Текст книги "Пышка против, или Душнилам вход воспрещен! (СИ)"

Автор книги: Юлия Обручева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Глава 6

Соня

Тимур берет эклер.

Его крупные, мозолистые от штанги пальцы сжимают хрупкое заварное тесто с пугающей нежностью. В студии так тихо, что я слышу, как шуршит кружевная салфетка.

Я победно вскидываю подбородок, готовая праздновать абсолютный триумф.

Сдался! Сдался, стероидный диктатор!

Но вместо того, чтобы отправить пирожное в свой рот, Арбатов вдруг плавно, по-хищному поднимается со своего кресла.

Он опирается одной рукой на стол и нависает надо мной, вторгаясь в мое личное пространство с неотвратимостью сходящей лавины.

Запах его ледяного, с нотками ментола и кедра парфюма мгновенно нокаутирует мою бурбонскую ваниль.

Я инстинктивно вжимаюсь в спинку кресла.

Тимур не сводит с меня своих потемневших, насмешливых глаз. Его рука с эклером медленно пересекает невидимую границу между нашими микрофонами. И останавливается недалеко от моих губ.

– Ты так отчаянно хочешь причинить кому-то радость, Соня, – его голос падает до интимного, вибрирующего шепота, который сейчас транслируется на сотни тысяч приемников по всей стране. – Так наслаждайся сама. Это ведь твой праздник, который всегда с тобой. Ешь.

Мои глаза расширяются. Я сижу, парализованная этой возмутительной наглостью.

– Что?.. – только и могу возмущенно выдохнуть я.

В этот момент он легким, почти издевательским движением мажет прохладной шоколадной глазурью по моей нижней губе.

– Открывай рот, фея, – припечатывает Арбатов прямо в мой микрофон бархатным баритоном. – Ты же сама сказала: нельзя отказывать своим желаниям. Докажи свою свободу. Или великая гуру принятия себя на самом деле боится углеводов?

За толстым стеклом аппаратной Слава медленно сползает под пульт.

Кажется, от концентрации напряжения в эфире у нас сейчас перегорят предохранители.

Я задыхаюсь.

Мое шикарное винное платье вдруг кажется катастрофически тесным, а в студии становится невыносимо жарко.

Арбатов перевернул мою же игру!

Он использовал мое же оружие!

И теперь ждет, пригвоздив меня к креслу этим своим гипнотическим, тяжелым взглядом.

Я сглатываю. Шоколад сладко тает на губе.

Тимур чуть приподнимает бровь – мол, ну же, действуй, сахарная девочка, или признай поражение.

И я, мысленно проклиная все на свете – свою мстительность, этот проклятый эклер и слишком широкие плечи Арбатова, – резко подаюсь вперед.

Не разрывая зрительного контакта, я мстительно откусываю добрую половину пирожного прямо из его пальцев.

– М-м-м, – мычу я с набитым ртом, пытаясь изобразить высшую степень гастрономического экстаза, хотя внутри у меня полыхает пожар смущения и ярости. – Восхитительно.

Тимур издает тихий, хриплый смешок, от которого по моей спине бегут предательские мурашки. Он небрежно слизывает крошку заварного крема со своего большого пальца. Этот жест отзывается у меня в животе совершенно неуместным теплом.

– Приятного аппетита, Соня, – рокочет он в эфир, не спеша возвращаясь в свое кресло. – А теперь, когда наша ведущая получила свою дозу сахара и временно обезврежена, мы переходим к новостям спорта. Поговорим о том, как воспитать в себе силу воли.

Он целых десять минут распинается объясняя моим слушательницам то, о чем они совсем не хотят знать.

Когда красная табличка «В ЭФИРЕ» гаснет с тихим щелчком.

Я медленно доедаю остатки эклера.

Шоколад все еще сластит на губах, но внутри меня бушует настоящий ураган из уязвленного самолюбия и жажды крови.

Арбатов откидывается в кресле, скрещивает на груди свои руки и смотрит на меня с таким невыносимо самодовольным видом, будто только что выиграл олимпийское золото, и попутно спас мир от метеорита.

Он думает, что победил. Он думает, что смутил меня этим своим псевдо-соблазнительным трюком с кормлением с рук.

Наивный качок.

Я не возмущаюсь. Не топаю ногами.

Я беру бумажную салфетку, изящно промокаю губы, стирая остатки глазури, и медленно, очень плавно поднимаюсь со своего места.

Мое облегающее винное платье и десятисантиметровые шпильки, которые он так неосторожно высмеял, сейчас работают на меня.

Я обхожу стол. Стук каблуков по студийному линолеуму отмеряет секунды до его поражения.

Тимур слегка напрягается. Его самодовольная ухмылка никуда не девается, но в глазах мелькает тень подозрения. Он следит за каждым моим шагом.

Я подхожу к нему вплотную.

Вторжение в личное пространство – игра, в которую можно играть вдвоем.

Я наклоняюсь над ним так близко, что наши носы почти соприкасаются, а моя бурбонская ваниль снова идет в атаку на его ментол.

На секунду его взгляд предательски падает на глубокий вырез моего платья, и я мысленно ставлю себе первый победный балл.

Ага, диктатор, не такой уж ты и железный!

– Знаешь, Тимурчик, – нежно шепчу я, глядя прямо в его слегка расширившиеся глаза. – Ты абсолютно прав. Нужно выходить из зоны комфорта. Искать новые вкусы. Балансировать.

Не отрывая от него гипнотизирующего взгляда, я вслепую нащупываю на столе его драгоценный шейкер с мерзкой зеленой жижей.

Мои пальцы ловко отщелкивают крышку.

Арбатов еще не понимает, что происходит.

Он слишком занят тем, что пытается не дышать моим парфюмом и не смотреть в мое декольте.

Второй рукой я так же вслепую беру с тарелки самый большой, самый тяжелый от заварного крема и карамели эклер.

– И я решила, что твоему организму срочно нужен читмил, – воркую я.

И с громким, сочным звуком «плюх!» безжалостно топлю кондитерское изделие прямо в его зеленом протеиновом болоте.

Тимур вздрагивает, словно его ударили током. Его взгляд метко падает на шейкер.

Я мгновенно захлопываю крышку.

И, прежде чем он успевает издать хоть звук, хватаю шейкер двумя руками и начинаю неистово трясти его с грацией обезумевшего бармена, взбивающего коктейль «Маргарита».

Внутри шейкера раздается чавкающий, хлюпающий звук – это идеальный сбалансированный белок вступает в смертельную схватку с трансжирами и быстрыми углеводами.

– Соня, ты что творишь... – хрипит Арбатов, с ужасом глядя на то, как его элитное спортивное питание превращается в буро-зеленое хрючево с плавающими кусками заварного теста.

– Обогащаю твой рацион, – лучезарно улыбаюсь я.

Я с громким стуком ставлю испорченный шейкер прямо перед его носом. Жижа внутри зловеще булькает.

– Идеальное окно для набора массы открыто, Арбатов. Пей до дна, не обляпайся, – я похлопываю его по окаменевшему плечу, разворачиваюсь на каблуках и, победно покачивая бедрами, направляюсь к выходу из студии.

За стеклом сползший под пульт Слава беззвучно бьется в истерике, то ли от смеха, то ли от ужаса перед грядущим ремонтом студии, если Тимур сейчас взорвется.

А я распахиваю дверь и выхожу в коридор с чувством выполненного долга. 1:1, господин спортивный комментатор.

Глава 7

Соня

Среда. Наш третий совместный эфир.

После инцидента с эклером в протеине мы соблюдаем вооруженный нейтралитет, но воздух в студии все равно искрит, как оголенный провод.

Сегодня мы обсуждаем спорт. Точнее, я пытаюсь говорить о любви к движению, а Арбатов – о добровольном самоистязании.

– ...поэтому, девочки, – нежно воркую я в микрофон, игнорируя тяжелый вздох справа от меня. – Движение должно приносить радость. Не нужно насиловать себя беговой дорожкой, если вы ее ненавидите. Включите любимую музыку, танцуйте перед зеркалом в одних трусах и безразмерной футболке! Потянитесь, как кошечка, сходите на долгую прогулку в парк с подружкой. Ваше тело скажет вам спасибо за эту мягкую заботу.

Справа раздается звук, средний между фырканьем моржа и кашлем старого дизельного двигателя.

– Мягкую заботу, – эхом отзывается Тимур. В его баритоне столько сарказма, что им можно резать металл. – Доброе утро, страна. Соня забыла вам сказать главное: если после тренировки вы не выползаете из зала на четвереньках, моля о пощаде, – вы не тренировались. Вы просто вспотели в красивых лосинах.

Я возмущенно поворачиваюсь к нему.

– Тимур, это вредный миф! Спорт – это не боль!

– Спорт, Соня, это девиз: «Нет боли, нет результата», – чеканит он, поигрывая бицепсом, который нагло выпирает из-под рукава поло. – Нет боли – нет прогресса. А танцы перед зеркалом в белье годятся только для того, чтобы собрать лайки в соцсетях, а не для укрепления сердечно-сосудистой системы.

На пульте истерично мигает кнопка звонка. Я нажимаю ее первой, опередив руку Арбатова на миллисекунду.

– Радио «Ритм», здравствуйте! – звонко говорю я.

– Здравствуйте, Соня, Тимур... – раздается в наушниках унылый женский голос. – Это Оля. Я вот слушаю вас и не знаю, что делать. Я хочу активности, правда. Но я ненавижу бегать. Я пробовала ходить в зал, но там эти железки, все пыхтят, мне страшно и скучно. А двигаться надо, сидячая работа...

Арбатов хищно придвигается к микрофону.

– Оля, все очень просто, – его голос звучит как приказ главнокомандующего. – Выкидываете из лексикона слово «скучно». Покупаете кроссовки. Выходите на улицу и бежите. Сначала легкие легкие выплевываете, потом открывается второе дыхание. Просто берете себя в руки, сжимаете зубы и потеете, пока не полюбите этот процесс. Дисциплина бьет мотивацию!

Я вижу, как Оля на том конце провода мысленно сжимается в комочек от такого напора. Ну уж нет! В мою смену диктатуры не будет!

– Стоп! – командую я и резко бью по кнопке на пульте звукорежиссера.

Запрограммированный джингл обрывается, и вместо него в эфир на полную громкость врывается жгучая, ритмичная кубинская сальса. Трубы ревут, барабаны отбивают бешеный ритм.

Тимур вздрагивает и непонимающе смотрит на меня. А я вскакиваю со своего кресла прямо в студии.

– Оля! И все, кто нас сейчас слушает! – кричу я поверх музыки. – Встаем! Прямо сейчас, где бы вы ни были! На кухне, в офисе, в пробке! Поднимаем руки и начинаем крутить бедрами! Раз-два-три, раз-два-три!

Я начинаю пританцовывать прямо у микрофона, размахивая руками. За стеклом аппаратной наш продюсер Слава сначала в ужасе хватается за голову, а потом... начинает неуклюже приседать в такт и покачивать плечами.

– Тимур, присоединяйся! – я смеюсь и делаю танцевальный шаг в его сторону. – Растряси свои суставы!

Арбатов сидит в кресле с абсолютно каменным лицом.

Музыка гремит, я танцую, Слава за стеклом исполняет что-то похожее на макарену, а Тимур смотрит на нас так, словно оказался в эпицентре дурдома.

Я плавно увожу музыку на фон и, задыхаясь от смеха, говорю в микрофон:

– Вот это, Оля – активность! И никакой боли! Только эндорфины!

– Клоунада, – мрачно резюмирует Тимур, когда я с победным видом плюхаюсь обратно в кресло. – Вы сожгли ровно пятнадцать калорий, Соня. И потеряли остатки достоинства. Фитнес – это работа, а не вот это махание руками.

Я прищуриваюсь. Во мне просыпается чистый, неразбавленный азарт.

– Ах, махание руками? – я подаюсь вперед. – Знаешь что, Арбатов? Раз уж мы такие принципиальные, давай проверим наши теории на практике. Пари! В прямом эфире, при свидетелях!

В глазах Тимура вспыхивает опасный огонек. Он тоже подается вперед.

– Внимательно слушаю условия, фея.

– В эти выходные, – я отчеканиваю каждое слово, – я прихожу на твою территорию. На эту твою... тяжелую тренировку по кроссфиту. И доказываю, что гибкость и выносливость важнее тупой груды мышц.

– Принято, – он хищно улыбается, предвкушая мою смерть под штангой. – Но в воскресенье ты ведешь меня на свою территорию. Куда пойдем? Танцевать в трусах перед зеркалом?

– Лучше, – я коварно улыбаюсь. – Воздушная-йога. Йога в гамаках, подвешенных к потолку. Посмотрим, как твое «нет боли, нет прогресса» поможет тебе грациозно сложиться в позу летучей мыши и не запутаться в шелковой тряпке.

Слава за стеклом хватается за живот, давясь от беззвучного смеха при мысли о Тимуре в розовом гамаке.

– Договорились, – рычит Арбатов, протягивая мне свою огромную ладонь через стол. – Тот, кто сдастся первым или откажется выполнять упражнение, в понедельник в прямом эфире признает правоту победителя. И покупает кофе всей редакции месяц.

Я смело вкладываю свою руку в его. Его ладонь горячая и твердая как камень.

– Готовься к поражению, Арбатов. И купи эластичные бинты.

– До понедельника, страна, – бросает Тимур в микрофон, не разрывая нашего рукопожатия. – В следующем эфире мы расскажем вам, как Соня плакала над гирей.

– ...Или о том, как Арбатов застрял в гамаке и звал на помощь МЧС! – парирую я, и красная табличка «В ЭФИРЕ» гаснет.

Глава 8

Суббота начинается катастрофически рано.

Промышленная зона на окраине города встретила меня серым небом, запахом дешевого кофе из автомата и кирпичным зданием старого склада, переоборудованного под зал кроссфита или, если по-русски, то по перекрестным тренировкам.

Вывеска гласила лаконично и угрожающе: «АНГАР». Никаких тебе «уютных фитнес-клубов», розовых стен или аромаламп.

Я стою перед дверью, и мое сердце колотится где-то в районе горла.

На мне – новенькие, тугие компрессионные лосины цвета «электрик» и технологичная футболка, которая должна отводить влагу. Забегая наперед скажу, что она не справится.

Я поправляю высокий хвост и мысленно даю себе пинок.

Назад пути нет.

Моя гордость – это все, что у меня осталось после вчерашнего эфира. Я толкаю тяжелую металлическую ручку и захожу внутрь.

Боже мой.

Внутри пахнет резиной и концентрированным, первобытным потом.

Грохочет музыка, от которой вибрируют барабанные перепонки – какой-то яростный, тяжелый рок.

Повсюду свисают цепи, кольца, стоят стойки с чудовищно тяжелыми штангами.

И люди.

Люди здесь не занимаются.

Они выживают.

Они красные, мокрые, хрипят, стонут и бросают на пол железо с таким звуком, будто рушится мир.

Тимур находится в самом центре этого безумия.

Он в черной майке-алкоголичке, которая выгодно подчеркивает... ну, скажем так, все.

Его плечи покрыты бисеринками пота, волосы мокрые, а на лице – выражение такой звериной концентрации, что мне хочется развернуться и убежать.

Он замечает меня.

Его брови взлетают вверх, и на лице появляется ухмылка – та самая, от которой у Славы вчера случился микроинсульт.

Арбатов неспешно подходит ко мне, вытирая руки полотенцем. От него исходит такой жар, будто он только что вышел из доменной печи.

– Ну здравствуй, фея-крестная, – его баритон перекрывает даже грохот музыки.

Он окидывает меня оценивающим, откровенно насмешливым взглядом.

– Я, если честно, думал, ты пришлешь Соню-робота вместо себя. Лосины зачетные. Надеюсь, они выдержат то, что я для тебя приготовил.

Я заставляю себя улыбнуться, хотя внутри у меня все сжимается от ужаса. Я вскидываю подбородок и смотрю ему прямо в глаза.

– Доброе утро, тренер Арбатов. Мои лосины, как и я, готовы ко всему. Надеюсь, у тебя есть страховка гражданской ответственности.

– Обожаю этот запах оптимизма по утрам, – хмыкает он. – Ладно, иди разминайся. Вон там есть скакалки. Десять минут двойных прыжков. Если не умеешь двойные – прыгаешь обычные, но в три раза больше. Вперед.

Я покорно иду в указанный угол.

Скакалка оказывается нагло-красной и очень легкой. Я начинаю прыгать. Через пять минут я понимаю, что моя тактика «прогулки – это спорт» потерпела сокрушительное фиаско.

Легкие начинают гореть, а хвост на затылке живет своей жизнью.

Краем глаза я наблюдаю за Тимуром – он безжалостно командует группой здоровенных мужиков, заставляя их прыгать на высокие тумбы.

– Так, Соня, отставить прыжки, – Тимур вдруг оказывается рядом. – Твой пульс уже, кажется, пробил потолок. Пойдем учиться. Сегодня у нас по плану становая тяга.

Он подводит меня к пустой штанге. Гриф весит двадцать килограммов. На вид – сущая ерунда.

– Смотри, – говорит он, опускаясь в идеальный присед перед грифом. – Спина прямая. Поясница в замке. Лопатки сведены. Хват чуть шире плеч. Таз идет вверх первым, потом включаются ноги. Кор напряжен.

Он легко поднимает штангу, демонстрируя идеальную технику. Его мышцы на спине и руках перекатываются под кожей, и я, каюсь, на долю секунды забываю, зачем я здесь.

– Твой черед. Пустой гриф. Только техника.

Я подхожу к штанге. Пытаюсь вспомнить все, что он сказал. Опускаюсь в присед. Спина... Ну, вроде прямая. Хватаюсь за гриф. Он холодный и шероховатый.

– Нет, Соня, это не становая тяга, это поза «срущей собаки», – раздается над моим ухом жесткий голос. – Спину выпрями! Поясницу прогни!

Я пытаюсь. Честно. Но мое тело не понимает, чего от него хотят.

Тимур тяжело вздыхает. Я чувствую, что он теряет терпение.

– Не так. Встань.

Он подходит ко мне сзади. Очень близко. Настолько близко, что я чувствую его жаркое дыхание на своем затылке. Это вторжение в мое личное пространство – оно совершенно другое, не такое, как в студии с эклером.

Там была провокация. Здесь – работа. Но...

– Спина. В «замок», – его голос падает до низкого, хриплого шепота.

Он кладет свои большие, горячие, покрытые магнезией ладони мне на талию. Его пальцы ложатся ровно на подвздошные кости. Это касание – оно твердое, уверенное и совершенно недвусмысленное. У меня по спине пробегает электрический разряд, и я, кажется, забываю, как дышать.

– Таз назад, – он мягко, но настойчиво давит руками, заставляя меня прогнуть поясницу.

Я оказываюсь прижатой к его груди – мощной, твердой как гранит.

Я чувствую ритмичный стук его сердца и острый мужской запах пота, который внезапно кажется мне самым притягательным ароматом в мире.

– Напряги пресс. Грудь вперед, – его руки скользят чуть выше, к ребрам.

Его пальцы горят сквозь технологичную ткань моей футболки.

Он наклоняется ниже, чтобы проверить положение моих плеч, и я чувствую, как его щека касается моей. Времени больше не существует. Грохот музыки стихает, уступая место шуму крови в моих ушах.

Его руки задерживаются на моей талии на секунду дольше, чем нужно для корректировки формы.

Мы оба замираем в этой позе, прижатые друг к другу. Между нами искрит.

Это не просто конфликт интересов, это чистая, первобытная химия, которая вспыхивает ярче, чем все мои ванильные свечи в студии.

Тимур сглатывает. Я чувствую, как его грудь тяжело вздымается.

– Вот так... – хрипит он мне в ухо. – Держи эту позу. Теперь хватай гриф. Спина прямая.

Арбатов резко убирает руки и отходит на шаг назад.

Мои ладони, все еще горящие от его касаний, хватают холодный металл. Я сжимаю зубы и, удерживая поясницу в том самом «замке», поднимаю гриф. Это тяжело. Тяжелее, чем я думала. Но я поднимаю его.

– Хорошо, – говорит Тимур.

Его голос звучит на удивление ровно, но я вижу, как на его шее пульсирует вена.

– Техника есть. Теперь повесим по пять килограмм с каждой стороны. Пять подходов по десять повторений. Я буду считать. Не расслабляться, фея. Ты только что согласилась на ад.

Я смотрю на него, задыхаясь от усталости и от этого внезапного, пугающего пожара внутри.

– И это все, на что способен твой ад, тренер? – я кокетливо поправляю хвост. – Пфф. Давай по десять с каждой стороны. Я не люблю размениваться на мелочи.

Улыбка Арбатова становится по-настоящему хищной.

– Твоя взяла. Десять с каждой. Попробуй не сдохнуть на третьем подходе. Слава все равно не пришлет за тобой реанимацию, у него бюджет урезан.

Моя бравада разбивается вдребезги ровно на третьем повторении.

Сорок килограммов – это, оказывается, не просто цифра. Это гравитационная аномалия, которая пытается вдавить меня в резиновый пол «Ангара». На четвертом подъеме моя идеально прямая спина предательски круглится, а технологичная футболка мгновенно прилипает к телу.

Я с рычанием, которого сама от себя не ожидала, тяну штангу вверх, но тут большие горячие ладони Тимура жестко ложатся поверх моих пальцев.

– Стоп. Бросай, – командует он.

Железо с грохотом летит на пол. Я тяжело дышу, хватая ртом воздух, и упрямо смотрю на него снизу вверх.

– Я могу еще! – хриплю я, хотя мои предплечья горят огнем.

– Твое эго может, а вот твоя поясница сейчас выйдет из чата, – безжалостно отрезает Арбатов.

Искры, которая проскочила между нами пять минут назад, как не бывало. Сейчас передо мной не мужчина, с которым я кокетничала у микрофона, а бездушная машина для пыток.

– Скидываем десятки, вешаем пятерки. И добавляем берпи.

– Что добавляем? – я смаргиваю едкий пот с ресниц. Мой идеальный хвост уже растрепался, несколько прядей прилипли к мокрому лбу.

– Берпи, Соня. Упал-отжался-прыгнул. Твои любимые танцы, только с пользой для пульса. Десять тяг, десять берпи. Пять кругов. Время пошло!

Следующие двадцать минут превращаются в один сплошной, пульсирующий кошмар.

Грохот рока из колонок сливается со стуком моего собственного сердца.

Я поднимаю эту проклятую штангу десять раз.

И бросаю.

Падаю грудью на жесткий пол. Отжимаюсь (ну, или пытаюсь отскрести себя от резины), подтягиваю ноги, выпрыгиваю, слабо хлопая ладонями над головой.

– Выше прыжок, фея! Ты не за эклером тянешься! – рычит Арбатов, возвышаясь надо мной, как скала.

На третьем круге я перестаю чувствовать ноги. Мои лосины цвета «электрик» кажутся орудием инквизиции. Я падаю на пол для очередного берпи и остаюсь лежать, прижавшись мокрой щекой к шершавой резине.

Мир вокруг слегка покачивается. В голове бьется только одна мысль: «Уволиться – не такая уж плохая идея».

– Вставай, – голос Тимура звучит над самым ухом. Строгий, непреклонный, но... я слышу в нем странную, скрытую вибрацию.

– Уйди, – выдыхаю я в пол. – Я умерла. Передайте маме, что она была права насчет радио.

Вместо ответа Тимур опускается на одно колено рядом со мной. Я чувствую жар его тела. Он не пытается меня поднять или пожалеть. Он наклоняется так близко, что его мокрые волосы касаются моего плеча.

– Ты сдаешься, Соня? – тихо, почти интимно спрашивает он.

В его голосе нет насмешки. Только вызов. Тот самый первобытный вызов, от которого по моей спине, несмотря на дикую усталость, пробегает горячая дрожь.

– Сдаешься перед всей страной? Признаешь, что твои «потягушки» – это предел?

Я поворачиваю к нему голову. Мы оказываемся лицом к лицу. Мой макияж наверняка утек куда-то в район декольте, я красная, потная и злая.

Арбатов смотрит на меня своими темными, непроницаемыми глазами, и в этом взгляде столько обжигающей энергии, что она работает лучше любого адреналина.

– Не дождешься, – шиплю я.

Я упираюсь трясущимися руками в пол. Сжимаю зубы так, что они скрипят, и заставляю свое неподъемное тело оторваться от земли. Я подпрыгиваю. Потом снова падаю. И снова прыгаю.

Последний круг я делаю на чистой, концентрированной ненависти и... чем-то еще. Чем-то, что заставляет меня хотеть доказать этому невыносимому тирану, что я сделана не только из сахарной пудры и ванили.

Тимур больше не кричит. Он стоит рядом, скрестив руки на груди, и молча, не отрываясь, следит за каждым моим движением. Его челюсти сжаты, а в глазах плещется откровенное, тяжелое уважение.

– Пять... – выдыхаю я, делая последнее берпи.

Мои колени подгибаются. Гравитация окончательно побеждает, и я лечу спиной на мат, раскинув руки в стороны. Потолок «Ангара» медленно вращается перед глазами. Я дышу так громко, что, кажется, перекрываю музыку.

Надо мной нависает тень. Арбатов.

Он смотрит на меня сверху вниз. Грудь его тяжело вздымается. На секунду в его жестком взгляде мелькает что-то пугающе нежное.

Он протягивает мне открытую бутылку с ледяной водой и свою огромную, перемазанную магнезией ладонь.

– Жива? – хрипло спрашивает он.

Я с трудом фокусирую на нем взгляд.

Игнорируя бутылку, я вкладываю свою дрожащую, стертую о гриф руку в его ладонь. Он сжимает мои пальцы – крепко, бережно – и одним плавным, мощным рывком ставит меня на ноги. Мои колени тут же предательски подкашиваются, и я инстинктивно вцепляюсь свободной рукой в его мокрое плечо.

Тимур мгновенно перехватывает меня за талию, удерживая от падения. Нас снова разделяют жалкие миллиметры. Запах его пота, резины и железа сейчас кажется мне самым возбуждающим ароматом на планете.

Я вскидываю голову. Мои губы в опасной близости от его подбородка.

– Жива, Арбатов, – с трудом выталкиваю я слова из пересохшего горла.

И улыбаюсь не убирая руку с его плеча. Улыбаюсь – криво, измученно, но абсолютно победоносно.

– А теперь... иди покупай эластичные шорты. Завтра в десять утра. Воздушная йога. Я буду вить из тебя веревки. Буквально.

Уголок его губ дергается в ответной, предвкушающей усмешке.

– Жду не дождусь, фея.