Текст книги "Пышка против, или Душнилам вход воспрещен! (СИ)"
Автор книги: Юлия Обручева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)
Пышка против, или Душнилам вход воспрещен!
Глава 1
Соня
Красная табличка «В ЭФИРЕ» вспыхивает над дверью студии.
Обычно в этот момент я расплываюсь в улыбке, подвигаю поближе микрофон и чувствую себя феей-крестной для всех, кто сегодня утром не влез в прошлогодние джинсы.
Но сегодня моя улыбка больше напоминает оскал загнанного барсука.
– Доброе утро, мои прекрасные! – воркую я самым бархатным голосом, на который только способна. – С вами радио «Ритм», программа «Полная гармония» и я, ваша Соня. Напоминаю главное правило нашего утра: вы прекрасны именно такими, какие вы есть. С каждой складочкой, с каждой ямочкой...
Справа раздается звук, поразительно похожий на то, как фыркает очень злой, запертый в тесной клетке носорог.
Я мстительно кошусь на соседнее кресло.
Носорога зовут Тимур. Еще неделю назад он был богом спортивного вещания, пока не выдал в прямом эфире нецензурную тираду о физической форме хоккейной сборной, используя многоэтажные метафоры.
Руководство решило, что увольнение – это слишком просто. И сослало его ко мне – в мой уютный, наполненный ароматом ванили и безусловным принятием мир. Добавлять рейтингам «огонька», сказало руководство.
Тимур сидит, скрестив на груди руки, и смотрит на меня с таким выражением, будто я самый страшный кошмар в его жизни.
Его плечи с трудом помещаются в гостевом кресле, а лицо выражает максимальную степень презрения ко всем этим «уси-пуси».
– ...и помните, девочки, – продолжаю я, глядя ему прямо в глаза и демонстративно доставая из коробки самый пышный пончик с розовой глазурью. – Наш вес – это просто цифра на весах. А размер XL – это значит супер любовь. Больше любви!
Я откусываю пончик. Сахарная пудра живописно осыпается на мой любимый объемный свитер. Тимур закрывает глаза, словно моля небеса о пощаде, а затем резко наклоняется к своему микрофону.
– Ага. И сверхнагрузка на коленные суставы, – хрипло бросает он. – Доброе утро, страна. В эфире Арбатов, и я понятия не имею, что здесь делаю, кроме того, что отбываю наказание.
За звуконепроницаемым стеклом наш продюсер бледнеет, хватается за сердце и начинает отчаянно махать руками, показывая мне знаками: «Спасай эфир!»
Я медленно жую пончик. Адреналин внутри закипает, превращаясь в чистый азарт.
– О, Тимур, – сладко улыбаюсь я прямо в его суровое, напряженное лицо. – Мы здесь для того, чтобы научить тебя любить не только гантели, но и реальных людей. Расслабься. Дыши. И, ради всего святого, перестань смотреть на мой пончик так, словно это он разрушил твою карьеру.
Тимур медленно открывает глаза. Взгляд, которым он окидывает мой перемазанный сахарной пудрой подбородок, мог бы заморозить небольшое озеро.
– Мою карьеру, Соня, разрушила исключительная честность, – произносит он обманчиво спокойным голосом, придвигаясь к микрофону вплотную. – А вот этот розовый кусок теста прямо сейчас вероломно разрушает твой углеводный обмен.
За стеклом наш продюсер перестает махать руками, оседает на стул и начинает обреченно шарить по карманам в поисках валидола.
– И раз уж мы заговорили о реальных людях, – продолжает Арбатов, обращаясь к невидимой аудитории, но продолжая сверлить меня глазами. – Милые дамы. Любовь к себе – это не запихивать в себя недельную норму калорий под девизом «я у себя одна». Любовь к себе – это когда вы можете взбежать на пятый этаж, не вызывая по пути бригаду реаниматологов.
Я возмущенно давлюсь пончиком. Воздух в студии искрит так, что, кажется, сейчас коротнет аппаратуру.
– Тимур, дорогой, – я с трудом проглатываю сладкий комок и выдавливаю самую ядовито-заботливую улыбку. – Ты путаешь радиопередачу с курсом подготовки спецназа. Наши слушательницы хотят проснуться счастливыми, а не слушать нотации от человека, который измеряет радость в граммах белка.
– Счастливыми? – Арбатов вдруг издает короткий смешок.
Не разрывая зрительного контакта, он протягивает свою огромную руку к моей драгоценной коробке, изящным движением хищника выуживает оттуда второй пончик – щедро политый шоколадом – и подносит к губам.
Моя челюсть с тихим стуком падает на пульт.
Тимур откусывает ровно половину. Жует он с таким свирепым лицом, словно перемалывает зубами стекло, но при этом даже не морщится.
– М-м-м, – мрачно роняет он в микрофон, проглотив мое кондитерское сокровище. – Чистый трансжир, сахарная кома и неминуемый целлюлит. Восхитительно. Ну давай, фея-крестная. Расскажи мне еще раз, как этот картонный кругляш делает меня счастливее. Я весь внимание.
Глава 2
Тимур
Шоколадная глазурь намертво прилипает к небу. Сахар бьет по рецепторам с такой силой, что у меня начинает дергаться правый глаз.
Дыши, Арбатов.
Вдох на четыре счета, задержка, выдох на четыре.
Тактика спецназа. Говорят, помогает не убить заложников. В данный момент заложник здесь я, и убить мне хочется всех остальных.
Я смотрю на Соню.
Она сидит напротив – вся такая мягкая, пушистая, с сахарной пудрой на губах. Смотрит на меня своими огромными глазами и искренне верит, что несет в массы свет и добро.
Бодипозитив! От одного этого слова у меня сводит скулы, как от лимона.
В моем нормальном, адекватном мире позитив – это когда ты пожал от груди на десять килограммов больше, чем в прошлом месяце.
А когда ты не можешь завязать шнурки без одышки – это не позитив, Соня. Это абдоминальное ожирение и путевка к кардиологу!
Чего они от меня ждут? Как, по их мнению, должна выглядеть моя интеграция в этот розовый кошмар?
Понедельник: Учимся любить свои складки, игнорируя нормы холестерина.
Среда: Медитация на эклер. Представьте, как крем обволакивает вашу печень.
Пятница: Отменяем спортзалы. Гантели токсичны, штанга абьюзивна.
За звуконепроницаемым стеклом суетится наш продюсер Стасик. Сейчас он пьет водичку, прижимая руку к груди.
Мои пальцы сами собой сжимаются в кулаки под столом. Почти вижу, как белеют костяшки.
Ох, как же мне хочется сорвать эту чертову гарнитуру, вынести хлипкую дверь аппаратной с ноги и впечатать Стасика в пульт.
Я бы с огромным удовольствием, в своих любимых, многоэтажных спортивных метафорах, объяснил ему, куда именно он может засунуть эту гениальную идею «добавить эфиру огонька».
Но я сижу сжимая челюсти с остатками пончика.
Я не встану. Не сорву эфир.
Потому что если я психану и уйду – Стасик выиграет. Руководство станции, решившее меня прогнуть, выиграет.
А главное – эта ванильная фея в безразмерном свитере решит, что она победила.
Ну уж нет. Арбатов не сдается. Даже если матч проходит на гостевом поле, а вместо шайбы мы ловим диабетическую кому.
Я проглочу этот пончик, Соня. И я устрою тебе такую «полную гармонию», что ты сама сбежишь в тренажерный зал.
Глава 3
Соня
На пульте зазывно начинает мигать зеленая кнопка первой линии.
О, мой спасательный круг! Звонок от слушателя.
Моя лояльная, теплая аудитория, которая сейчас быстро поставит этого выскочку-качка на место и вернет в студию атмосферу вселенской любви.
Я расплываюсь в своей самой уютной, как кашемировый плед, радио-улыбке. Набираю в грудь побольше воздуха и изящно тянусь наманикюренным пальчиком к кнопке вывода в эфир.
– Доброе… – начинаю я ворковать.
Щелк!
Огромная рука с выступающими венами бесцеремонно оттесняет мою ладонь. Тимур нажимает кнопку сам, придвигает свой микрофон так близко, что чуть не касается его губами, и рубит металлом в голосе:
– Радио «Ритм». Говорите четко и по делу. Вы в эфире.
Я задыхаюсь от возмущения.
Мой рот открывается и закрывается, как у выброшенного на берег карпа, у которого только что украли любимую водоросль.
За стеклом бедный Стасик сползает по стенке аппаратной, закрыв лицо руками.
– Э-э-э… Здравствуйте? – раздается в студийных мониторах робкий, растерянный женский голос. – А… а где Сонечка? Это программа «Полная гармония»?
– Сонечка в данный момент ликвидирует последствия углеводного удара, – невозмутимо рапортует Арбатов, полностью игнорируя мой испепеляющий взгляд. – А гармония, уважаемая, начинается с железной дисциплины. В студии Тимур Арбатов. В чем ваша проблема?
Я со всей силы пинаю его под столом своей пушистой розовой тапочкой.
Тимур даже не вздрагивает.
А я, кажется, только что отбила палец о его железобетонную голень. Он лишь слегка приподнимает бровь, глядя на меня с ледяной насмешкой.
– Ну… я Лена, – неуверенно блеет слушательница. – Я тут эклер купила. С заварным кремом. И сижу, смотрю на него. Соня всегда говорит, что если организм просит, то надо к нему прислушаться, принять свои желания…
Я триумфально вскидываю подбородок, злорадно щурюсь на Арбатова и включаю свой микрофон:
– Леночка, солнышко мое, конечно! Твое тело – это храм, оно само знает, что ему нужно для счастья…
– Лена, отставить эклер! – рявкает Тимур, вклиниваясь в мои сладкие речи с грацией несущегося локомотива. – Тело – это храм, а не склад хлебобулочных отходов! Вы сейчас смотрите на эклер, Лена, а должны смотреть на свои кроссовки. Вы сегодня делали кардио?
– Н-нет… – заикается Лена на том конце провода. – Я спала… У меня стресс…
– Значит так, боец Лена. От стресса помогает кортизол сжигать, а не тесто жрать. Берете эклер. Идете к мусорному ведру. Бросаете. И ровно пятьдесят приседаний. Прямо сейчас. Телефон положите на стол на громкую связь, я буду считать.
Мои глаза округляются до размеров студийных наушников.
Мое безопасное, пахнущее ванилью утреннее шоу на глазах превращается в казарму!
Я судорожно тянусь к пульту, чтобы отключить этого маньяка, но он накрывает мою руку своей горячей тяжелой ладонью и прижимает к столу.
– Тимур! – шиплю я, забыв про микрофон, чувствуя, как у меня начинает от ярости дергаться левый глаз. – Ты с ума сошел?! Она же сейчас расплачется и бросит трубку!
Но из динамиков вдруг доносится тяжелое пыхтение и сбивающийся, но полный внезапной решимости голос Лены:
– Раз… два… Ой, а пятки от пола отрывать можно?
– Пятки прибиты к полу, Лена! Спина прямая! – командует этот фитнес-деспот, довольно откидываясь в кресле и победно глядя мне прямо в глаза. – Три! Четыре! Соня, не сбивай человека, она работает над лучшей версией себя. Пять!
Я сижу с прижатой к пульту рукой, слушаю пыхтение Лены на всю страну и понимаю: война объявлена. И в этой войне пленных не берут.
Глава 4
Соня
Красная табличка «В ЭФИРЕ» наконец-то мигает в последний раз и гаснет.
В ту же секунду моя фирменная улыбка всепрощающей феи сползает с лица, уступая место оскалу разъяренной фурии.
Я срываю с головы наушники так резко, что чуть не отрываю шнур, и, даже не взглянув на довольно ухмыляющегося Арбатова, вылетаю из студии.
Мои пушистые розовые тапочки печатают шаг по коридору с такой яростью, будто это кованые армейские сапоги. Я с ноги распахиваю дверь аппаратной.
Наш продюсер Слава сидит, вжавшись в крутящееся кресло. В одной руке у него пустой пластиковый стаканчик, в другой – наполовину выпотрошенный блистер с валерьянкой.
– Слава! – рявкаю я, срываясь на ультразвук.
Мои руки взлетают в воздух и начинают хаотично размахивать, как лопасти обезумевшей ветряной мельницы.
– Это невыносимо! Ты не мог, ты просто не имел права так со мной поступить! Это мое шоу! Мо-е! Я строила эту атмосферу доверия по кирпичику, шаг за шагом! А ты притащил туда этого... этого стероидного диктатора!
Я нависаю над пультом, тяжело дыша.
– Он заставил мою слушательницу Леночку приседать, Слава! В прямом эфире! Она плакала, роняла слюни на эклер и приседала! А этот садист считал!
Слава тяжело вздыхает, прячет таблетки в карман джинсов и обреченно качает головой.
– Сонечка, звездочка ты наша, – стонет он, массируя виски. – Ну не кричи ты так, у меня и без тебя мигрень. Это не обсуждается. Решение генерального. Арбатов в ссылке. Отрабатывает карму на твоей территории. Плюс, ты видела, как взлетел рейтинг на его счете «три»? Нам оборвали все линии!
– Мне плевать на рейтинги! – топаю я ногой в розовом тапке. – Он разрушает мою концепцию!
– Соня, – Слава складывает руки в молитвенном жесте. – Просто потерпи. Воспринимай это как... ну, не знаю. Как очень неудачную первоапрельскую шутку. Экспериментальный формат, игра на контрастах.
Сквозь стекло аппаратной я вижу, как из студии неспешно, вразвалочку выходит Тимур.
Он потягивается так, что угрожающе трещат швы на его футболке, и невозмутимо слизывает с большого пальца остатки шоколадной глазури от моего пончика.
Заметив мой испепеляющий взгляд, он издевательски салютует мне двумя пальцами.
От этого жеста у меня внутри взрывается вулкан.
– Первоапрельская шутка?! – рычу я, наклоняясь к лицу продюсера так близко, что он еще сильнее вжимается в спинку кресла. – Так вот слушай меня внимательно, Слава. Если это твоя дурацкая первоапрельская шутка, то второго апреля я его в своей студии видеть не хочу!
Дверь аппаратной открывается с таким звуком, будто ее сейчас вынесут вместе с косяком. На пороге возникает Арбатов. Он заполняет собой все пространство, заставляя и без того тесную комнатку казаться размером с обувную коробку.
– Да ты должна быть счастлива, что я оказался на твоем эфире, – невозмутимо парирует он глубоким басом. Мой яростный ультиматум он явно слышал от первого до последнего слова.
Но смотрит он не на меня.
Его тяжелый, как двухсоткилограммовая штанга, взгляд скрещивается с нервным взглядом Славы.
Продюсер бледнеет, судорожно сглатывает, но упрямо таращится в ответ.
Сейчас он до боли напоминает чихуахуа, который из последних сил пытается доминировать над кавказской овчаркой.
Я набираю в грудь побольше воздуха, чтобы выдать новую порцию проклятий, но тут Тимур делает шаг вперед. Слава воинственно вскакивает со своего крутящегося кресла.
Я оказываюсь ровно между ними – разъяренная фея в розовых тапочках на тропе войны.
– Так вот, я не закончила! – звонко начинаю я.
Но Арбатов просто отодвигает меня в сторону. Буквально.
Одной широкой ладонью он берет меня за плечо моего любимого безразмерного свитера и переставляет влево, как торшер, который мешает проходу.
– Постой в сторонке, Соня, тут взрослые разговаривают, – бросает он, даже не глядя в мою сторону.
Я возмущенно хватаю ртом воздух. Меня! Задвинули в угол! Во время моей собственной, законно начатой истерики!
– Ты мне обещал, Слава, – цедит Тимур сквозь зубы, нависая над продюсером. – Ты клялся своим дипломом журфака, что это будет просто гостевой визит. Посидеть, поулыбаться, сказать пару слов про пользу контрастного душа. Ты не предупреждал, что мне придется стать соучастником в секте свидетелей майонеза и пропагандировать ожирение!
– А ты обещал держать себя в руках! – огрызается Слава, пальцем тыча в грудь Тимура. Палец упирается в литую грудную мышцу и как-то жалко гнется. – Я просил добавить огонька, а не устраивать курс молодого бойца! Ты зачем женщину приседать заставил, ирод?! У нас генеральный спонсор – сеть кофеен с пончиками!
– Твой спонсор финансирует эпидемию диабета! – рычит Арбатов, наступая на Славу.
– Мой спонсор финансирует твою зарплату! – вопит Слава, пятясь к пульту звукорежиссера и отбиваясь от наступающего качка папкой со сценарием. – И если генеральный сказал, что ты в ссылке, значит, ты сидишь в студии, улыбаешься и радуешься углеводам! Или пойдешь комментировать шахматные турниры в дом престарелых!
– Да я лучше буду комментировать, как растет трава на стадионе, чем слушать, как вы тут хором поклоняетесь эклерам! – гремит Тимур.
Я стою прижатая к стене, хлопаю накрашенными ресницами и перевожу взгляд с одного орущего мужика на другого. Моя ярость как-то незаметно сменяется полнейшим ошеломлением.
Эй, алло! Это вообще-то мой скандал! Верните мне микрофон!
– Эй! – я пытаюсь вклиниться между ними, размахивая руками. – Вообще-то я тут главная потерпевшая!
– Соня, не мешай! – рявкают они на меня в один голос, даже не поворачивая голов, и продолжают сверлить друг друга испепеляющими взглядами.
Поняв, что в этом тестостероновом поединке я окончательно переведена в статус торшера, я мстительно фыркаю, разворачиваюсь на своих пушистых розовых тапочках и гордо покидаю поле боя.
Пусть сами разбираются, кто из них главнее, громче и кто кому испортил спонсорский контракт!
Дома меня встречает запах жареных котлет и мама.
Мама – женщина старой закалки, для которой мои радиоэфиры и рейтинги – это забавное хобби, а настоящий жизненный успех измеряется исключительно наличием штампа в паспорте.
Она окидывает меня критическим взглядом, стряхивает с моего безразмерного свитера невидимую пылинку (или остатки утренней сахарной пудры) и трагически вздыхает, словно я только что объявила об уходе в монастырь.
Я покорно бреду на кухню и сажусь за стол. Мама торжественно водружает передо мной тарелку с пюре и переходит к своей любимой программе нотаций, которая неизменно включает в себя три главных тезиса:
Хроническое одиночество: «Сонечка, ну когда ты уже найдешь себе пару? Все нормальные мужчины уже борщи домашние едят, а ты все ждешь принца. Принцы, доченька, на твое радио не дозваниваются!»
Бессмысленный трудоголизм: «Зря ты все время пропадаешь на этой своей работе. Выкладываешься там, нервы тратишь. Микрофон тебя на старости лет в пледик не укутает и чай с малиной не заварит!»
Неблагодарная аудитория: «Вот уйдешь ты оттуда, и эти твои слушательницы мигом тебя забудут! Переключатся на какую-нибудь другую девочку с бархатным голосом, а ты останешься у разбитого корыта. Без эфира и без мужа!»
– Главное для женщины – это счастье в личной жизни, – назидательно резюмирует мама, грозя мне в воздухе лопаткой для жарки. – Семья, Соня! Надежное мужское плечо рядом! А не вот эти твои... слушательницы.
Внутри меня все мгновенно закипает.
Моя внутренняя богиня бодипозитива бьется в истерике.
Мне до дрожи хочется закричать, что одно такое надежное мужское плечо размером с платяной шкаф сегодня утром уже довело мою бедную слушательницу до слез и приседаний в прямом эфире!
Мне хочется высказать, что моя работа – это важно, и что я не собираюсь превращать свою жизнь в зал ожидания для мифического жениха.
Но я смотрю на мамино взволнованное лицо, на ее передник в цветочек, и вся моя ярость сдувается, как проколотый воздушный шарик.
Мама ведь искренне желает мне добра, просто на своем, специфическом языке.
– Да, мамочка. Конечно, мамочка, – кротко киваю я, вонзая вилку в беззащитную котлету с такой яростью, словно это бицепс Арбатова. – Ты абсолютно права. Для женщины это самое главное. Прямо после завтрака сяду у окна и начну ждать мужа.
Мама, не уловив сарказма, удовлетворенно кивает и отворачивается к плите. А я молча и свирепо жую мясо, мысленно представляя, как завтра утром устрою Арбатову такую «полную гармонию», что он сам со слезами на глазах запросится обратно в свои спортивные новости.
Глава 5
Я толкаю стеклянную дверь студии с грацией спецназовца, идущего на штурм.
Только вместо автомата Калашникова у меня в руках огромная, перевязанная вызывающе-розовой лентой коробка из самой дорогой кондитерской города.
Сегодня на мне нет привычного безразмерного свитера.
Я в облегающем платье глубокого винного цвета и на каблуках. Если уж воевать с тестостероновым диктатором, то во всеоружии.
Я ступаю по коридору, и стук моих шпилек звучит как барабанный бой.
В аппаратной уже сидит Слава.
Увидев меня, он давится утренним кофе и инстинктивно вжимается в кресло.
Мой взгляд не сулит ничего хорошего ни ему, ни спонсорским контрактам, ни радиовещанию в целом.
Я лучезарно, одними зубами, улыбаюсь нашему продюсеру через стекло и захожу в студию.
До эфира десять минут. Время тактической подготовки.
Сначала я достаю из сумочки флакон интерьерного парфюма «Сахарная вата и бурбонская ваниль» и щедро, от души, распыляю его вокруг гостевого кресла.
Воздух мгновенно становится густым и липким. Кажется, от одного вдоха в этой зоне можно заработать кариес.
Затем я развязываю ленту на коробке.
О-о-о, да.
Внутри, на кружевной салфетке, покоится абсолютное, концентрированное углеводное зло.
Дюжина эклеров с тройным шоколадным кремом, политых сверху карамелью и щедро посыпанных сахарной пудрой.
Каждый из них размером с гантель, которую Арбатов так нежно любит.
Я аккуратно расставляю эклеры на тарелочке и выдвигаю ее ровно на середину стола. На линию огня.
Наконец, я кладу перед собой распечатку сегодняшнего сценария.
Я переписывала его половину ночи.
Тема эфира выделена жирным шрифтом: «Кубики на прессе как признак глубокой эмоциональной травмы и скрытого невроза. Учимся жалеть фитнес-зависимых».
Я поправляю микрофон, делаю глубокий вдох и жду.
Дверь открывается ровно за две минуты до старта.
Арбатов вваливается в студию, на ходу допивая что-то мерзко-зеленое из спортивного шейкера. Он в черной обтягивающей футболке, бодр, свеж и до тошноты энергичен.
Но стоит ему сделать шаг внутрь, как он замирает. Его ноздри хищно раздуваются.
Он втягивает перенасыщенный ванилью воздух и инстинктивно морщится, словно в студию пустили веселящий газ.
Затем его взгляд падает на меня. На мое платье. На мои каблуки.
И, наконец, на баррикаду из эклеров между нашими микрофонами.
– Доброе утро, Тимурчик, – воркую я голосом, в котором столько патоки, что в ней можно утопить небольшого слона.
Я опираюсь локтями на стол и подпираю подбородок руками.
– Как спалось? Суставы не ломят от избытка белка?
Арбатов медленно, очень медленно ставит свой шейкер на стол. Его глаза сужаются, оценивая диспозицию. Он смотрит на тему эфира в моей распечатке, и я вижу, как на его идеальной, высеченной из камня челюсти начинает дергаться желвак.
– Ты решила взять меня измором, фея-крестная? – хрипло спрашивает он, опускаясь в кресло.
Облако ванили тут же окутывает его со всех сторон. Он брезгливо отодвигает от себя тарелку с эклерами.
– Я решила проявить заботу о коллеге, – я хлопаю ресницами и пододвигаю эклеры обратно. – У тебя явно дефицит радости в организме. Сегодня, Тимур, мы будем лечить твою травмированную спортзалом психику. И ты мне в этом поможешь.
За стеклом загорается красная табличка «В ЭФИРЕ».
Я нажимаю кнопку и, не сводя торжествующего взгляда с потемневших глаз Арбатова, произношу в микрофон:
– Доброе утро, мои прекрасные! С вами радио «Ритм», программа «Полная гармония» и я, ваша Соня! Сегодня у нас особенное утро. Сегодня мы поговорим о тех, кому нужна наша помощь. О тех, кто прячет свою ранимую душу за горой мышц и боится съесть пирожное из-за страха потерять контроль над своей жизнью... Правда, Тимур?
Тимур наклоняется к микрофону, его лицо находится в опасной близости от моего, а голос звучит как низкий рокот закипающего двигателя.
– Правда, Соня. Только сегодня мы еще поговорим о том, как сахарная зависимость провоцирует галлюцинации и заставляет людей надевать вечерние платья в восемь утра. Доброе утро, страна. В эфире Арбатов. И мы начинаем сеанс экзорцизма.
Воздух в студии можно резать ножом и намазывать на те самые эклеры, что лежат между нами.
Мой интерьерный парфюм сошелся в смертельной схватке с его ледяным, сбивающим с ног одеколоном.
За звуконепроницаемым стеклом Слава уже даже не пытается пить водичку – он просто сидит, обхватив голову руками, и, кажется, молится богам радиовещания.
– Видите ли, девочки, – сладко мурлычу я в микрофон, не сводя победного взгляда с Арбатова. – Когда взрослый мужчина добровольно истязает себя железом шесть дней в неделю, а седьмой проводит в обнимку с контейнерами из вареной брокколи... Это крик о помощи. Тимур, расскажи нашим слушательницам, кто тебя обидел в детстве? Какая психологическая травма заставляет тебя так панически бояться мягкости и... – я выразительно поглаживаю пальцем глазурь на эклере, – сладости жизни?
Арбатов не вздрагивает. Он медленно отодвигает от себя свой зеленый шейкер. Его губы растягиваются в хищной, абсолютно недоброй усмешке.
– Моя главная травма, Соня, – его низкий, рокочущий баритон заполняет эфир, – это наблюдать, как ты виртуозно подменяешь понятие банальная лень красивым словом бодипозитив. Но давай поговорим о твоем диагнозе, дорогая коллега.
Он плавно подается вперед, опираясь мощными предплечьями на стол.
– Платье цвета бордо. Облегающее. И десятисантиметровые шпильки. В восемь утра. На радио, где тебя никто не видит, – он чеканит каждое слово, и в его глазах пляшут дьявольские искорки. – Кого мы пытаемся соблазнить, Соня? Или мы так отчаянно компенсируем тот факт, что принц на белом коне заблудился, и приходится заедать одиночество... – он кивает на тарелку, – вот этим кондитерским мусором, убеждая всю страну, что это и есть счастье?
Удар ниже пояса!
Вчерашние мамины слова бьют рикошетом прямо в сердце.
Мои щеки вспыхивают так ярко, что, наверное, сливаются по цвету с платьем. Я вцепляюсь руками в край стола.
– Мое платье, Арбатов, – шиплю я прямо в микрофон, забыв про свой фирменный бархатный тон, – это проявление внутренней свободы! Праздник, который всегда со мной! В отличие от тебя, запертого в унылой тюрьме из куриных грудок! Твой шейкер, – я брезгливо тычу наманикюренным пальцем в его зеленую жижу, – это слезы твоей внутренней радости, которую ты безжалостно перемолол в блендере вместе со шпинатом! Ты вообще помнишь, каково это – улыбаться просто так, а не потому, что просушил пресс к лету?!
– Я улыбаюсь каждый раз, когда вижу, что мой пульс восстанавливается за минуту, Соня! – парирует он, еще сильнее наклоняясь ко мне. Нас разделяет жалкий десяток сантиметров и гора эклеров. – А вот твоя «внутренняя свобода» почему-то нуждается в допинге каждые полчаса. Знаешь, что такое настоящая свобода? Это когда еда не управляет твоим настроением. Когда тебе не нужно затыкать душевную пустоту заварным кремом!
– Ах так?!
Я решительно хватаю тарелку с эклерами и с громким стуком придвигаю ее вплотную к его микрофону. Сахарная пудра взмывает в воздух белым облачком.
– Докажи свою свободу, Арбатов! – бросаю я вызов, глядя ему прямо в глаза.
Моя грудь тяжело вздымается.
– Съешь его. Один укус. Или великий и ужасный спортивный гуру боится выйти из своей зоны комфорта? Боишься, что твои кубики на прессе мгновенно расплавятся?
В студии повисает звенящая тишина. Слышно только наше тяжелое дыхание. Тимур переводит потемневший взгляд с эклера на мои пылающие от азарта глаза.
За стеклом Слава внезапно перестает хвататься за сердце, подпрыгивает в кресле и начинает лихорадочно бить кулаками по воздуху, показывая двумя большими пальцами: «Огонь! Жгите дальше!» Кажется, наши рейтинги в эту секунду пробивают стратосферу.
Тимур медленно, очень медленно протягивает руку к тарелке. Его крупные пальцы зависают над самым пышным эклером.
– Я не веду переговоры с пищевыми террористами, Соня, – низко, почти интимно произносит он в микрофон. – Тем более с теми, кто так отчаянно нуждается... в спасении.
