Текст книги "Пышка против, или Душнилам вход воспрещен! (СИ)"

Автор книги: Юлия Обручева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Глава 9

Тимур

Пахнет лавандой, сандалом и каким-то агрессивным духовным просветлением.

Я стою босиком посреди студии йоги «Лотос», и мои сто пять килограммов чистой мышечной массы чувствуют себя здесь как бронетранспортер на выставке фарфоровых котят.

Из скрытых динамиков льется тягучая мантра, от которой меня клонит в сон, но расслабляться нельзя. Я на вражеской территории.

Передо мной с потолка свисает кусок нежно-розовой шелковой ткани.

Соня ласково называет это гамаком. Я, как человек, знакомый с законами физики, называю это саваном для моей поясницы.

Я сверлю взглядом потолочное крепление, пытаясь на глаз определить предел его прочности на разрыв.

– Не бойся, Арбатов, карабины выдерживают вес небольшого слона, – раздается рядом ехидный, звенящий от предвкушения голос. – Так что твоя раздутая от протеина масса в полной безопасности.

Я поворачиваю голову.

Соня сегодня – абсолютное воплощение грации и чистейшего, неразбавленного садизма.

На ней облегающий графитовый топ и лосины, волосы собраны в идеальный гладкий пучок.

Вчера она выползала из моего зала на трясущихся ногах, а сегодня порхает по татами так, словно гравитации не существует.

Но это сегодня. А завтра ее догонит ответка от мышц.

– Я не боюсь, фея. Я рассчитываю траекторию падения, – мрачно отзываюсь я, тыкая пальцем в розовую тряпку.

– Меньше слов, больше дела, – Соня лучезарно улыбается, подходит к своему гамаку и одним неуловимым, текучим движением закидывает в него ногу, подтягивается и перекидывается вниз головой.

Ткань красиво обвивает ее бедра. Она висит в воздухе, раскинув руки, изящная и абсолютно расслабленная.

– Поза «Летучей мыши». Твоя очередь, Арбатов.

Я шумно выдыхаю через нос. Ладно. Вчера она не сдалась под штангой. Я тоже не сдамся перед куском штор.

Берусь за края гамака.

Ткань предательски скользит в моих мозолистых ладонях.

Поднимаю ногу, чтобы закинуть ее внутрь, и понимаю первую проблему: мои бедра просто не пролезают в ту узкую петлю, которую нужно сделать по инструкции.

– Соня, у меня квадрицепсы шире, чем эта твоя удавка, – рычу я, пытаясь втиснуть ногу в шелк. Ткань натягивается с таким звуком, будто сейчас лопнет.

– Расслабься и дыши животом! – доносится снизу веселый голос моей мучительницы.

Я сжимаю зубы, делаю рывок и каким-то чудом закидываю обе ноги на ткань.

Теперь мне нужно откинуться назад и повиснуть вниз головой. Я закрываю глаза, мысленно прощаюсь с карьерой спортивного комментатора и падаю спиной назад.

Мир переворачивается. Кровь мгновенно приливает к лицу.

И тут система дает сбой.

Вместо того чтобы грациозно повиснуть, как Соня, я понимаю, что ткань предательски съехала.

Гамак намертво стягивает мои бедра и грудную клетку, превращая меня в гигантскую, перекачанную, застрявшую в розовой паутине гусеницу.

Мои руки беспомощно скребут по полу, а ноги запутались в узле где-то под потолком.

– Какого черта... – хриплю я, пытаясь дернуться, но шелк только сильнее впивается в мышцы. Я намертво зафиксирован.

Над моим ухом раздается тихий, заливистый смех.

Я с трудом скашиваю глаза. Соня стоит передо мной на коленях.

Ее лицо находится в десяти сантиметрах от моего перевернутого, багрового от прилившей крови лица. В ее огромных глазах пляшут торжествующие бесенята.

– Какая... интересная интерпретация позы, Арбатов, – мурлычет она, откровенно наслаждаясь моим беспомощным положением. – Похоже на «Связанного медведя в период зимней депрессии».

– Развяжи меня, женщина, – угрожающе цежу я сквозь зубы, хотя звучит это совсем не страшно, учитывая, что я вишу вверх тормашками. – Иначе я клянусь, завтра в эфире я заставлю тебя жевать сырую куриную грудку.

Но Соня не пугается. Она придвигается еще ближе. Настолько близко, что я чувствую легкий аромат ее бурбонской ванили – тот самый, который бесил меня в студии, но сейчас почему-то бьет по нервам совершенно иначе.

– Ты неправильно распределил вес, Арбатов, – шепчет она с той же мстительной интонацией, с которой я вчера отчитывал ее за кривую спину на становой тяге.

Она протягивает руки.

Ее маленькие, прохладные ладони ложатся мне прямо на напряженный пресс.

Меня словно бьет током. Я резко втягиваю воздух, и ткань гамака врезается в ребра.

Соня медленно, провокационно скользит пальцами по моим бокам вверх, туда, где ткань перекрутилась на пояснице.

– Нужно расслабитьсщя... – ее голос падает до интимного шепота.

Она явно копирует мое вчерашнее поведение, возвращая должок с процентами. Ее пальцы задерживаются на моих ребрах.

– И довериться пространству.

Я сглатываю. В голове шумит – то ли от того, что я вишу вниз головой, то ли от близости ее рук и ее губ, которые сейчас находятся в опасной близости от моего лица.

Вчера в зале я контролировал ситуацию. Я был хищником, загоняющим добычу. Сегодня добыча связала меня розовым шелком и нагло играет на моих нервах.

– Если ты сейчас же меня не распутаешь, Соня, – мой голос садится до непривычно низкого, глухого рыка, – я за себя не ручаюсь. И мне плевать, что мы в храме лотоса.

Она замирает.

Смешинки в ее глазах внезапно гаснут, уступая место чему-то темному, глубокому и напряженному.

Мой вызов принят. Искры, которые сыпались между нами вчера, сейчас превращаются в настоящий пожар, готовый спалить эту студию дотла.

Она не убирает руки с моего пресса.

Ее взгляд скользит по моим губам, и я вижу, как она судорожно вдыхает.

Мы оба понимаем: еще одна секунда, и эта шуточная война перейдет в совершенно иную плоскость.

– Ладно, – выдыхает она, наконец разрывая зрительный контакт.

Ее голос слегка дрожит.

– Давай свои руки, великан. Будем спасать твою гордость. Завтра в эфире мне нужен живой соведущий, чтобы публично признать мое превосходство.

Глава 10

Соня

Понедельник подкрадывается незаметно и с размаху бьет меня по квадрицепсам невидимой бейсбольной битой.

Путь от лифта до студии занимает у меня в три раза больше времени, чем обычно. Моя грация покинула чат еще в субботу, где-то между десятым берпи и осознанием того, что у Арбатова невероятно красивые, сильные руки.

Сегодня я не порхаю.

Я передвигаюсь, как раненый пингвин, стараясь не сгибать колени. На мне объемный, пушистый свитер – моя надежная броня, под которой я прячу не только ноющие мышцы, но и совершенно растрепанные чувства.

Я аккуратно, со сдавленным писком, опускаюсь в свое кресло перед микрофоном. До эфира пять минут.

Дверь аппаратной открывается. На пороге появляется Тимур.

Мое сердце мгновенно делает кульбит и падает куда-то в район желудка.

В памяти яркой вспышкой проносится вчерашний день: полумрак студии йоги, запах сандала и его потемневшие глаза всего в нескольких миллиметрах от моих губ, пока он беспомощно висел, запутавшись в розовом шелке.

Мы тогда так и не перешли черту.

Он тяжело сглотнул, я отшатнулась, распутала его, и мы разошлись в разные стороны, бормоча невнятные прощания.

Но сейчас эта невидимая черта пульсирует между нами, как оголенный провод.

Тимур не чеканит шаг. Он заходит в студию... осторожно. Слегка поводит массивными плечами и едва заметно морщится, поворачивая шею.

Ага! Значит, гравитация и растяжка в гамаках все-таки добрались до его тренированных связок!

Наши взгляды встречаются. В воздухе мгновенно повисает такое густое напряжение.

– Доброе утро, фея, – его голос звучит чуть более хрипло, чем обычно.

Арбатов садится в соседнее кресло, старательно делая вид, что его спина не деревянная.

Никаких издевок. Никакого сарказма. Только этот темный, изучающий взгляд, от которого у меня по коже бегут мурашки.

– Доброе утро, Арбатов, – я сглатываю пересохшим горлом и поспешно утыкаюсь в сценарий. Строчки прыгают перед глазами. – Как спалось? Кошмары с участием розовых штор не мучили?

Уголок его губ дергается.

– Спалось отлично. Только снилось, что меня пытают ванильным парфюмом, пока я связан.

Мои щеки вспыхивают предательским румянцем.

За толстым стеклом Слава, наш продюсер, подозрительно щурится, переводя взгляд с меня на Тимура.

Он не слышит нашего разговора, но, как старая радио-ищейка, чует: в студии изменился химический состав воздуха. И это больше не запах пороха.

Вспыхивает красная табличка «В ЭФИРЕ».

Я делаю глубокий вдох, натягиваю свою фирменную, теплую улыбку и подвигаюсь к микрофону (поясница тут же отзывается тупой болью).

– Доброе утро, мои прекрасные! – мой голос звучит чуть звонче обычного, выдавая волнение. – С вами радио «Ритм», программа «Полная гармония» и я, ваша Соня. И...

– И Тимур Арбатов, – вступает он своим рокочущим баритоном, плавно перехватывая инициативу. – Человек, который сегодня утром осознал, что у него есть мышцы в тех местах, о существовании которых анатомия умалчивает.

Я не могу сдержать смешка.

– Девочки, мы обещали вам честный отчет. Эти выходные изменили нас. Наше пари состоялось. В субботу я, преданная поклонница пирожных и танцев в пижаме, отправилась в суровый мужской ад под названием кроссфит.

– И Соня не сдалась, – вдруг серьезно говорит Тимур в микрофон.

Он поворачивает голову и смотрит прямо на меня. В его глазах нет ни капли насмешки – только откровенное, пронзительное уважение.

– Она подняла штангу. Она сделала берпи. Она рухнула на пол, но не попросила пощады. Страна, официально заявляю: под этим пушистым свитером скрывается титановый стержень.

Я замираю. От его слов внутри разливается такое горячее, пульсирующее тепло, что мне хочется расплакаться прямо в прямом эфире. Он признал это. Публично.

– С-спасибо, Тимур, – запинаюсь я, чувствуя, как краснею еще гуще. – Но... договор есть договор. В воскресенье господин «нет боли, нет прогресса» пришел на мою территорию. На воздушную йогу.

Я вижу, как Тимур прикрывает глаза ладонью, пряча улыбку.

– И это было фиаско, – признается он на всю страну, заставляя Славу за стеклом выронить ручку.

Арбатов? Признает поражение?!

– Оказалось, что жать от груди сто пятьдесят килограммов – это одно. А вот попытаться элегантно сложиться пополам, вися вниз головой в куске шелка... это совсем другое.

– О, это было незабываемо! – я снова обретаю голос, чувствуя, как возвращается наш привычный пинг-понг, но теперь в нем нет злости.

Только флирт, маскирующийся под эфирные подколки.

– Представьте себе гору мышц, которая намертво застряла в розовом гамаке и...

– И была полностью в твоей власти, Соня, – низко, с хрипотцой перебивает он меня. Двусмысленность этой фразы бьет по студии рикошетом.

За стеклом Слава медленно, с ужасом открывает рот.

Я задыхаюсь. Мой взгляд мечется по лицу Тимура. Он сидит, расслабленно откинувшись в кресле, смотрит на меня из-под полуопущенных ресниц, и его губы кривит абсолютно дьявольская, многообещающая усмешка.

– Д-да, – я нервно поправляю микрофон, пытаясь спасти остатки профессионализма. – В общем, победила дружба. И... эластичные бинты. И кофе редакции мы покупаем пополам.

– Пополам, – эхом отзывается Тимур. – А после эфира, Соня, я отвезу тебя на спортивный массаж. Потому что я вижу, как ты морщишься каждый раз, когда дышишь. И отказы не принимаются. Это не обсуждается.

– Прямо в эфире командуешь? – я выгибаю бровь, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле.

– Прямо в эфире забочусь, фея-крестная, – парирует он.

Красная табличка гаснет. Мы уходим на рекламу.

В студии повисает звенящая, электрическая тишина.

Слава в аппаратной обмахивается сценарием, глядя на нас безумными глазами, а Тимур просто протягивает через стол свою огромную, горячую ладонь и накрывает ею мои дрожащие пальцы.

Глава 11

Соня

Эфир продолжается.

Мы переходим к следующей рубрике, и после наших с Арбатовым искр, летающих по студии, Слава за стеклом выглядит так, словно сорвал джекпот.

Он радостно машет руками и выводит на линию нового слушателя.

На пульте загорается кнопка.

Я профессионально улыбаюсь в микрофон, чувствуя, как от недавнего прикосновения Тимура все еще покалывает пальцы.

– Радио «Ритм», доброе утро! Вы в эфире. Как вас зовут и что у вас на душе? – ласково воркую я.

– Здрасьте. Игорь меня зовут, – раздается из динамиков гнусавый, раздраженный мужской голос. – Слушаю вас тут, и аж бесит. Вот вы все: «люби себя, принимай себя». А как принимать, если моя девушка за последний месяц конкретно так заплыла?

Я мгновенно подбираюсь. Моя внутренняя богиня бодипозитива с лязгом достает из ножен карающий меч.

– Игорь, давайте проясним, – начинаю я, чувствуя, как закипает кровь. – Что значит заплыла?

– Ну, у нее завал на работе, стресс какой-то вечный, отчеты. Она вечерами сидит, пиццу трескает и ноет. Поправилась килограмма на три-четыре. Смотреть тошно, честно говоря. Я ей говорю: «Светка, иди побегай», а она в слезы. Бесит! Как ее заставить взять себя в руки, а то я так скоро вообще от нее уйду.

Я набираю в грудь побольше воздуха. Мои ноздри раздуваются.

Сейчас, Игорь, ты узнаешь, что такое гнев феи-крестной.

Сейчас я выдам тебе такую тираду про токсичную маскулинность, поддержку в сложных ситуациях и женское тело, что ты забудешь, как...

Щелк!

Огромная, горячая ладонь Арбатова ложится поверх моей руки, перекрывая доступ к пульту.

Я возмущенно поворачиваю голову, но он даже не смотрит на меня. Его лицо каменеет.

Глаза темнеют, превращаясь в два куска черного льда.

Вся его расслабленность исчезает, и в студии вдруг становится по-настоящему холодно от той спортивной, хищной агрессии, которая от него исходит.

Арбатов придвигается к микрофону вплотную.

– Значит так, Игорь. Слушай сюда и не перебивай, – баритон Тимура звучит низко, хлестко и бьет наотмашь. – Дело сейчас вообще не в бодипозитиве и не в пицце. Дело в том, что ты – слабак и тряпка.

Я давлюсь воздухом. Слава в аппаратной застывает с открытым ртом, выронив маркер.

– Чего?! – возмущенно пищит Игорь на том конце провода. – Слыш, ты...

– Я сказал, не перебивать, – рявкает Арбатов с такой силой, что, кажется, сейчас лопнут студийные мониторы. – У твоей женщины проблемы. У нее стресс, она не справляется с нагрузкой. И что делаешь ты, ее так называемый партнер? Ты подставляешь ей плечо? Ты забираешь у нее часть проблем? Ты готовишь ей нормальный ужин, пока она пишет свои отчеты, или ведешь ее гулять, чтобы проветрить голову? Нет. Ты сидишь, смотришь, как она зашивается, и ноешь на радио, что у нее бока появились!

Я сижу, парализованная шоком. Мои глаза медленно округляются.

Тимур Арбатов прямо сейчас разносит мужика за... отсутствие эмпатии?!

– Заставить ее взять себя в руки? – издевательски продолжает Тимур. – Себя в руки возьми, инфантил! Отношения – это командный спорт. Если твой напарник получил травму или устал, ты тащишь за двоих, а не стоишь на бровке с криками «смотреть тошно». Не можешь помочь своей женщине справиться с проблемой? Не вывозишь?

Арбатов делает паузу, от которой по коже бегут мурашки, и припечатывает:

– Тогда закрой рот, собирай вещи и уступи место нормальным мужикам, которые могут быть для своей женщины каменной стеной, а не скулящим балластом. Свободен.

Он жестко бьет по кнопке сброса.

В студии повисает звенящая, оглушительная тишина. Слышно только, как тяжело дышит Тимур. Он откидывается в кресле, потирая мощную шею, и переводит взгляд на меня.

А я просто не могу закрыть рот. Мой идеальный сценарий защиты женских прав только что был разорван в клочья, потому что этот брутальный неандерталец сделал это в сто раз эффективнее.

Он не защищал ее лишние килограммы. Он защищал ее саму.

За стеклом начинает истерично, непрерывно мигать пульт. Одна линия. Вторая. Пятая. Десятая. Слава в панике хватается за голову – линии просто взрываются.

Я машинально нажимаю на первую попавшуюся кнопку, даже не успев сказать приветствие.

– Боже мой, Арбатов! – раздается в эфире восторженный женский визг. – Я хочу от тебя детей! Я выкинула весы! Бросай свою Соню, забери меня!

– Соня, держись за него руками и ногами! – кричит вторая слушательница, когда я, ошалев, переключаю линию. – Наконец-то мужик в эфире сказал, как надо! Тимур, вы мой герой!

Тимур, который совершенно не ожидал такой реакции, слегка теряется.

Его уши, на секундочку, предательски краснеют.

Великий и ужасный диктатор кроссфита только что нечаянно стал главным героем для всей женской аудитории нашего радио.

Он смущенно откашливается и смотрит на меня с немым вопросом: «Что это было?».

А я смотрю на него и понимаю: кажется, я пропала. Окончательно и бесповоротно.

Глава 12

Соня

Красная табличка гаснет, и в студию тут же влетает Слава.

Он выглядит так, словно только что выиграл в лотерею годовой запас валерьянки.

Продюсер размахивает распечатками рейтингов и пытается обнять нас обоих одновременно, но натыкается на каменный бицепс Тимура и благоразумно отступает.

– Это разрыв! Вы – золото! Арбатов, тебя хотят усыновить, женить и сделать президентом одновременно! – вопит Слава, утирая невидимую слезу счастья.

Мы с Тимуром переглядываемся. Он хмыкает, берет свою куртку и кивает мне на дверь:

– Пойдем, фея-крестная. Твоим забитым мышцам нужен массаж, пока они окончательно не превратились в камень.

Путь до парковки превращается в изощренную пытку.

Во-первых, мои ноги после субботнего кроссфита все еще функционируют в режиме «ржавый дровосек».

Во-вторых, Тимур идет рядом. Слишком близко. От него пахнет морозным воздухом, кедром и какой-то возмутительной мужской уверенностью.

Я иду, переваливаясь с ноги на ногу, и чувствую, как внутри меня закипает ядерный реактор из смущения, злости на саму себя и… чего-то еще, теплого и пугающе огромного.

Он защитил женщину.

Он, черт возьми, оказался нормальным, глубоким, правильным мужиком за фасадом этого своего «нет боли, нет прогресса»!

Как мне теперь с этим работать?! Как мне его ненавидеть?!

Мы подходим к его машине. Разумеется, это гигантский, матово-черный, пугающе чистый внедорожник, размером с небольшую однокомнатную квартиру.

Тимур открывает пассажирскую дверь.

Высота подножки находится где-то на уровне моего колена.

Я тоскливо смотрю на этот Эверест, поднимаю ногу, пытаюсь согнуть ее, чтобы забраться в салон, и издаю тихий, жалкий скулеж.

Субботние приседания передают мне пламенный привет.

Сзади раздается тихий вздох.

Большие, горячие ладони ложатся мне на талию. Тимур даже не напрягается – он просто слегка приподнимает меня, как пушинку, и легко ставит на подножку.

Его руки задерживаются на моих боках всего на долю секунды дольше положенного. И эта миллисекунда становится последней каплей. Мои предохранители сгорают.

Я резко разворачиваюсь, и оказываюсь с ним лицом к лицу. Так как я стою на подножке джипа, мы наконец-то одного роста.

– Прекрати! – выпаливаю я, тыча пальцем прямо в его идеальную грудную клетку.

Тимур даже не думает отступать. Он делает шаг вперед, оказываясь между открытой дверью и мной. Капкан захлопнулся.

– Что прекратить, Соня? – его голос звучит низко и обманчиво спокойно, но в темных глазах вспыхивает тот самый опасный огонек, который я видела на воздушной йоге.

– Вот это все! – я делаю неопределенный взмах руками, едва не попадая ему по носу. – Прекрати ломать мою концепцию! Ты должен был быть токсичным, невыносимым качком, который ест брокколи и ненавидит радость! Я должна была воевать с тобой в эфире! А ты… ты…

– Я – что? – он делает еще полшага вперед. Наши плечи соприкасаются. Мое сердце бьется так сильно, что, кажется, сейчас проломит ребра.

– Ты отчитываешь абьюзеров в прямом эфире! – отчаянно шепчу я, чувствуя, как у меня предательски дрожат губы. – Ты заставляешь половину города влюбиться в тебя! Ты поднимаешь меня в свою огромную страшную машину так, будто я сделана из хрусталя, хотя мы оба знаем, что я вешу больше, чем твоя штанга на разминке! Ты… ты портишь мне всю статистику, Арбатов! Как мне теперь с тобой ругаться?!

Тимур смотрит на мое пылающее возмущением лицо. Уголки его губ медленно ползут вверх, складываясь в ту самую дьявольскую, абсолютно обезоруживающую улыбку. Он поднимает руки и опирается ими о крышу и дверцу машины по обе стороны от меня.

Я оказываюсь в ловушке из его рук, запаха кедра и его тяжелого, пронизывающего взгляда.

– Можешь ругаться со мной сколько влезет, фея, – его голос падает до вибрирующего, бархатного шепота.

Он наклоняется так близко, что его дыхание обжигает мне щеку.

– Можешь топить мои эклеры в протеине. Можешь связывать меня розовыми шнурками под потолком. Но я никуда не уйду.

Я сглатываю пересохшим горлом. Воздуха катастрофически не хватает.

– Почему? – выдыхаю я, не в силах отвести взгляд от его губ.

– Потому что, – он медленно поднимает руку и костяшками пальцев касается моей пылающей щеки, убирая выбившуюся прядь волос за ухо, – ты единственная женщина, которая заставила меня танцевать сальсу в уме и которая смотрит на меня так, будто готова убить и поцеловать одновременно.

Мой пульс взлетает до кроссфитовских значений.

– Я не собираюсь тебя целовать, Арбатов, – шепчу я, хотя мое тело отчаянно тянется к нему.

– Я знаю, – хрипло отзывается он, сокращая последние миллиметры между нами. – Поэтому целовать буду я.

Его губы накрывают мои – горячо, властно, с той самой бескомпромиссной мужской уверенностью, которая сводила меня с ума всю эту неделю.

Это не ванильный поцелуй из романтических комедий.

Это поцелуй-завоевание, от которого у меня подкашиваются ноги.

И если бы не его сильные руки, мгновенно обхватившие меня за талию и прижавшие к его груди, я бы точно рухнула на асфальт парковки.

Я вцепляюсь пальцами в ворот его куртки, отвечая на поцелуй с такой же первобытной, голодной отдачей, забывая обо всем: о бодипозитиве, о рейтингах Славы, о ноющих после приседаний мышцах.

Мир сужается до двух человек. Меня и Тимура.