утру и отстанет от меня на несколько дней. Успею почитать отчёты твоих психиатров по поводу этого возрастного кризиса. Подумаю, как быть!

– Хочешь дать ему шанс? – уточняю, стараясь не вкладывать в голос особой заинтересованности.

– Лерка, я же просила, не врубай мозгоправа, ок? – заходится она громким смехом, распахивая водительскую дверь. – Поехали. Молча наверх и спать. День был скверный.

– Ок, – киваю и еду, чётко выполняя инструкции.

Вот только Вадима ещё не оказывается дома, а когда я слышу звуки его появления из-за незапертой двери – за окном уже глубокая ночь.

Громов щёлкает замком двери, а через секунды выходит из спальни в сторону душа. Я как раз подхожу к порогу, успев скрутить на своей постели одеяла таким образом, будто сплю.

Выхожу в коридор, стараясь бесшумно закрыть свою спальню. Зубы сжимаю до скрежета, действуя так плавно, что пальцы от напряжения иглами сводит. Подхожу к нужной двери. Нажимаю ручку. Идёт вниз. На замок не закрыта. Толкаю. Вадим стоит в одних брюках. Торс голый. С волос течёт на лоб, щёки. Видимо, только умылся. Смотрит на меня без отрыва.

Проскальзываю. Поворачиваюсь спиной и тихо замыкаю за собой на два оборота.

– Сочла за приглашение открытую дверь, – нервно смеюсь, не получая желанной ответки на его серьёзном лице. – Нет...? – кусаю губы и хмурясь, ощущая себя законченной идиоткой. – Прости... Я случайно...

– Случайно что, Лера? – передёргивает от ощущения дежавю... От его прежней сдержанности и отстранённости, при моём маниакальном желании доказать... Что?

В пару резких движений скидываю с себя на пол свою пижаму, оставаясь перед ним в одних кружевных трусиках.

Поджимаю губы, как броню от возможного нападения и подхожу ближе. Хочу стереть воду ладошкой с его лица, но не рискую совершать лишних движений, чтобы не быть перехваченной им и выставленной за дверь. Вот в таком виде. Практически голой.

По взгляду Громова вполне реально понять, что эта мысль в его голове осточертело борется с той, которая просит меня оставить.

Пряжка ремня под моими пальцами. Острый металлический язычок в петле. Сама не замечаю, как дыхание превышает допустимые децибелы. Воздух вылетает из лёгких так рьяно, будто способен прочертить полосы на мужской широкой грудине.

Пуговица, собачка молнии. Тереблю метал дрожащими пальцами. Подныриваю под материал, отправляя брюки, вместе с трусами к ступням.

Громов молчит. Выжигает во мне дыры. Не прикасается. Но переступает ногами через материал. Наблюдаю за этим, боясь поднять глаза.

Молча опускаюсь коленями на те самые брюки. Рефлексивно сглатываю, оказываясь лицом перед вставшим членом, что визуально становится с каждой секундой ещё плотнее, больше и крепче.

Касаюсь ладошкой, скользя вниз. Сдвигаю крайнюю плоть.

– Лер, не всё решается через постель, – прорывает на послабление Вадима. Голос теряет холод и колкость. И тащит в себе теплоту откуда-то из глубины души, куда я так хочу окунуться.

– Запомню, – парирую кратко, рефлексивно облизывая губы. И стараюсь вытолкнуть изо рта слова разом, перед тем как задохнусь от непомерного чувства наполненности. – Тёма решил, что я спятила, с предложение повременить со свадьбой, и дал мне неделю, чтобы одуматься. А Леська полезла в интернет читать научные опусы по возрастным кризисам… Прости, звучит пошло..., – смеюсь, опустошая лёгкие выдохом. Повторно облизываю и раскрываю губы, плавно касаясь холодной слюной испепеляющей плоти.

Прикрываю глаза, совсем не дыша. Сжимаю пальцы у основания. Губы ещё расслаблены, как на распорке. Снимаю языком капельку смазки с ощутимой выемки в середине головки. Раскатываю вкус по коже, смешивая с обильной слюной. В нём будто идеально собрано всё воедино: терпкость, горечь, солёность и сладость.

Открываю глаза, позволяя себе посмотреть вверх. Самоконтроль Вадима трещит по швам. Его колотит в грудь и эта вибрация отдаётся мне в небо.

Дышу носом, приоткрывая рот ещё шире. Плавно скольжу губами по члену. Придавливаю ртом вздутые венки. Рычит глухим звуком, объясняя без слов банальную истину: пусть неумело, но всё делаю правильно. Потому что сама хочу это делать. Потому что мне с ним кайфово.

Нажимаю языком где-то на середину члена, массирую. До головки уже не добраться, она глубоко и почти упирается в горло. Слегка двигаю головой вперёд и назад. Помогаю движением ладошки.

Громов плавно касается пальцами моей головы. Мягко убирает с лица выпавшие из хвоста волосы. Дышит звучно, при этом не хватает пряди в кулак. Не наматывает и не дёргает, как в порнушке. Гладит, любуется. И меня морально разносит под этим взглядом, полным одобрения и восхищения что ли...

Сама стону животно-утробным, влажно насасывая и скользя по слюне кулачком. Между ног давно мокро, а хочу, чтобы кончил он. В меня. Со мной. Не ради удовлетворения каких-то потребностей. Хочу, чтобы кончил морально. Отпустил всё. Простил. Позволил…

Пропускаю момент, в который Громов напрягается так, что дёргает телом как спусковым крючком. Сперма тут же обжигает горло приторной, терпкой, тёплой струёй. Слёзы брызжут из глаз. Рефлексивно отшатываюсь. Задыхаюсь, закашливаюсь каким осипшим хрипом, до конца не выпуская изо рта мужской орган. Часто глотаю всё, что ещё осталось в районе щёк.

– Тшш, – шепчет Вадим усмиряя движениями пальцев по голове. Придерживает второй рукой мой подбородок и плавно освобождает напряжённый рот. Горло так и спазмируется, а лёгкие отбивают по вздутой головке частыми выдохами.

– И зачем тебе эта неделя, Лер? – издевается Громов над моим изувеченным подсознанием. – Ты вот так с заткнутым ртом о свадьбе собралась думать?

Мотаю головой. Тру ребром ладони остатки слёз. И смеюсь глухо и сипло.

– Иди-ка, ко мне, Лерочка, – шепчет он более ласково, помогая подняться с колен. Прижимает к своему бешено стучащему сердцу и распахивает двери душевой кабины. – Пошли разговаривать звуками, раз не выходит словами.

Вцепляюсь в него, как в единственно-нужное, обвиваю шею и дрожу. За закрытыми дверями. Под первыми струями колючей воды. Под крепкими пальцами стягивающими мокрое бельё и проникающими в меня с нескрываемой нежностью.

Я стону и пугаюсь, забывая про хвалёную звукоизоляцию. Царапаю Вадиму шею ногтями и срываюсь на жалобный всхлип, предвкушая услышать в дверь яростную долбёжку от его дочери.

«Тише» – усмиряет Вадим без слов одними губами.

Ласкает языком нёбо. Добавляя моим рецепторам ещё один неповторимый оттенок вкуса. Проникает пальцами глубже и укладывает в сознание непоколебимую истину, перед тем, как отключить меня от способности мыслить: я не хочу вот так с кем-то другим... Разве это не есть абсолютный выбор?

Постдепрессивный

Признание проблемы – половина успеха в её разрешении© Зигмунд Фрейд

– Лера-

«Я поговорю с ней иначе...» – долбит голос Вадима в уши, и его не перебивают даже басы, что щедро таранят мои барабанные перепонки, в попытке сосредоточиться и затуманить голову белым шумом.

«Ей просто надо объяснить, что эти отношения не повлияют на...» – втирает Громов мне мысленно, и я несдержанно хмыкаю, рефлексивно искривляя лицо. Повлияют, Вадим... Ещё как повлияют. Она меня...

Прибавляю громкость до такой степени, что вибрация от музыки прёт вдоль всей черепной коробки. Височные, лобные кости, скулы и челюсти. Кровь под кожей пульсирует так, будто вены и артерии вот-вот лопнут, а голос Вадима всё равно перекрикивает мелодию.

Отрываюсь от своей картинки. Закрываю глаза левой ладонью. В правой держу карандаш. Начинаю отстукивать им музыкальный ритм.

В кухне никого. На столе джем и остывшие тосты. Где Громов? Похоже, работает. Душ был принят глубокой ночью.

Восьмой час. До будильника подруги менее получаса, а я никак не найду своё равновесие. Позади две чашки кофе и пара быстрых рисунков, штук пять песен. А штормит как в жесточайший ПМС, и кожа до сих пахнет Вадимом. Гелем, который улавливаю с поверхности ладони взбесившимися рецепторами.

– Ну, что опять? – тянет Леська смешком, забирая себе мой наушник. Едва успеваю открыть глаза и соорудить покер фейс на лице, отражающем полный упадок. – Треш, Тихая, вот тебя прёт! – обнимает и чмокает в щеку, оставляя выключенный девайс на столе. – Уже по Тёме сохнешь? Или сдавать так боишься? Я спускалась, думала дятел лоб разъ*бать о деревяшку пытается, – хихикает и жмурится, будто маленькая, – А это оказывается твой нервный тик, Лерка!

– Мой..., – выдыхаю, замечая за её спиной Громова. Губы вздрагивают в грустной улыбке.

Серьёзный. Большой. Красивый. А над воротничком кристально белой рубашки – след от моих ногтей... Блин.

Олеся Вадимовна, заслышав шаги, стирает веселье с лица и корчит недовольную мордочку. Сродни тех, что классики изображали в Средние века на портретах королевских особ или фавориток короля.

Мне всегда казалось, что от таких полотен веет высокомерием, заносчивостью, своенравностью и характером, щедро разбавленным в аристократической красоте. Сейчас Леська, со своей светлой фарфоровой кожей на фоне огненных локонов, является живым олицетворением моего внутреннего восприятия искусства эпохи Возрождения. И это ощущение не грозит мне ничем хорошим...

«Я поговорю с ней...» – вновь врывается в мысли Громов, и я ловлю себя на аналогичной: подскочить бы со стула и выпалить чётко – я сплю с твоим отцом!

Аргументы, по её словам, должны звучать громко, а факты... Они, априори, не бывают тише.

Вот только я продолжаю сидеть. Правда, музыку не включаю, карандашом по столу не стучу, уши полностью не затыкаю.

– Доброе утро, – приветствует нас Вадим и проходит кофемашине.

– Доброе, – роняю в ответ.

Леська демонстративно отворачивается:

– Дай спокойно позавтракать, а, пап? У меня от твоих разговоров кусок в горло не лезет. Того и гляди гастрит заработаю, – проговаривает постно. – Тонак тебе дать, чтобы шею замазать или хвастаться на работу пойдёшь? – добивает Вадима острым смешком.

– Извините, – поднимаюсь из-за стола, не желая усугублять. – У меня вождение перед экзаменом.

– Да не ссы ты, Тихая, сдашь! – фыркает Леська, наверняка закатывая глаза. – В выходные права и обмоем, или когда ты их там получишь в случае успешного…!?

Прохожу мимо Вадима, кусая свои многострадальные губы. В руке карандаш, наушник. В другой скетчбук. Он едва весомо мажет по тыльной стороне моей ладони своими пальцами. В глазах вопрос, на который у меня при его дочери нет ответа. Опускаю свои и иду мимо.

Если завтра сдам, то права получу край в понедельник и...? Меня здесь ничто не держит…

За ближайшие пять дней необходимо решить в жизни всё, если не больше…

А сейчас…

Выхожу за порог кухни, а у само́й внутри всё так и свербит: развернуться, подойти, поцеловать, успокоить свой взбешённый пульс под его ласковыми губами...

– Я тебя отвезу! – прикрикивает от стола Леська. – Давай только пошустрее, Лер, ок? У меня эти два дня тоже сложные! Завтра вообще хрен знает, во сколько сдам! Препод такой моральный изврат, что может и полночи в аудитории продержать ради своего удовлетворения!

Слух режет от её интонации и посылов, но ещё больше передёргивает от последующего намёка Громова.

– В этом случае я заберу тебя завтра, Лера. И сегодня вечером тоже можешь попрактиковаться перед экзаменом.

– Широкой души человек! – подкалывает его дочь, чем-то смачно причмокивая.

Я, без оборота, отсылаю скупое «спасибо» и скрываюсь на лестнице.

Залетаю в комнату, быстро бросаю в рюкзак самое необходимое: телефон, паспорт, наличка, наушники, блокнот, карандаш и зарядку. Нервно осматриваюсь. Перетягиваю на волосах хвост от ощущения, что раздражают самые незначительные мелочи. Мажу губы блеском и тут же сжираю его зубами, чтобы не привлекать лишнее внимание Вадима.

А в итоге, наоборот, спускаюсь с ярко-алыми, налитыми кровью от трения, дохожу до кухни, что граничит с холлом. Он так и стопорится на моих губах на секунды, а потом отворачивается и сглатывает. Замечает ли это Леська?

Она шнурует кеды и этим сейчас бесит меня до последней крайности! Так и подмывает крикнуть: разуй, бл*дь, глаза и уже отметём лишнее за ненадобностью!

Выдыхаю на три счёта.

– Чё совсем плющит? – спохватывается подруга.

– Норм, – цежу сквозь зубы и присаживаюсь рядом шнуровать на ступнях свою спортивную пару.

Маниакальный

Сама по себе любовь – как страдание, лишение – снижает чувство собственной значимости, но взаимная любовь, обладание любимым объектом снова его повышает© Зигмунд Фрейд

– Лера-

Спустя часы я уже растягиваю имя Вадима в сладком стоне, едва не срывая голос в стенах квартиры подруги. Сминаю короткие волосы в своём кулаке и вжимаюсь промежностью в его жадный рот.

К моей взмокшей спине прилегает прохладный стеклопакет. Ноги разведены вширь по шершавому подоконнику. Колени свисают с мужских плеч. Пятки упираются в крепкую спину.

Стону от удовольствия и чрезмерного возбуждения.

Мы вроде и находимся высоко, окна выходят во двор на теневую сторону. Напротив нет высотных домов, поэтому никто не сможет увидеть моё нагое тело, развратную позу, Вадима... «без галстука»...

Но эти распахнутые шторы и прозрачный стеклопакет, отделяющий мою спину от пропасти – дарят такое ощущение, будто за нами неизменно подглядывают. О нас знают. Все.

И это не пугает, не бесит – это заводит! Заводит так, что я стону в полный голос, не скрывая эмоций, не задумываясь о том, что слышат соседи. Пронзаю Вадима своими вибрациями. Хаотично скольжу свободной рукой по своей шее, груди: ласкаю собственное тело, находясь на пике разрядки; кусаю губы; кричу его имя, когда в очередной волне накрывает чем-то прямо очень-очень прекрасным и опьянённым взглядом выхватываю моменты, когда Громов снизу мне улыбается.

– Ты сумасшедший, Вадим, – смеюсь, прикрывая глаза рукой.

Прогоняю сквозь себя весь спектр эмоций, что вызывает его присутствие рядом и не могу представить подобного урагана, тайфуна, цунами с кем-то другим. Тёма? Мысли о нём сейчас не задерживаются рядом…

Грудь до сих пор подпрыгивает от выворачивающих спазмов. Живот проваливается под рёбра. Сердце стучит не в себя, а душа сладко стонет и укрывает Громова моей тёплой любовью.

Спина и затылок упёрты в окно, пальцы сошлись на краю подоконника, а меня всё равно штормит и качает. Кожа покрыта мурашками по влажному слою прохладной испарины.

Руки Вадима уверенно удерживают меня от падения. Крепко обхватывают ноги, пока его губы продолжают унимать дрожь в моём теле мягко, нежно зацеловывая внутреннюю часть трепещущих бёдер.

– Понравилось? – шепчет он, отбивая слоги о мою возбуждённую кожу.

– Угу, – тяну улыбку так, что скулы сводит от напряжения. – И окно... Ощущение... Когда плевать на всех.

– Запомни, – настаивает Громов. Без ощутимого напора, а всё же давит на психику. – Хочу сделать тебя своей. Полностью, Лер. При всех. Когда не задумываясь держишь за руку, целуешь или показательно закрепляешь ладонь на твоей талии, поверх элегантного платья.

– Звучит, как..., – «предложение», дополняю мысленно, сама не понимая: пугает ли это или приводит в дичайший восторг. Адреналин шкалит в крови. И гормональному сбою плевать на причины. Она одна – Громов. Дальнейшие разглагольствования бессмысленны. – Я только не уверена, что смогу соответствовать..., – врубаю самокритику на полную мощь, меняя перед глазами картинки.

Да, пора вылезать из брони оверсайза, но...

– Ты уже, Лерочка, – уверяет он таким тоном, что повторно подталкивает меня к вратам личного Рая. – По всем из заявленных параметров..., – дополняет Громов, или это мне уже, кажется...

Забирает на руки моё обмякшее тело и несёт на постель. Усталую, выжатую морально, но всё ещё жаждущую его, как подпитку. На ментальном. На физическом уровне. Внутри и снаружи. Пробуждает желание: просто вцепиться за него руками, ногами и не отпускать, уверяя себя, что «мы» – это уже что-то отчасти понятное. На доступном языке, на возможном...

– Завтра. После экзамена, да...? – прошу Вадима о последней отсрочке. Или же сама назначаю дату и время, когда оборвётся нить нашей общей гильотины и острое лезвие с треском, болью и кровью отсечёт лишнее.

Тянуть дальше – паршивая идея. Я спалюсь не словами, так действиями.

Вот, только, заявить Леське обо всём сегодня – однозначно провалить мою сдачу экзамена завтра. И не то чтобы я так радела за получение прав... Просто привыкла доводить начатое до конца. В этот «комплекс отличницы» до недавнего времени не вписывался только Громов... Со всем остальным по жизни я упорно справлялась куда быстрее и проще.

А Леська... Судя по тому, как её привалило от слов отца о наличии потенциальной возлюбленной... При упоминании им моего имени – подругу и вовсе закоротит не по-детски! Какая тут нафиг сдача экзамена, а?

Да у меня от её истерик внутреннее душесотрясение таких баллов, что впору реально задуматься о смене факультета и выборе новой профессии! Если нормальные люди способны на такие показательные выступления, то что говорить про тех, кто психологически нестабилен?

– Организую примирительный ужин. Леська будет уставшая, поздно закончит, – проговаривает мне Громов, закрывая собой белый свет.

Я аж нервно вздрагиваю и смеюсь, представляя эту затею. Чтобы у подруги не осталось сил на отстаивание своего мнения – нонсенс!

А он лезет к моим своими губами и подтягивает за собой одеяло. Накрывает нас сверху, прячет от вездесущих зеркал под тёплым и плотным навесом.

– Замёрзла, маленькая, – комментирует Громов свой шаг. Нежно целует. – Сейчас согрею.

– Согрей, – улыбаюсь в моменте голосом, позволяю уместиться мужским бёдрам между моих ног. Обвиваю любимого мужчину руками. Вжимаюсь грудью, ощущая его учащённое сердцебиение. Наивно предполагаю, что и моё стучит в такт. – Благодаря тебе мне зачли часы? – уточняю в темноте мысль, настигшую озарением.

– Благодаря, – вторит Вадим, щекотя дыханием мою шею и потираясь головкой члена у влажного входа. – Я имею некий вес в этом городе, Лер, – объясняет, будто не знаю.

– И репутацию..., – выдыхаю, представляя всё то, что ставлю под удар своим появлением в его жизни.

– И её тоже-е, – стонет Громов, туго проникая в меня. – Имею.

Зажмуриваюсь, ожидая порцию сладостной боли, но вместо неё мышцы обкладывает другими иголками. Он настолько плавно механично растягивает меня, что с каждой миллисекундой хочется только сильнее и глубже. Не сдерживаюсь. Сообщаю об этом животными звуками, вылетающими из горла.

Тело уже само по себе подстраивается под него. Обнимает и ласкает изнутри. Не жалеет смазки. Сжимается, вокруг идеально обтекаемой формы мужского достоинства. Вибрирует.

Громов пульсирует во мне. В такт толчкам.

Я ощущаю каждый из них. Принимаю и разношу по всему телу, как эхо. Отдаю ему обратно, касаясь кожи кончиками пальцев. Пробиваю статикой, собравшейся на губах. Увеличиваю заряд кратно и бью в его рот, покрытый слоем слюны.

Стону. Прямо в глотку. Улыбаюсь под его губами. И люблю. Ни за что-то. А потому что... Ведь… Я ради него – всё. Это куда больше слов. Не объяснить. Необходимо просто однажды прочувствовать.

Под одеялом становится настолько душно, что в какой-то момент я просто сдёргиваю его с головы отца подруги. И дышу, отрываясь от поцелуя.

Жадно. Много. Глубоко. Рьяно.

И кричу, только не от боли или удовольствия, а от досады. Потому что Вадим останавливается, когда где-то внутри меня замыкает, совсем рядом с моментом, когда вообще уже не получается ни о чём думать.

– Согрелась? – уточняет в ехидном прищуре. Бью ладонью по его плечу вместо ответа. Не сильным ударом, но протестующим. – Да погоди ты, Лер, – смеётся Вадим, переворачивая меня так, что полностью и не выходит. – Хочу, чтобы ты увидела и запомнила...

– Что...? – сбито дышу, медленно выпрямляясь над ним.

Колени упираются в матрас. Руки в его рёбра. Ноги разведены, а член во мне до упора. Смотрю вперёд на сотни зеркал, складывающихся мозаикой в одно притягательно и нереально пошлое отражение.

– Хочу, чтобы увидела, что сводит меня с ума, – гортанно шепчет Вадим. – Как ты кончаешь, Лера, – тянет руку вперёд, размазывая пальцами лишнюю смазку по клитору. Повторяя более хрипло и грубо. – Как ты кончаешь, когда внутри тебя я.

Он начинает двигаться, подкидывая вверх мои ягодицы; мужские пальцы продолжают ритмично кружить вокруг самой чувствительной точки, и я уже теряюсь в словах, которые зреют в ответ и рассыпаются на выдохе в звуки.

А зеркала отражают безумие: мой опьянённый взгляд, горящие глаза с большими зрачками и плавающим фокусом, пылающие щёки, открытый рот, вздрагивающий губы и грудь, подпрыгивающую при каждом движении.

Вадим что-то шепчет. Я различаю только обрывки, улавливая в отголоске фраз ласкающее душу: любимая.

И между нами появляется очередной стоп-кран, с сорванными пломбами…

Смотрю и не вижу. Запоминаю не глядя. Буквально отпечатываю негатив на подкорке, выбивая этот момент в своей памяти: я, Вадим, зеркала и вечность, в одном моменте.

Стону, выгибаюсь. Руки Громова держат так, что не соскочить при желании. А его лицо отражает реальную бурю, которую он укрощает неимоверным контролем, напряжением, отдаляя свой пик и позволяя насытиться мне в полной мере. Смеюсь и плачу, даже не пытаясь размазывать по щекам слёзы. Рассыпаюсь на атомы, и единственное, что обещаю себе чисто и ясно: в следующий раз здесь я буду смотреть на него; я буду падать с высоты в эту бездну, искать дно, границы и открывать неизведанное.

– Люблю, – шепчу одними губами, невольно прикрывая глаза. Веки от усталости будто налиты свинцом.

Не считываю визуально его ответ, но знаю его и чувствую. Он меня крепко и страстно. На последних остатках контроля.