Текст книги "Отметить день белым камешком"

Автор книги: Юлиан Семенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Боже мой, как же обманчивы географические карты! И как чувствуется в них надменность европейцев! Путь из Лондона в Афины – если промерить по карте кажется более длинным, чем дорога из Сингапура в Австралию. Если на глазок часа два лёту, не больше. А лететь надо семь часов – над океаном. До Перта. Там нужно проходить паспортный контроль. А потом нужно пересекать всю Австралию – это еще шесть часов. Вот тебе и карты с глобусами! Тринадцать часов лёту – через утро и вечер, грозу и туман, солнце и сумрак.

В Перте в наш "боинг", порядком уставший во время перелета, – грозовой фронт преследовал нас от самого экватора (я вообще отношусь к аэропланам как к живым существам – у каждого из них своя история), – села японская семья: отец, мать, трое детей. Когда самолет взял курс на Сидней и пассажирам разрешили "закурить, отстегнув привязные ремни", я поразился тому, как слаженно и четко начал работать "механизм" этого маленького японского заоблачного сообщества. Ни суеты, ни громких указаний родителей. Все отлажено: старшая девочка занялась младшими братьями, жена укрыла ноги мужа пледом, а глава семьи углубился в изучение биржевых новостей, набранных петитом на восемнадцатой странице газеты.

Именно тогда я понял, что меня более всего покорило в Японии. Дисциплина чувств и отношений. Я никогда не видел в Японии надутых физиономий. Показывать окружающим обиду считается признаком дурного тона. Человек, который может кричать на других, – либо сумасшедший, либо гений. Толкнуть соседа в метро повод для трехминутных извинений. Плакать на людях – невозможное для японцев унижение. Ссориться при всех – такого не бывает, такого просто нельзя себе представить! Недосдать сдачу в кафе или в такси? Нет, это невозможно.

Могут возразить: а как же драки в парламенте? Я нашел для себя объяснение этому кажущемуся парадоксу. Политика, вернее – видимые ее проявления (истинная политика свершается в тиши скромных кабинетов руководителей концернов), в Японии стала профессией, "отчужденной" от норм и правил поведения общества. Они, "видимые политики", уподобляются лицедеям; у тех тоже есть сверхзадача вызывать эмоции у зрителей. Популярность художника определяется тем, как он может влиять на сдержанных, дисциплинированных, собранных, традиционно воспитанных людей.

Семья – это открытая карта; здесь все известно каждому. Отец – бог, мать его пророк, а дети – их паства. Детям с младенчества объясняют, что мир составлен из разных людей, из разных, далеко не всегда приятных "иллюзий". Чтобы не разбить себе лоб в зрелости, надо сызмальства подчинить себя добровольной дисциплине – только тогда обычная неприятность не станет крушением, а встреча с дурным человеком – трагедией...

Самое ужасное – это когда человек, оказавшийся на морозе без варежек, обращает неудовольствие на своего спутника. Если его спутником оказывается жена или отец, они могут простить, да и то прощения такого рода отнюдь не безграничны. А если спутник – чужой человек? Конфликт возможен лишь в том случае, если все мирные пути разрешения противоречий исчерпаны. Впрочем, вряд ли можно считать, что мирные пути исчерпаны, – добро бесконечно, если только к добру стремиться искренне, а не декларативно.

Проблема, стоящая сейчас перед нами, в век возросших человеческих общений (сколько раз на дню мы встречаемся с людьми по работе? с каждым ли мы вежливо поздоровались? не обидели ли мы человека, когда не заметили его приветствие в коридоре редакции?), особенно остро, – и чем дальше, тем больше будет обращать нас к "дисциплине поведения". Японцы " этой проблеме подготовлены более других наций. Так, во всяком случае, мне показалось, пока я был там.

Я прилетел в Сидней в 11 часов утра, а вылетел из Сингапура накануне вечером. В аэропорту – билет у меня был до Канберры – перелистал все справочники, пытаясь найти хоть одно советское учреждение в Сиднее. Увы, таких учреждений в городе нет. Зато в аэропорту существует постоянная "комната прессы". Великое это дело – коллеги. Я представился. Репортеры, которые дежурят здесь, сказали, что можно связаться с поляками: у них есть консульство в Сиднее.

– Однако, – добавили ребята, – целесообразнее вам позвонить в газету коммунистов, они подскажут, не приехал ли кто-нибудь из советских в Сидней из нашей столицы.

Я позвонил в редакцию газеты компартии "Трибюн". Главный редактор Алек Робертсон прогрохотал в трубку:

– Какая обида! Час назад от меня ушел корреспондент "Правды" Олег Скалкин! Он живет во "Флорида кар мотеле", попробуй позвонить туда!

Олег Скалкин – мой товарищ, он тоже из племени востоковедов. Он кончил индийский факультет, я – афганский. Позвонил во "Флорида кар мотель".

– Мистер Скалкин расплатился за номер, он уже уехал в Канберру.

– Давно?

– Минут пятнадцать.

– Может быть, он еще на улице? Грузит багаж?

– У мистера Скалкина никогда не бывает багажа, только маленький портфель. Он уехал, очень сожалею...

На ближайшем же самолете я вылетел к Канберру, Лёту до столицы минут тридцать пять. Летел вместе с лондонскими музыкантами из оркестра Барнбойма. Славные ребята; сразу нашли общих знакомых – Светланов, Безродный, Малинин. Престиж советского искусства за рубежом необыкновенно высок.

...Канберра – особая столица, самая особая из всех столиц, которые я видел: маленькие домики в тенистых аллеях, вдоль улиц летают какие-то диковинные птицы, голоса у них неожиданные, то резкие, а то нежные, певучие... Сейчас здесь май, – начало осени. Деревья желтые. Небо высокое, грустное, осеннее, а холмы вокруг австралийской столицы похожи на Архипо-Осиповские, кавказские.

Был принят послом, Иваном Ивановичем Таракановым. Радушный и широкий человек, прошедший? всю войну, он в оценках нетороплив, но предельно точен.

Рассказал ему о плане поездки по местам Миклухо-Маклая.

– Будет новая книга?

– Да уж постараюсь.

– Рассказы? Повесть? Сценарий?

– Заранее сказать невозможно. Я давно хожу вокруг темы Миклухо-Маклая.

– Это интересно, очень интересно. И нужно – в плане культурного взаимоузнавания.

Посол пригласил меня вечером на прием, который устраивает в своей резиденции.

– Вы встретитесь с сенаторами и парламентариями, – сказал посол, – они подскажут вам много интересного по Новой Гвинее и Папуа.

Действительно, беседа в резиденции посла с сенаторами О'Бирном и Джордесом от Брисбейна, с членами парламента Джеймсом Бердом и Артуром Коллуэлом от Мельбурна была весьма полезной для понимания ситуации.

– Если мы уйдем сейчас из Папуа и Новой Гвинеи, – говорили мои собеседники, – туда немедленно придут японцы. Мы не боимся Мао, ибо он пока что не обладает экономическим могуществом. А Япония сильна, ей нужны свои рынки, и они могут быстро завоевать симпатии вождей племен. Японцы могут дать им автомобиль, мотоцикл, рефрижератор и кинокамеру. При этом учтите, что определенные круги в Штатах настойчиво советуют именно Японии занять главенствующее положение в Юго-Восточной Азии. Так что мы, и только мы, должны до конца подготовить папуасов к полной независимости.

(Естественно, с этой точкой зрения я согласиться не мог: не надо "готовить" народ к независимости, надо народу независимость дать.)

Когда речь пошла о том, с кем мне стоит повидаться "в подопечных территориях", австралийские собеседники дали ряд советов:

– В Папуа и Новой Гвинее вам придется привыкать к новому языку, к так называемому "пиджен инглиш", – это ломаный английский с примесями китайского и малайского. "Пиджен" – это производное от понятия "пижон", – пошутил один из собеседников. – Так что будьте пижоном, иначе ничего не поймете. Более всего вам придется, вероятно, общаться с представителями племени моту, чаще их называют "полис моту". Их язык самый распространенный в Новой Гвинее, нечто вроде суахили. Племя малочисленное, но связей у них много, "полис моту" их называют потому, что "моту", как правило, работали полицейскими в порту Мо-росби. Интересно вам будет встретиться с представителями племени талаи. Великолепные рыболовы, они в свое время учились этой профессии на "Бисмарке", когда он туда заходил. Их лидер – интересный человек, Толеман. Там китайская колония; вероятно, вас будет интересовать китайская колония в Папуа и Новой Гвинее, – с улыбкой заметил мой собеседник. – Имейте в виду, господин Толеман любит председателя Мао. Но человек он интересный, учитель, член местной Ассамблеи – туземного парламента; конечно, вам с ним надо бы встретиться. Наиболее сильная организация – националисты, руководимые Тони Валтасом. Интересно вам повидать и спикера Ассамблеи Джона Кайса. Ему пятьдесят лет, мать у него папуаска, а отец француз, причем мистер Кайс считает себя потомком герцога Ги-за, сосланного французами на Папуа в конце прошлого века. Вероятно, для того, чтобы составить точное представление о сегодняшней ситуации на островах, не очень-то отличной от времени Маклая, вам целесообразно повстречаться с "плантаторской партией". Она, в противовес националистам, называется "Ол пиплз парти" – "Всенародная партия". Шеф этой партии австралиец-плантатор Мак Киннон. Черная фигура, скорее даже коричневая. Это правда, и лучше, если вы узнаете эту правду от нас.

– За ваше путешествие! – Рой Ачесон, шеф ТВ Канберры, поднял бокал. Желаю удачи!

– Спасибо, – ответил я. – По-моему, путешествие уже началось – с вашей помощью.

– Вам может по-настоящему помочь библиотекарь Берг, – продолжались напутствия. – Он известный просветитель на острове, чистый человек. Не бойтесь миссионеров, не относитесь к ним с предубеждением. Их там около трех тысяч, они из Англии, Германии, Австралии. Это лютеране, славные люди. Если вам удастся попасть, – впрочем, я не знаю, – заметил один из моих новых знакомых, – позволит ли это министерство заморских территорий, – на Бугенвил, обязательно посмотрите медные горы возле города Киетта. Подсчитано, что там около миллиарда тонн меди. Разрабатывает медь английская компания. Впервые проведен опыт: восемьдесят процентов администрации составляют англичане, двадцать процентов – папуасы. Крупнейший филиал этой компании находится в Гонконге, а что происходит в Гонконге, всегда покрыто тайной. Ну, а хозяин этой компании мистер Ротшильд.

Утром выехал на машине в Сидней – забронировать место в самолете, идущем в Порт-Моросби; встретиться с редактором "Трибюн" Алеком Робертсоном; найти внука Миклухо-Маклая, который работает в радиотелевизионной компании "ABC"; повстречаться со специалистами "островной проблемы".

Интересна дорога из Канберры в Сидней – прямая, великолепная, широкая, она идет сквозь громадноростые, мачтовые леса, а в этих густо-синих лесах летают розовые попугаи, а над болотами – косяки уток и гусей. Поражает, правда, огромное количество сожженного леса. Лесные пожары – бич Австралии... Сначала эти гигантские синие леса казались мне похожими на наши, русские. Только потом, когда мы остановили машину и сели на обочину (подорожники – как на Пахре), чтобы съесть по бутерброду, я почувствовал какой-то особый аромат.

– Чем это здесь так здорово пахнет? – спросил я моего товарища.

– Лесом. Это же эвкалиптовые леса.

Действительно, лес от Канберры до Сиднея эвкалиптовый. Золото вокруг шоссе, зеленое золото.

Поразительна разница в климате: всего двести миль – в Канберре холодно, а в Сиднее все пляжи полны купающимися. Здесь теплее, чем в столице, на восемь градусов.

В Сиднее я остановился во "Флорида кар мотеле" – прелестная маленькая, недорогая гостиница. Отправился на пароме в Аквариум. Это главная примечательность Сиднея. В громадном аквариуме живут акулы. Можно наблюдать, как к этим страшным гигантским рыбищам спускается человек в акваланге и кормит их из рук.

Пошел на пляж, песчаный, пустынный. Разделся, поплыл. Вода тяжелая, соленая. Плыл я увлекшись, отфыркиваясь, и внезапно захолодел, стукнувшись лбом о железный прут. В ужасе я чуть не выпрыгнул из воды. Огляделся. Оказывается, я уперся в "железный занавес": пляж здесь отгорожен от океана огромными металлическими прутьями, чтобы акулы не поедали пловцов. Раньше это было здесь довольно часто.

Один мой австралийский приятель потом пошутил:

– Мы страна уникальная – только у нас премьеров поедают акулы...

Вечером был у Робертсонов. Небольшая квартирка на окраине Сиднея. Кухня и столовая – вместе. Алек Робертсон и его жена, тоже член ЦК КПА, Мавис готовили скромный ужин на маленькой электрической плите.

– Садись и рассказывай про Москву, – сказал Алек. – Сейчас Мавис дожарит мясо, она всегда запаздывает...

– Когда семья, – сказал я, – состоит сразу из двух членов ЦК, хочется сначала послушать вас.

– Ты счастливый человек, – улыбнулся Алек, – тебя пускают на Новую Гвинею. Никому из наших товарищей туда съездить не удалось – категорический запрет.

Позвонил Рой Ачесон, шеф радио и телевидения в Канберре, попросил дать интервью. Во время пятиминутной программы на ТВ говорили о моей поездке в Папуа и Новую Гвинею, о Миклухо-Маклае.

– Как долго вы намерены пробыть в Новой Гвинее?

– Неделю, дней десять.

– Знают ли в Советском Союзе о Миклухо-Маклае?

– Он один из самых известных путешественников.

– Вы убеждены, что попадете на Новую Гвинею?

– Странный вопрос, – мне ведь выдана австралийская виза.

– О'кэй, мистер Семенов, желаем вам интересного путешествия!

Один из австралийских друзей рассказал мне занятную историю. Каин, вождь той деревни, где жил Миклухо-Маклай, смог дать своим детям образование. Его внучка написала книгу о Миклухо-Маклае. Она написала, что в их деревне одного из мальчиков обязательно называют Миклухо-Маклай, в знак уважения к памяти великого русского гуманиста. Еще одна интересная деталь: одну из деревень возле Маданга Миклухо-Маклай назвал "Шопенгауэр", другую – "Вагнер". В свое время это пытались приписать немцам, но это сделал Миклухо-Маклай: "Вагнер" в знак сугубой почтительности к великому немецкому композитору, а "Шопенгауэр" – с юмором, ибо его философию наш великий ученый не принимал.

Интересно также и то, что народ Гвинеи звал Миклухо-Маклая "человеком с луны", ибо он был белым, спокойным и очень добрым.

Беседовал с сиднейскими и мельбурнскими журналистами. Говорили о хиппи – в Сиднее их очень много. Они спят на улицах, едят на улицах, любят друг друга на улицах. Австралийские собеседники выдвинули интересную концепцию: хиппи, которые отрицают всякую организацию, на самом деле уже состоявшаяся всемирная организация. У этой организации пока что нет лидера, но он может появиться в нужный момент и в нужном месте.

(На сиднейских пляжах по песку и траве, среди людей ходят голуби и чайки. Чайки берут хлеб из рук – они здесь ручные.)

– ...После телевизионного интервью ко мне в номер звонили разные люди. И внук Миклухо-Маклая – Пол Маклай. Он сам нашел меня. И профессор Лейкок из университета. Позвонила и миссис Нестор – милая Мария Михайловна Нестеренко; она живет на окраине Сиднея, на Варвик-стрит, в Стаыморе. Ее судьба интересна. Семья Нестеренко приехала сюда в 1913 году, потому что брат, Анатолий Михайлович Степанов, революционер-большевик, бежал из сибирской ссылки в Австралию. Он-то и вызвал сюда семью.

Приехали они в Брисбейн. На пристани их встречал высокий красивый мужчина, который представился Томом. Фамилия у Тома была русская – Сергеев. Это был товарищ Артем, замечательный ленинец-революционер. Он встретил перепуганных, голодных эмигрантов из России, сказал родителям, что Анатолий сейчас на железной дороге, занят, поэтому не мог приехать.

– Я сам вас отвезу на Кенгуру-Пойнт, – сказал Артем.

"Кенгуру-Пойнт" – так называли в то время иммиграционный оффис. (Когда первые европейцы увидели это диковинное животное и спрашивали перепуганных аборигенов: "Что это такое?" – те отвечали: "Кен гуру" – "Не понимаю". С тех пор это животное стало называться "не понимаю" – "кенгуру".)

В "Кенгуру-Пойнт" было много эмигрантов. Два сорта русских эмигрантов приезжали в Австралию: те, которые бежали от царского самодержавия, и те, кто приехал за длинным рублем.

– "Политики", – рассказывает Мария Михайловна, – жили особой жизнью. Давали свои концерты; у нас были свои собрания, праздники. Душой "русских австралийцев" был Артем, человек нежный, иначе его и не определишь. Он жил сначала у нас, а потом поселился рядом с нашим домом, вместе с Гордоном Брауном. Гордон тоже рабочий, после стал членом парламента. Они умели и работать, и поднимать рабочих на демонстрацию. Умели они и шутить. Как-то, помню, взяли у нас простыни, сшили из них балахоны и ночью играли в привидения... Потом Артем переселился за город. Подруга Тома была немкой, звали ее Минни. У нее была дочка Лили, не совсем здоровая, и Артем был с ней особенно нежен. Артем, работая, умудрялся помогать всем русским в Австралии. Он выступал и как переводчик – ходил с нашими неграмотными старухами и стариками и к врачу, и в полицию; он был настоящим интеллигентом, он никогда не стеснялся помочь неграмотным, растолковать им, объясниться вместо них с гогочущими чиновниками, которые тогда издевательски смотрели на наших людей.

У нас на чердаке Артем оборудовал типографию подпольной газеты "Девятый вал". Я помню, что кроме брата и Артема приходил еще товарищ Иордан. Вышло тогда всего два или три номера газеты. Потом, говорят, эта газета выходила в Брисбейне, там осело особенно много русских.

Артем тогда жил в местечке Купес-плейн. Это маленькая ферма, там для девочки было лучше, чем в городе. У него была лошадка, он на ней ездил на станцию. Сначала-то они жили в палатке – он, Минни и дочь, потом уже построили хижину, мы ему все помогали. Артем был сезонным рабочим на бойне. Тогда была безработица, устроиться на постоянную работу было невозможно. Иногда он приходил к нам переночевать, – если поздно кончал работать и не мог добраться к себе. Я помню, как он организовал манифестацию в 1914 году против войны. Главными организаторами был он, его австралийский друг Джимми Куинтон и Гордон Браун. Я помню, как они себя приковали цепями к дереву, чтобы полиция не могла их прогнать с площади. За это, между прочим, их потом и посадили.

В 1919 году в Австралию приехал Петр Симонов, представитель из Москвы. Он поселился в Монт-Морган, на железной дороге. Вместе с Петром Симоновым приехали Уткин и Зузенко. Зузенко огромный, семи футов роста, басистый. Они приехали, повстречались с нашими людьми, поспрошали, кто хочет возвратиться домой. Многие захотели, но власти им запретили выезд. Тогда люди решили устроить воскресный марш. Полиция разрешила устроить такой марш, но без красного знамени. Вот и пошли – русские впереди, австралийские рабочие сзади. Полиция сопровождала их на лошадях. Зузенко все-таки поднял красный флаг над головой. Разогнала их тогда полиция, крепко людей побили. (Я была взбалмошной девчонкой. Помню, как-то сказала Артему, что не хочу быть большевичкой, хочу быть анархо-синдикалисткой. Артем посмеялся: "Ты сначала школу-то заверши, анархо-синдикалистка!")

Когда кончился тот марш, мы вернулись домой. Вдруг прибежал Зузенко, закричал: "Закрывайте окна, идет полиция!" Мы закрыли окна, двери. Несколько десятков полицейских пришли в наш район, стали врываться в дома. Раздался выстрел. Кто стрелял, до сих пор неизвестно. Однако назавтра газеты написали, что это стреляли большевики из дома Степановых. Из-за этого меня лишили права учиться. Арестовали Зузенко, Рязанова и Розенберга. Потом, впрочем, их выслали из Австралии.

Я слыхала, что Зузенко был впоследствии капитаном на пароходе, который курсировал между Ленинградом и Лондоном.

Когда брат Анатолий уехал в Советский Союз (они уехали вместе с Артемом), мы тронулись следом за ними на родину. Мама, правда, осталась в Сиднее, она болела. Приехали мы в Харбин, оттуда через всю Сибирь в Москву. Ехали три месяца. Было лето, поэтому не завшивели – купались во всех речках. Поезд пройдет километров сорок и станет, а мы – купаться. Приехали в понедельник, в тот день в катастрофе погиб брат Анатолий, я осталась одна и вернулась к маме в Австралию.

Мой младший брат Костик видел Ленина. Я не помню сейчас, где это было – то ли в "Метрополе", то ли он был у Артема в Кремле. Вошел Ленин, погладил Костика по голове, пошутил: "Молодой австралиец..." А Костик плакал – он не мог решить арифметическую задачу: "Вы купили в лавке семь фунтов говядины, три отдали соседям, а оставшееся разделили на восемь частей". "Я не понимаю, плакал Костик, – что такое говядина?"

...Мария Михайловна смотрит на меня с нежностью, угощает домашним печеньем. Домик у нее стереотипный, комнаты маленькие, кухонька крохотная, туалет на улице – туда нужно идти через огородик (совсем как в маленькой деревеньке!). На огороде она сажает редиску, морковь, немножечко картофеля пенсия-то крохотная. Подрабатывает: приезжают наши делегации – устраивается переводчиком. Когда спрашивает о Москве, глаза ее увлажняются, и делается мне мучительно жаль эту одинокую маленькую женщину в такой далекой Австралии, где люди, как я был убежден в детском саду, ходят "вниз головами"...

Завтра утром вылет в Порт-Моросби. Багажа у меня нет, – сумочка с рубашкой, носками, мылом, пленкой и диктофоном. Придется терпеть и на Новой Гвинее "безгалстучного и бородатого, словно Че, красного писателя", как писали здесь в газетах.

Остаток дня провел за городом – укатили в "Африкэн Лайон Сафари". Неподалеку от естественных водопадов, в ста километрах от Сиднея, организовано сафари. Вас пускают на машине ("Только не вздумайте открывать стекла!") за высокую решетку, и вы ездите по аллеям; иногда останавливаетесь, не можете двигаться – на асфальте лежат львы и едят мясо. Их здесь много, машин они не боятся, подпускают не то что на метры – на сантиметры; подъезжайте и фотографируйте на здоровье усатых, добромордых, очень спокойных и снисходительных царей природы.

"Пожалуйста, не ремонтируйте сами вашу машину, если она остановится! гласит плакат у въезда. – Дождитесь техпомощи!"

О событиях последующих дней я написал в корреспонденциях для "Правды" и "Литературной газеты".

...Времени у меня было в обрез, поэтому, прилетев в Австралию, я сразу же начал готовиться к путешествию в Папуа и Новую Гвинею. В авиакомпании "Квоятас" молодой клерк переписал мой билет.

– В Порт-Моросби вы отправляетесь послезавтра. После путешествия по острову возвращаетесь в Брисбейн, а затем через Дарвин в Сингапур. Где можно найти вас в случае чего?

– "Флорида кар мотель".

Через три часа в моем номере раздался телефонный звонок. Звонил клерк из "Квонтаса". Он спросил:

– А у вас есть въездная виза?

– То есть?..

– После посещения Новой Гвинеи вам следует получить въездную визу в Австралию.

– А что, Папуа и Новая Гвинея уже стали самостоятельными государствами? Или они по-прежнему часть Австралии?

Клерк посмеялся:

– Формальность, пустая формальность... Вам следует посетить оффис иммиграции – они все объяснят.

Офицер иммиграции оказался славным парнем. Он написал на листочке бумаги: "Вам не требуется въездной визы после посещения Новой Гвинеи и Папуа". Дата. Подпись.

– Значит, нет проблем? – спросил я. – Можно лететь?

– Можно. Только перед этим надо посетить министерство внешних территорий.

Назавтра с утра я был в министерстве внешних территорий.

– Откуда вы? Из Москвы?! Понятно. Только вы обратились не по адресу. Вам надо получить въездную визу в иммиграционном оффисе.

– И тогда все будет в порядке?

– В полном порядке.

– И я смогу полететь в Порт-Моросби?

– Конечно...

Кладу перед господином заключение иммиграционного офицера. Он читает его вдоль и поперек. Он чуть не просматривает его на свет, и нет уж на его лице обязательной улыбки, исполненной демократического доброжелательства.

– Заполняйте анкету, – говорит он мне сухо.

Имя, отчество и фамилия – это, так сказать, привычное. А вот рост, цвет волос и глаз, "особые приметы" – сие мне в новинку.

– Оставьте ваш телефон, мы войдем в контакт с вами.

Наутро раздался звонок: мистер Брезли, ответственный сотрудник министерства колоний, – простите, я имел в виду "внешних территорий", пригласил меня приехать к нему, что я и сделал.

– Вы не можете посетить Папуа и Новую Гвинею, – сказал мистер Брезли, таково решение министра Барнса.

– Почему?

Мистер Брезли молча развел руками...

На галерее прессы в парламенте в то утро было тихо и сонно: вероятно, ничего интересного в сегодняшних заседаниях не предвиделось. Наш пресс-атташе собрал нескольких газетчиков. Мы стояли в коридоре, и я рассказывал им о "шутках" Барнса, министра "внешних территорий". Толпа журналистов росла. Высокий седой старик спросил меня:

– Чем мотивирован отказ?

– Ничем.

– Вам обязаны были сказать мотивы. Сейчас мы устроим вам звонок к министру Барнсу, и вы зададите ему только один вопрос: "Почему?"

Журналисты действительно устроили звонок к министру Барнсу. Они стояли вокруг стола и напряженно ждали.

– Мистер Барнс, с вами говорит советский писатель... Пожалуйста, объясните мне, почему я не могу посетить те места, которые мне необходимо посетить в связи с работой над новой книгой?

– Мы не объясняем причин.

– Почему? – прошептал стоявший рядом журналист. – Еще раз спросите его: почему?

– Мы не объясняем причин, – повторил министр Барнс.

Наутро все австралийские газеты вышли со статьями, посвященными отказу Барнса пустить советского писателя в "подопечные территории". Газета "Австралиэн": "Барнс строит баррикады на пути русского. Австралийское правительство отказало русскому писателю посетить Новую Гвинею и Папуа". "Эйдж": "Правительство не хочет сказать, почему Семенов не может посетить Новую Гвинею". "Сидней морнинг геральд": "Новая Гвинея забаррикадирована для советского писателя". "Дейли телеграф": "Красный писатель не может посетить Папуа". "Новая Гвинея возмущена баррикадой на пути писателя, – писал в "Геральде" Дуглас Локвуд, главный редактор газеты "Саус пасифик пост", издающейся в Папуа. – Папуасы и новогвинейцы, белые и черные, возмущены решением правительства, запретившего русскому писателю посетить Новую Гвинею. Они возмущены, поскольку это решение было принято без всякой консультации с ними... Правительство разрешало посетить Новую Гвинею и Папуа представителям расистских государств и запретило посетить территорию советскому писателю. Посол Южно-Африканского Союза Марри посещал Новую Гвинею в прошлом году".

Один из лидеров народа Новой Гвинеи, мистер Оала Оала-Раруа, заявил: "Мы не хотим нести ответственность за подобные действия Канберры. Мы верим, что мы будем свободной страной. Я считаю, что здесь должна быть свобода и наших действий". "Дейли миррор" опубликовала редакционную статью "Комплекс шпионажа": "М-р Семенов хочет всего лишь собрать материалы о русском ученом в Новой Гвинее, который жил там в прошлом веке. В этом нет ничего подозрительного, и он должен получить разрешение посетить те места, которые он хочет посетить". "Сидней морнинг геральд": "Русский писатель атакует Барнса: "Все время у вас повторяют, что в Советском Союзе нет свободы для писателя, отметил "красный". – Барнс имел возможность показать образец свободы для писателя здесь и пустить меня в те места, о которых я собираюсь писать". Эта же газета передает сообщение: "Политические деятели Новой Гвинеи м-р О. Оала-Раруа и П. Честертон заявили, что "отказ австралийского правительства пустить русского писателя в Папуа и Новую Гвинею шокировал народ "территории".

Ночью заместитель лидера парламентской оппозиции мистер Бернард отправил телеграмму министру Барнсу с просьбой разрешить посещение Папуа и Новой Гвинеи советскому писателю. "Я убежден, – писал м-р Бернард, – что у Семенова есть веское основание для посещения территории".

Весь этот вечер и все утро в моем номере не умолкал телефон, звонили разные люди: и доктор Лейкок из университета – он собрал песни и сказки народов Новой Гвинеи и любезно предложил мне сделать фотокопии с его уникального, еще не опубликованного материала; и внук Миклухо-Маклая – Пол Маклай, ведущий диктор радио и телевидения; и журналист Фрэнк Гринап, выпустивший интереснейшую книгу о нашем великом путешественнике; и десятки других людей – честных, отзывчивых и добрых австралийцев. Многие из них были уверены в том, что Барнс будет вынужден пересмотреть свое решение. Все австралийские газеты выступили против него, большинство профсоюзов, писатели, союз журналистов...

Поздним вечером на стоянке такси я искал пять центов, чтобы позвонить по телефону. Старик, судя по одежде, священник, протянул мне монету и сказал:

– Это с извинением от меня за нашего министра...

Барнс отказался пересмотреть свое решение. Мне было окончательно запрещено посетить Папуа и Новую Гвинею. Пресса пусть себе пишет, профсоюзы – валяйте возмущайтесь, а я его не пущу. Вот вам великолепнейший образчик демократии "свободного мира". Газеты писали: "Теперь русские имеют право обратиться в ООН, в Комиссию по опеке". Но даже это не испугало Барнса.

Так что же он так боится показать в Новой Гвинее и Папуа не мракобесу из Южно-Африканского Союза, а советскому гражданину?

То, что за годы своего владычества колониальные державы так и не помогли ее народу создать письменность? То, что заработная плата на плантациях, дающих громадные прибыли монополиям, нищенская? То, что жизнь там обрывается в возрасте 30-40 лет? То, что 30 процентов детей умирают, не дожив до пятилетнего возраста? То, что каждая восьмая женщина умирает во время родов? То, что на всю Папуа и Новую Гвинею работает всего двести врачей? Обо всем этом вы можете прочесть в статьях и книгах, опубликованных в Сиднее. Видимо, не только этого боится министр Барнс. Господин министр страшится нашей правды в решении национального вопроса. "Красный писатель" рассказал бы об этой нашей великой и чистой правде, если бы его спросили.

Можно ставить барьеры на пути советского гражданина в Папуа и Новую Гвинею. Нельзя поставить барьеры на пути правды – путь нашей правды поверх барьеров, всех и всяческих".

Океан начинался волной. Она шла издали – пологая, медленная. С берега ее замечаешь внезапно, когда упругий холм воды вдруг зеленел и пузырился изнутри.

Я отчетливо видел, как нарастала скорость многотонного зеленого чудовища: лихачи на досках, поймавшие эту прибойную, отчаянную волну, неслись на белый песок пляжа, восстав чуть впереди пенного, цвета взбитых сливок, гребня. Гребень был острым, и в этой остроте и пенном его цвете крылась какая-то несовместимость: видимо, соотношение цвета и формы определяет гармонию не столько в живописи, сколько в реальности, окружающей нас. Мы не замечаем этого в привычном, а здесь я лежал на длинном "биче" Сиднея и был один, и мне ничего не оставалось, как присматриваться к непривычному и ждать восьми часов, чтобы поехать к Полу Маклаю – внуку Миклухо.