Текст книги "Слепой боец"

Автор книги: Юлия Горишняя

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

ПОВЕСТЬ О ТОМ, КАК СЛУЧИЛСЯ СОВЕТ НА КАЖВЕЛЕ

А вот о том, почему случилось, что слова эти стали известны на всех кораблях, придется поговорить особо. Само собой, дружинники Гэвина никому о них не сказали. Мало ли что может слететь с языка. Может, он еще передумает. Никогда в жизни не передумывал, а тут – кто его знает – вдруг возьмет да передумает. Неужели люди не имеют права надеяться на чудо, в конце концов?

Но среди полонянок, все не перестававших всхлипывать с самого острова Певкина, была одна, язык чьих причитаний между всхлипываниями оказалось можно разобрать, если прислушаться. Охая и вздыхая, она повторяла проклятия тому дню и часу, когда ее муж нанялся кормщиком на «Бурую корову» и взял с собою в плавание молодую жену, как частенько делают это кормщики на торговых кораблях.

«Бурая корова» не закончила свое плавание, повстречавшись в море князю города Гэзита, который– если служба ему позволяла – любил пошаливать со своими «змеями» в Гийт-Гаод, оттого что северянин останется северянином, какой городни нанимает его и его дружину, а вот почему и как после рабского рынка в Гэзите занесло молодую жену кормщика на остров Певкина, уже и она сама не могла сказать, столько было по пути кораблей, морей и мужчин. На «Дубовом Борте» она по жребию досталась дружиннику по имени Снейти, сын Айми. Ну что ж, полонянка так полонянка, добыча не хуже других. На Торговом острове дадут меру серебра, здесь, в Гийт-Чанта-Гийт, – поменьше.

А вечером того дня, когда вернулась Долфова «змея», и даже не вечером, а в третьем дневном часу Снейти с горя пошел играть в «вертушку» к людям с корабля Дьялвера, сына Дьялвера. Судьба, не иначе, подталкивала заостренную палочку в ямке, выкопанной в песке, так что она, повертевшись, останавливалась заостренным концом в сторону кого угодно, но не Снейти. Так он проиграл всю добычу до последней монетки, доставшейся ему в этом походе, и, когда проиграл эту самую последнюю монетку, почувствовал непостижимое себе самому облегчение, как будто только того и хотел.

Он был честным человеком, поэтому проигранное раздал тем, кому оно предназначалось, в тот же вечер. И полонянку тоже привел за руку и отдал Тбиди Холодному, дружиннику со «змеи» Долфа Увальня. А тот, приметив по ее светлым волосам и светлым глазам, что это не иначе как женщина из народа йертан, принялся расспрашивать ее о том, не знает ли она, какие дела творятся на корабле у Гэвина и отчего у Снейти такой вид, будто у них там покойник? А бывшая молодая жена кормщика отвечала, что ей откуда знать? Откуда она может знать что-нибудь еще, кроме того, что жизнь ее пропала, А теперь, даже если продадут ее в какой-нибудь приличный дом на севере, наконец-то среди людей, а не среди южан, неведомо на каком языке бормочущих, то все равно остается только одно после острова Певкина – проклинать тот день и час, когда… Откуда она может знать что-то еще? Разве только то, что все у них там, на «Дубовом Борте», или молчат, или ругаются из-за того, что их капитан не желает подбирать чьи-то объедки. Бирага какого-то. Словом, непонятные люди.

А потом, посмотрев на лицо Тбпди Холодного – каким оно стало после ее слов, – женщина подумала, что эти северяне, которые уплыли и живут на Внешних Островах, все люди одинаково непонятные, и опять заплакала, проклиная и день, и час, и «Бурую Корову» до последней ее доски.

Сколтис сказал сразу:

– Да сколько же он будет вертеть нами, как захочет тот Зеленый Ветер, который нынче у него вместо ума?!

– А что ему еще остается, – сказал рассудительный Сколтен. – Судьба его прижала, а он нас прижимает. Надо же ему как-то себя уважать.

– Худое это уважение! – сказал Сколтис.

Дьялвер сказал вот что:

– Я – как Сколтис.

А Ганейг, который был хоть и молодой человек, но никогда не забывал: он – не кто-нибудь, а внук Сколтиса Серебряного, добавил:

– Есть ведь, в конце концов, и другие капитаны, не только в Доме Щитов!

Что у одного на уме, как говорится, – у другого на языке. Если бы Сколтис хотел развалить этот поход и увести с собою часть кораблей, вроде Борлайса, он давным-давно уже мог бы это сделать. Но он этого не хотел. Емуказалось, что он желает поступать честно по отношению к Гэвину. Ведь, в самом деле, «Конь, приносящий золото» уходил из одного фьорда с «Дубовым Бортом», и прощальная чаша вправду была одна. Если у него была мысль о том, чтоб к возвращению кораблей домой обернулось все так, чтобы люди вспоминали этот поход как поход Сколтиса, а не поход Гэвина, – то пряталась эта мысль так глубоко, что сам он ее не замечал.

И Сколтен, конечно, не замечал тоже. Вот у него таких мыслей не было, и рассказчики скел подозрениями на этот счет не грешат, хотя и любят видеть умысел там, где его, может, и не было. У Сколтена по-другому было повернуто честолюбие.

Ямхир сказал:

– Я сложа руки сидеть не буду. Я говорил, – добавил он, – или не говорил?

– Говорил, – согласился Борн. – Еще на Берегу Красной Воды говорил. Ты умный человек, Ямхир, и я всякому это повторю.

А Ямхир до того уже был горяч, что на слова больше и не тратился, а просто вскочил и пошел наружу из шатра – отдавать распоряжения дружине, как будто бы они нынче уже уходили с Кажвелы.

А был, надобно сказать, уже следующий день, опять ветер, и опять несчетное число птиц летело над Кажвелой. Только теперь это были дикие гуси, и сил у них было много, и потому они пролетали не останавливаясь – так высоко, что слышен был только их гортанный клик. А вести бродили от одного шатра к другому и от одного лагеря к другому, как всегда это бывает, – со скоростью пешехода.

Хюсмер сказал:

– Почтенные люди так считают, именитые, не один я. Что сказал Йолмер, повторять не стоит. Впрочем, никуда не денешься, придется ведь повторить.

– Мой нюх, – сказал он нескольким людям из своей дружины, – никогда не подводит. Где бы они все были, если бы не мой нюх! А вот будет совет – ха, а пусть он попробует совет не созвать! Хотя может и не созвать ведь, с него станется! – и я первый тогда скажу. Дураки мы были все, когда оказались в этом походе; но вдвое будем дураки, если так и не плюнем кое-кому в бесстыжие глаза!

Бедный Йолмер! Он и вправду разрывался до самого недавнего времени между предположениями; но самый большой интерес у людей вызывали слова насчет Гэвина, и незаметно для себя самого он подстроил свои мысли под эти слова. Бедный Йолмер! А видел бы кто, что сделалось с ним в те дни от всеобщего внимания, как он пыжился, и задирал нос, и поддергивал перевязь с мечом, и говорил звучным голосом, пытаясь (бессознательно) перенять повадки Гэвина – те самые повадки, которые он же и крыл вовсю…

На корабле рыбаков говорить за всех было некому. Капитана там не было. Зато был, как это у них называлось, «старшой». И еще был Ритбп, «старший носа», который сидел тут же и грозно подался вперед, услыхав новости.

– Так прямо и сказал? – переспросил он. – Так прямо и сказал? Так и сказал, да?

– Ну а я что могу поделать, – развел руками парень, принесший эту весть. И что-то в душе у Ритби лопнуло, как перетянутая тетива.

– Пусть говорит что хочет, – выдохнул он, сузив глаза. – А я посмотрю на стены монского монастыря и снаружи, и изнутри, как смотрел на степы Чьянвены с обеих сторон. Если мы такое смогли через его неудачу, – добавил, – что тогда, значит, можем сами по себе – без нее!

А сказав это, подхватился и вышел, отшвырнув полог шатра, так что принесший новости рыбак шагнул в сторону, хоть и не был у него на пути.

– Настоящий «старший носа», – проговорил медленно «старшой». – Рубит сплеча. А вообще-то, – добавил он, – он прав, вот в чем дело.

Вот что натворил Йиррин своей гинхьотой. Людям нужно самоуважение. И сейчас они – лучшие из них – пытались доказать сами себе, что могут то, за что хотели бы себя уважать.

А Корммер сказал:

– Надоело мне встряхивать пустые железные ларцы! Ха! Это же надо быть такими дураками – уйти, выкупа им, видите ли, хватило! А впрочем, хорошо, что они дураки, – нам больше осталось. Во имя Открывательницы, другие не пойдут – я один туда пойду!

Такие они люди, эти Кормайсы. Светлую Деву, Водительницу, призывать в свидетели по подобному делу! А скажи ему кто – Корммер удивился бы даже: а что?

– Нет, одним там все-таки нам делать нечего, – заметил Кормайс. – Хочешь – не хочешь, а придется.

Он был проницателен насчет добычи, поэтому братья ему верили. Корммер хмыкнул, а Кормид сказал, пожав плечами:

– Придется так придется.

V него вообще всегда такой был вид там, где не было драки, как будто он слегка скучает, – этот красавчик Кормид с его нахальными и яркими ястребиными глазами. Как королевский ястреб, который ждет, когда сокольничие напустят его на дичь. Долф Увалень ничего не говорил. Он свое мнение уже имел, а если такой человек, как Долф Увалень, который очень неспешно раскачается на какое-нибудь дело, все-таки успел разохотиться, – с этого его не собьют ни предводители, ни неудачи, ни сама Тьма, стоящая за плечами. «Можно попробовать» – это он сказал с самого начала. А ничьим угодником он никогда в жизни не был, Долф, сын Фольви из дома Иолмов, по прозвищу Долф Увалень.

А Хилс сказал так:

– Ведь такой случай бывает один раз в жизни. Понимаешь, родич? Один раз!

– Тогда нам придется идти на Мону без Гэвина, – сказал Рахт.

Вот кто всегда разговаривал прямо.

– А то как же, – откликнулся Хилс. – Конечно. Кто же тащит с собою неудачника.

Рахт помолчал.

– Нельзя так, – сказал он.

– А как? – ответил Хилс. – Если бы он хотел взять штурмом Хиджару, а мы не хотели, – еще бы мы хотели себе погибели! – вот тогда для меня было бы честью пойти с ним туда, куда гонит его злая судьба, раз уж он мой капитан. Но одно дело делить опасность, а другое – безопасность.

Потом эти слова тоже стали пословицей. Говорят, дураку все просто; но Хилс вовсе не был дураком – и все-таки для него на свете не было вопроса, на который не существовал бы ответ. Впрочем, может быть, дело в том, что он тогда тоже был молодым. И Рахт был еще молодым человеком, и сопротивляться обаянию Хилса у него просто не было сил.

– Мы об этом пожалеем, – сказал он.

– Лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, чего не сделал, – ответил Хилс.

Право, эти слова ничуть не меньше годились бы, чтоб стать пословицей, – но им почему-то не повезло.

Вот так и случилось, что, когда Гэвин в третьем дневном часу того дня созвал совет, – каждый пришел на этот совет уже со своим решением.

А с неба летел клик диких гусей. И казалось, что Анх – Дикий Гусь – где-то здесь, рядом. Анх, путешествовавший по Царству Мертвых, Анх – Победитель Метоба, а ведь черный бог Метоб уже был богом, когда Анх одолел его. Говорят, Анх был оборотнем, и, когда он одевался перьями гордого и сильного дикого гуся, подобной ему могучей птицы не бывало под небесами. Анх, что принес людям народа йертан руны, которыми вырезают мудрые стихи и заговорные слова на дереве и камнях… Если бы он был там… Но это лишь казалось.

Мудрость не была с ними в тот день.

И, может быть, поэтому до последней минуты, хотя все знали, что должно произойти, каждому не верилось в это, а верилось, что будет как-то иначе. О, эти яблоки, неисповедимо делящиеся на три половины в душах людских! Все, кроме Гэвина, полагали, что он передумает и те решения, которых хозяева их в глубине души побаивались, так и останутся не нужны. А Гэвин полагал, что его все-таки поймут. Ведь ему-то самому его правота казалась настолько очевидной, что не требовала даже объяснений. В конце концов, никто ведь не удивился три года назад, когда он предпочел утопить эту шайти, а не подстеречь Бирага немного попозже и отбить ее всю целиком!

Человек, что обходил по приказанию Гэвина лагеря, созывая на совет, вернулся (Гэвин кивнул ему молча: садись) и, превратившись из вестника в обычного дружинника, вдруг сразу почувствовал, что этот день ему невмоготу. Просто невмоготу, и все. Вот если бы одеться перьями дикого гуся, как Анх, и рвануть прямо на юг, – туда, куда летят гусиные стаи, – к Моне. Если бы было можно. Прямо сейчас.

«Каанг! Каанг!» – звало с небес.

Дружины и капитаны подходили молча. Рассаживались. Ветер рвался, как будто приглашал подставить ему паруса. Как раз нужный ветер, с севера. Кажвела такая плоская, что невысокие дюны кажутся на ней огромными, как горы. Особенно если сидишь и смотришь на них снизу. И с одной стороны были заросшие тростником дюны, огромные как горы, с другой – серо-зеленое море, а посредине берег, вылизанный штормами, и они.

– … в знак того, что мы здесь собрались по правилам, и того, что будет решено здесь, никто не сможет отменить, – закончил Гэвин положенные слова.

– Если позволят те, кто именитее и старше меня и кому надлежит позволять, я начну вот о чем, – сказал Долф Увалень. Он привез эту новость. Ему и следовало начинать о ней.

– Начинай, – сказал Гэвин.

– Начинай, – сказал Сколтис.

– Конечно, – сказал Сколтен.

– Начинай, – сказал Рахт.

– Давай, – сказал Кормайс. Кормид кивнул.

– Кто же против, – сказал Корммер.

Долф встал, чтоб его дальше было слышно, – неторопливо, как он делал почти все, – и стал рассказывать. Рассказ его был степенный и даже долгий. На самом-то деле ему не следовало пропускать Кормайсов вперед себя – они были более имениты по рождению, зато Долф был старше и домохозяин. Но они постоянно влезали со своим всегдашним нахальством, а Долф пропускал – из-за вечного своего благодушия. Он рассказал все по порядку – как встретилась его «змее» почтовая фандука, как люди с этой фандуки предпочли пойти распоясанными на берег, какую добычу он там взял и какую новость узнал от кормщика и его помощника, с которыми поговорил, прежде чем отпустить. Потом он сказал, что половину этой добычи с отдельного поиска он отдает в общий котел, как и положено, «но это, – добавил он – малый кусок, а с Моны нам может быть кусок куда больше, если мы его не упустим». Потом он неторопливо сел, умостившись поудобнее и подвернув теплый плащ, и из-за этого между его словами и Гэвиновыми прошло чуть-чуть больше времени.

– Объедки Бирага я подбирать не буду, – сказал Гэвин.

Только на этот раз он не усмехнулся.

И как вы думаете, что сказал после этого Йолмер? Правильно. Он ничего не сказал. Даже он.

Все молчали. Никто не шелохнулся. У них на глазах только что умерла легенда – легенда об Удаче Гэвина. Только ветер свистел, клоня тростники, и еще в вышине, не видные с земли, с ясным величавым криком пролетали на юг дикие гуси, среди которых не было ни одного мудрого оборотня.

«Каанг!»

– Такими объедками, – сказал Сколтис, – можно накормить три округи, и еще останется.

– А вы, небось, уже и ложки приготовили, – проговорил спокойно Гэвин.

И опять все молчали. А потом Корммер усмехнулся.

– А почему бы нет?

– Длинные должны быть ложки, – сказал Гэвин.

И встал. Просто встал, подхватил свой щит, повернулся и пошел прочь между сидящими дружинниками – в ту сторону, где стоял его шатер.

Но тут Борн, сын Борна Честного, вскочил тоже, бросился за ним, перепрыгнул через чьи-то ноги, оказавшиеся на пути, и встал перед Гэвином.

– Так, значит, не ведешь нас на Мону? – выдохнул он.

Он был спокойный человек, а когда спокойный человек начинает совершать бурные поступки, он превзойдет в этом всех задир из дома Ямеров и из какого угодно дома. Потому что горячий человек вроде Ямхира уже кое-как привык к своей горячности, а с непривычки люди как раз и вытворяют такое, чего сами от себя не могли ожидать и перед чем остановится даже Гэвин, уходящий с совета.

– Борн, – сказал он, – я не покупал Дом Боярышника до пятого колена, это верно. Но и Дом Боярышника не покупал права требовать от меня работы как от наемника, – тем более на Моне, где и мне, и вам делать нечего!

– Тогда… – сказал Борн едва не сорвавшимся голосом, – между нашими домами не будет вовсе никаких покупок! – И когда корабли вернулись домой, эти слова, уж конечно, пересказали Хюдор вперед всех. Потому что они означали – не будет у Гэвина свадьбы. А Гэвин тоже уже озлился.

– Не бывать такому, чтобы женщина оказалась мне дороже моей чести! – сказал он.

И эти слова, конечно же, тоже пересказали Хюдор. На худое всегда найдется столько вестников – и откуда так богат ими становится белый свет!

А Гэвин пошел дальше. Для этого ему пришлось обогнуть Борна, потому что тот стоял, словно врос в песок, как каменный, – будто Заклинание Неподвижности на него поставили. Он стоял, все еще вскинув голову, как будто все еще смотрел на Гэвина, – которого перед ним уже не было.

– Ну вот, кто тебя просил! – сказал Сколтис. – Он ушел бы, ничего не сказавши. Он так бы и ушел. Ну вот, кто тебя просил, Борн!

– Это ничего не значит, – сказал Рахт. Он уже понял, что произойдет, если получится, что этими вот словами Гэвин только что закрыл им дорогу на Мону. Худо тогда придется Дому Щитов и всякому, кто стоит за Дом Щитов, осенью… а впрочем, какое там осенью! Прямо сейчас, когда пройдет у людей это их изумление. Гэвин все еще шел, пробираясь между сидящими, они на него недоуменно оглядывались, до задних рядов наверняка еще не дошли слова, прозвучавшие в середине, – там успели увидеть только то, как Борн вскочил. Если бы Рахт успел додумать до конца – о том, что худо тогда придется и ему тоже, оттого что он Гэвинов родич и обязан будет вступиться за Дом Щитов, – может быть, его это бы и остановило. Но времени на это совершенно не было, думать нужно было быстро и говорить нужно было быстро. – Это ничего не значит, – громко сказал Рахт, вставая. – Мы можем начать новое обсуждение.

На севере человек старается знать законы и обычаи для того, чтоб уметь их обойти, и уж Рахт-то – все так про него думали к тому времени – знает законы и обычаи лучше их.

– Мы можем начать новое обсуждение, – повторил Рахт, а потом повернулся и поглядел на Сколтиса. Ничего не говорил, – просто смотрел. Может быть, поэтому Сколтис помедлил со словами какую-то секунду, а его брат, сидевший рядом, в эту самую секунду подумал, что надо вмешаться, а может быть, и не подумал, а просто сообразил, что Рахт прав насчет нового обсуждения, – а может быть, и то и другое вместе, такое с людьми тоже бывает, когда надо быстро решать.

– Верно, Рахт, – сказал Сколтен тем успокаивающим голосом, каким заговаривал, оказываясь неподалеку, чтоб помирить и уладить. – Можем начать, это ты хорошо придумал.

У него немного по-другому повернуто было честолюбие. Его интересовала просто Мона.

А двое старших Сколтисов – во всяком случае, в глазах людей – всегда были как один. Всегда. Нынче зимой Сколтис, сын Сколтиса Широкого Пира, похвастался на пиру, что пойдет с Гэвином в поход, как мог бы похвастаться, что ограбит курган Айзраша Завоевателя. Как говорится, «была речиста брага с задором пополам».

И Сколтен тоже оказался в этом походе – ни словом, ни взглядом не показав, что это было не его решение. Между ними такие вещи получались без объяснений. И какие-то – оставшиеся неизвестными – слова Сколтиса умерли на том совете, не родившись.

– Что ты там стоишь, Борн, сын Борна, – сказал он спокойно, – садись. Капитанам полагается сидеть в первом кругу совета, а не стоять в шестом.

Тот вздохнул, оглядываясь, – как проснулся. И вот тут как раз взорвался Йолмер.

– Ну так я был прав или нет?! – завопил он радостно. – Прав я был, а?!

– Вот и держи свою правоту у себя между ног покрепче, чтоб не оторвалась!!! – рявкнул Борн.

И все-таки случилось бы на этом совете кровопролитие, если бы Йолмер не остался, как и был, человеком, от которого дыму много, а огня мало, – даже теперь, в лучшие свои времена.

– Это будет еще одна вещь, Борн, – сказал он звучным голосом, – еще одна вещь, о которой мы с тобой поговорим осенью на Скальном Мысу.

– О-бя-зательно, – ласково пообещал ему Ямхир.

А вот кому первому это показалось очень смешным, и он согнулся, разрываемый хохотом, – не могут определить даже рассказчики в скелах, очень любящие точность. Напряжение должно было прорваться чем-нибудь – и прорвалось. Это был грубый, жестокий хохот, от которого шарахаются лошади и демоны, но язык не поворачивается за него осудить. Гэвину этот смех, конечно же, тоже был слышен. Сын Гэвира все еще пробирался между задними кругами людей из своей дружины; эти люди, которые по большей части на советах попросту болтают между собой, только стараясь, чтоб вышло потише, и вспоминают про то, что от них нужен голос, лишь тогда, когда «кричат согласие» вместе с теми, кто в середине, узнавая, о чем кричали (не всегда, но случается), уже после совета, – эти люди сейчас отдали бы очень многое за то, чтобы море шумело потише и ветер не так свистел в тростниках. Но какое там! Даже Гэвин, с его волчьим слухом, не мог разобрать, что говорится в середине, – что там было сказано после восторженного вопля Йолмера, – и взрыв хохота был ему понятен не больше, чем остальным. Но ему-то, конечно, показалось, что смеются над ним. Для него на свете не было вещей, которые не относились бы к Гэвину, сыну Гэвира, конечно, если уж он их замечал.

«Каанг!»

В высоком небе серокрылые клинья, казалось, торили им дорогу к Моне.

«Каанг! Каанг!»

– У меня есть что предложить совету, – сказал Сколтис. Ему не у кого было здесь просить позволения. – Корабли, которые стоят тут, на Кажвеле, кроме тех, кто не захочет, могли бы пойти к острову Мона, потому что с тамошнего монастыря может быть богатая добыча.

В первом кругу не было Гэвина, который еще раз сказал бы «нет». Мало ли кто уйдет с совета – костровой, дружинник в сторожу, капитан по делу или без дела. Совету нужно только то, чтоб никто не сказал, что он против.

– Я согласен, – сказал Сколтен.

– Я тоже, – сказал Рахт.

– Хорошее дело. Быстрое, – сказал Кормайс. – Если не будем очень возиться, времени как раз хватит сходить на Мону, а там уже можно и домой. Ты как, Рмид?

– Да что тут говорить, – сказал Кормид и пожал плечами.

А Корммер заметил:

– Тут некоторые, может, думают, что мы им с Моны половину в общий котел привезем, – нечего!

И смотрел он при этом прямо перед собой, где рядом с опустевшим местом Гэвина сидел Йиррин, сын Ранзи.

– Корммер, – сказал Долф Увалень – так громко, как бывает, когда кит зашумит, – делят потом, а сперва добывают!

И ведь он не кричал. Просто говорил громким голосом.

– Сперва давайте добудем эту Мону, – повторил Долф.

– Верно, – сказал Дьялвер. Дьялвис кивнул, а Ганейг (из второго круга) добавил вдруг:

– А славу и вовсе никто не делит!

– Слава и добыча, – сказал Хилс. – «Остроглазая» полетит на Мону, как ласточка.

– Меня, конечно, никто тут не слушает, – заворчал Йолмер. – Еще бы. А ведь это я вам всем глаза раскрыл. Я, конечно, пойду на эту Мону, все идут, так чего же я не пойду. А только вы могли бы…

– Ты ведь уже сказал, что идешь, что еще? – проговорил резко Борн. – Ну и я тоже иду.

– Наша «Зеленовласая» тоже умеет летать, как ласточка, – сказал Ямхир. И даже улыбнулся.

А Йиррин, сын Ранзи, посмотрел на Рахта. Он понимал, зачем Рахт сделал то, что сделал, и зачем делает то, что делает сейчас, он все понимал, но это ничего не меняло. Подходила его очередь высказываться, и он мог сейчас сказать «нет» и все-таки увидеть, как все взорвется смертями, и он мог сказать «да» и предать Гэвина, хотя более дурацкого решения, чем сегодня, он от своего капитана никогда в жизни не видел и не ожидал, что увидит, и он мог сказать, как Гэвин в Силтайн-Гате: «Я в таких делах не помощник, не советчик и не отказчик»; и он мог попытаться убедить всех, что на Мону им все-таки ходить не стоит, зная наперед, что ничего из этого не выйдет, оттого что невозможно кого-то убедить, когда сам думаешь наоборот.

Если бы у Гэвина было хоть немного совести, он не ставил бы в такое положение своих друзей. «Хотя унего, наверное, и нет друзей, – подумал вдруг Йиррин, отлично понимая, что никогда не простит себе эту мысль. – Кто я для него? Певец, своим сумасшедшим подарком которому можно заткнуть за пояс по щедрости королей и особенно Дом Всадников. И чьи советы можно просто не слушать. А если это так – зачем тогда было морочить мне голову и делать вид, что я для него что-то большее? Зачем было резать дерн на берегу и зваться побратимами, и учить меня, как понимать место в море по Зверям на Небесной Дороге? Зачем?»

Он встал.

– Я, пожалуй, пойду, – сказал он. – Не на Мону, а просто пойду. Решайте без меня.

«Все посчитают, что я просто хожу за Гэвином как тень, а без него ничего даже решить не могу – там, где должен решать как валгтан, – подумал он. – И пускай». И многие, кстати, так и посчитали. Но все-таки это были не злые мысли, во всяком случае, у большинства из тех, у кого эти мысли все-таки были. Йиррин по-прежнему ухитрялся ладить со всеми, и даже все то худое, что думали про Гэвина, на его певца не распространялось. У Хилса, например, в этих мыслях оказалось даже немного сочувствия. Певцам хорошо судить или хвалить из второго круга. А вот посмотри-ка на это, приятель, из первого. Отец ему когда-то (давно) однажды сказал: «Во имя Девы, когда я был дружинником – какие это были легкие походы. Хотя, конечно, молодой тогда был. Молодым все легко». А в большинстве своем людям некогда было тогда думать про Йиррина, оттого что души их были полны Моной, Гэвином и всеми собственными бурями, что разбудили в них эти две так странно столкнувшиеся вещи – остров Мона и Гэвин, сын Гэвина.

– Я согласен, Сколтис, – сказал Хюсмер. – Мона нам нужна. Да еще, пожалуй, нам спешить придется, чтоб поспеть туда раньше остальных. Не к одним нам приходят новости.

Йиррин слышал эти слова, когда уходил.

Собственно, от него так и ожидали, что он не посмеет – один против всех. Он был устроен по-другому – ему хотелось быть как все, но не в стихах, конечно.

Следом за Йиррином встал Пойг, сын Шолта. Только он ничего не сказал – пошел прочь молча, и уж после него они все ушли, люди из дружины Гэвина, один за другим. Каждый из них мог бы тоже своим запретом поломать любое решение этого совета, но им хотелось совсем другого – им хотелось бы сейчас лететь к Моне, туда, куда ветер, туда, куда дикие гуси, туда, куда остальные. А обсуждение продолжалось так, как это положено, – не замечая, что кто-то уходит, – имо рэйк киинит.

– Я не слыхал, чтоб, кроме нас, этим летом в Добычливых Водах бродила стая больше, чем в десять мачт, – сказал «старшой» с корабля рыбаков по имени Сигли, сын Эйби. – Ну, Бираг еще. Конечно, может кто-то и объединиться для такого дела; но им ведь еще время будет надобно. Нет, возле Моны мы во всяком разе будем вперед всех.

И еще, в то время как Йиррин уходил прочь, случилась такая вещь, которую никто тогда и не заметил. На песке посредине круга лежал здешний демон, лежал себе в виде ракушки какой-то, никто и не замечал, что это демон. И, когда эта ракушка высунула вдруг из себя ноги и побежала боком по песку, никто тоже внимания не обратил. Демоны – вещь обыкновенная, сколько их в песке копошится, в любом дожде и в любом пригорке, – жизни не хватит на всех внимание обращать. И Йиррин тоже не заметил, как маленький краб вцепился ему в плащ и как потом побежал по плащу выше. Ему нынче было не до прибрежных демонов с их шалостями.

– Согласен, – сказал Белен Приговорный, кормщик с купеческого корабля.

– Есть кто-нибудь, кто хотел бы запретить это решение? – спросил Сколтис.

Обычно это делает предводитель. То есть что значит «обычно»? Всегда. До этого дня и этого совета, честно говоря, никто из тех, кто собрался здесь, не мог и подумать, что когда-нибудь они настолько всерьез воспримут формулу «капитан среди капитанов, а не капитан для капитанов».

Сколтис повторил слова решения. Это тоже делает предводитель.

И совет прокричал свое согласие.

А Гэвин снимал плащ в это время. И снимал он его долго, очень долго, оттого что не расстегивать застежки ему хотелось, а выдрать их, о чем молвится – «как траву из земли», рванув плащ через голову.

Он для этого дня и для этого совета выковал себе броню такую, что – казалось ему – ничто не пробьет. Потому что не меньше других он понимал, до чего губительно поддаваться ярости, – просто у него не получалось не поддаваться, и с каждым разом не получалось все горше и горше. А он знал, на что способна Гэвировская ярость. Гэвин всю жизнь надеялся, что уж его-то эта ярость обойдет стороной.

И еще надобно сказать, что распри и побоища, когда приходится проливать кровь людей, говорящих с тобою на одном языке, из Хюдагбо, – а уж тем более из одной с тобой округи, – ему никогда не нравились. Больше чем не нравились. Так ненавидеть это занятие может только человек, который целый год проползал на брюхе, выслеживая Локхиров и приверженцев Локхиров, точно охотник.

Но его броня расплывалась сейчас, как смола на солнце в жаркий день, и Гэвин в этой смоле двигался медленно, будто завязнувшая муха.

На «крик согласия», повторенный три раза, по обычаю, он подумал, что это закрывается совет, и не удивился.

В шатре было темно и ни одной, кроме него, живой души.

А еще какое-то время спустя вошел в шатер Йиррин, сын Ранзи, и сразу, еще в то время, пока полог падал у него за плечами, сказал так:

– Наперед, когда открывать совет будет Гэвин, сын Гэвира, – если он еще хоть когда-нибудь будет открывать советы! – надо, чтоб он был стреножен, как конь!

 
Уже и в путах, —
 

сказал Гэвин, -

 
Хотят увидеть
Эти людишки своего
Предводителя;
А потом, верно,
Под седлом, в узде,
Покорного наезднику,
И себя – верхом!
 

В скелах утверждают, что это был единственный раз, когда Гэвин вот так, с ходу, сказал стихи. Хотя вообще-то он был обучен благородным ремеслам, сложению стихов в том числе, как всякий именитый человек.

– Как же, – сказал Йиррин, – позволит себя оседлать такая брыкливая лошадь!

– Лошадь, – сказал еще кто-то.

А это был демон. Он сидел себе у Йиррина на плече, на серебряной застежке, которая притянула его, оттого что он отчасти был водяного рода, ведь это был демон из прибрежной полосы, куда заплескивают своими волнами штормы. А земляная часть его природы сказывалась в том, что он любил замирать неподвижно при всякой возможности, – вот и сейчас застыл, ни дать ни взять крабик возле своей норки, и никого не трогал.

Песчаный берег – место тихое и для людей не опасное. Во всяком случае, в хорошую погоду.

Поэтому демоны, которые там водятся, тоже тихие и для людей не опасные. Во всяком случае, в хорошую погоду.

Но он был уже не совсем дикий демон. Люди на здешнем берегу не жили, но пираты с севера частенько останавливались. А сейчас на этом совете вокруг него было столько людского – оружия, слов, горечи и страстей, а еще он угодил в этот шатер, где людского было далее больше, – и еще вдобавок стихи. Ни одному демону не снести такого.