Текст книги "Неизвестный Юлиан Семёнов. Разоблачение"

Автор книги: Юлиан Семенов

Соавторы: Ольга Семенова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Шаляпин осуждающе посмотрел на меня, словно я был министром культуры:

– А что ж он кулаком по столу не стукнул?! Рабство, вековечное рабство в нас видит... Я помню, как отец режиссировал в парижской опере... Если кто мешает делу или пассивен – это тоже помеха – не важно, кто был, директор или дирижер, он спуску никому не давал, – работа прежде всего. Помню, приведет с собою Коровина и Билибина, ругается так, что люстры дрожат: «Окно нарисовал не там! Эта дверь будет неудобна певцу! Как в этой мизансцене со светом работать?!» Невероятно был требователен к окружающим, потому что прежде всего был требователен к себе. Я тогда жил у него в Париже, он на моих глазах работал над Кончаком, Боже, как это было поразительно! Во всем методе Станиславского следовал, боготворил его, а тот учил: коли не знаешь, как играть роль, пойди к товарищу и пожалуйся... Начнется беседа, потом непременно случится спор, а в споре-то и родится истина. Вот отец и выбрал меня в качестве «товарища-спорщика». Начинали мы обычную нашу прогулку от Трокадеро, там поблизости его квартира была, спускались вниз, и как же он говорил, как рисовал словом! Он великолепно расчленил образ на три составные части: каким Кончак был на самом деле, каким он видится зрителям и каким его надобно сделать ему, Шаляпину. Он ведь грим Кончака положил в день спектакля, без репетиции, это ж немыслимый риск, господа! А почему он на это пошел? А потому, что был убежден в своем герое, видел его явственно... Сам себе брови подбрил, сам подобрал узенькие брючки и длинную серую рубашку, ничего показного, все изнутри. Он и на сцене-то появился неожиданно, словно вот-вот спрыгнул с седла, бросил поводья слугам, измаявшись после долгой и сладостной охоты... Прошел через всю сцену молча, а потом начал мыться, фыркал, обливая себя водою, наслаждался так, что все в зале ощущали синие, в высверках солнца студеные брызги... И обратился-то он к Игорю не торжественно, по-оперному, а как драматический актер, продолжая умываться: «Ты что, князь, призадумался?» Ах, какой тогда был успех, Евгений, какой успех... Но я тем не менее рискнул сказать ему после премьеры: «С театральной точки зрения ты бедно одет». Отец не рассердился, промолчал, а потом купил на Всемирной выставке красивый, бухарский халат. Его-то и надевал после умывания... Театр – это чудо... Надо, чтобы люди воочию видели, как Кончак из охотника превращается в вождя племени, в могущественного хана... Он, отец, ведь ни в библиотеках не просиживал, ни к ученым за консультациями не ходил, он мне тогда оставил завет на всю жизнь: «Искусство – это воображение».

– Избрал тебя в собеседники, оттого что ты был молодым голливудским актером? – спросил барон.

Федор Федорович досадливо поморщился:

– Да нет! Я был его доверенным лицом, неким Горацио! Русский и еще интересуется историей, сын, наконец, со мною можно было говорить как с самим собою... Да и вкусы одинаковы... Только раз я испытал некоторую дискомфортность, когда сказал, что цирк развлечение не моего вкуса. Отец даже остановился от изумления. Долго молчал, а потом грустно промолвил: «В твоем возрасте я был потрясен цирком... Вот что значит воспитание». Отец рос среди подонков общества, а я – благодаря его таланту – в цветнике... Впрочем, Дягилев как-то меня поправил: «Не в цветнике, а в самом утончен ном розарии». Кстати, вы знаете, господа, что Серж Лифарь намерен пустить к продаже пушкинские письма из дягилевской коллекции?

Барон медленно повернулся ко мне:

– Ти слишишь? Это ужас какой-то! Надо ехать к Сереже, срочно, хоть завтра! – И не сдержал себя. – Федор, неужели прах Шаляпина будет и впредь покоиться в Париже?!

Шаляпин не шелохнулся, вопроса будто не слышал, только лицо стало еще более собранным, напряженным...

...Назавтра, когда барон уехал в свой офис-магазин, мы с Федором Федоровичем спустились на кухню, выпили кофе и принялись за уборку: я подметал пол, протирал пыль, а он мыл посуду; принявшись за сковородку, покачал головой:

– Так много масла и прекрасного свиного жира от вчерашних отбивных... Жаль ставить под кипяток, вполне можно б было еще раз поджарить мясо...

Сердце у меня сжало, я ощутил свою потерянную малость из-за беспомощной жалости к судьбам человеческим, и, не в силах сдержать себя, повторил слова барона:

– Федор Федорович, Шаляпина так ждут в России...

Да, много у нас горестного, сплошь и рядом происходит то, что и объяснить-то нельзя, но ведь память по Федоре Ивановиче только дома хранят, где же еще?! Несчастные – по несчастному гению, лишенному Родины...

...Вернувшись в Москву, я позвонил из Шереметьева:

– Победа! Семья Шаляпиных, отвергавшая ранее самое идею о перезахоронении Федора Ивановича, дала согласие на перевоз праха!

– А кто, собственно, позволил привозить в страну социализма прах антисоветчика, лишенного нашего гражданства?

Голос культурного босса был холодно-сострадающим. Ноги мои сделались ватными; в стеклянной кабинке автомата сразу стало очень душно и по-могильному сыро.

– Талант не имеет гражданства, – заметил я, понимая, что я говорю не то, а тем более не тому; передо мною вновь была столь знакомая нам из многовековой истории России ватная стена – куда страшней стены бетонной или даже железной...

– Странная позиция, – ответил незримый собеседник. – Она лишена самого понимания наших традиций, – как вековечных, так и революционных...

Говорил я с человеком весьма высокого уровня; такого не обойдешь; понял, что надежда осталась лишь на Андропова.

Он тогда уже был Секретарем ЦК, его городской телефон, который Андропов дал мне в 1967 году, только-только переехав на Лубянку, сохранил и на Старой площади.

Звонить ему из Шереметьева я не стал, решив собраться, проанализировать произошедшее заново, оправиться от шока, выстроить схему беседы, хотя знал – со времени первой с ним встречи, – что Андропов мягко, но изначально ломал любые схемы, разговор предпочитал эмоциональный, но никак не выстроенный.

Я никогда не забуду того дня, когда у меня на квартире раздался телефонный звонок – было это семнадцать лет тому назад, в столовой сидели братья Вайнеры, старший, Аркадий, играл на аккордеоне Высоцкого, пел хрипловатым голосом «А на нейтральной полосе цветы необычайной красоты», всем нам не было еще сорока, праздновали выход в свет новой книги братьев, приехал режиссер Левон Кочарян, и было весело за столом, на котором было много вареной картошки, малосольных огурцов и фабричных пельменей, залитых рыночной сметаной, и никто не мог предположить, что вскорости я похороню отца, и Левона Кочаряна, и «кандальника» Митю Солоницына – Господи, как быстролетно время, все можно вернуть, даже традиции, вот только время невозвратимо...

Звонок прервал наше веселое пиршество, я снял трубку и услышал густой голос:

– Товарища Семенова, пожалуйста...

Один из широко известных в ту пору драматургов, братьев Тур, искрометно-веселый Петр, советовал мне отвечать на звонки женским голосом, заранее выспрашивая, кто просит и зачем, чтобы легче отвечать, – коли звонок не нужный, – «пробуйте завтра вечером». К счастью, я ответил своим голосом:

– Кто его просит?

– Андропов.

– Какой Андропов?

– Меня недавно назначили председателем КГБ... О, врожденность нашего привычного рабства! Я автоматически вскочил со скамейки и резко махнул рукой Вайнеру – «перестань играть!»

В комнате стало тихо, только Дунечка, дочь, кроха тогда, продолжала напевать колыбельную своей безногой кукле, – больше всего, я заметил, девочки любят увечных, генетический код бабьей жалости; мальчишки выбрасывают оловянных солдатиков, если они сломались; глухари, закон тока, примат красоты, сплошь и рядом показушной...

Я с трудом удержался, чтобы не выпалить привычное: «здравствуйте, дорогой Юрий Владимирович!»

Не потому «дорогой», что дорог он мне, а потому лишь, что высокий начальник, благодетель, патриарх...

Пересилив себя, ответил:

– Добрый день, товарищ Андропов, это Семенов.

– Веселитесь? Помешал? Могу позвонить завтра... И тут я дрогнул, не в силах удержаться от фикстулы:

– Ну, что вы, что вы, Юрий Владимирович!

– Так вот, я сделал замечание Белоконеву за то, что он не ответил на ваше письмо. Впрочем, не убежден, что и я смогу помочь вам, тем не менее был бы рад, если бы вы завтра подъехали ко мне, скажем, часа в четыре... Как вам это время? Не заняты? Ну и хорошо. У нас есть два подъезда, – для сотрудников, и первый, с площади Дзержинского. Какой предпочитаете?

– Первый, – ответил я, – с площади Дзержинского.

Я ощутил усмешку Андропова:

– Так же вчера ответил академик Зельдович... Хорошо, жду, запишите-ка телефон, это мой прямой, если что изменится в ваших планах, – позвоните...

И вот я вошел в кабинет, – тот, который занимал Дзержинский, – и увидел высокого человека в желтой рубашке, перетянутой широкими подтяжками, черный пиджак висел на стуле, воротничок был старомодный, округлой формы, галстук повязан неумело, широким, небрежным узлом, глаза, увеличенные толстыми стеклами очков, были насмешливо-доброжелательными.

– Что будете пить? – спросил Андропов. – Чай? Кофе?

– Кофе, если можно.

– Можно, это можно...

– А можно посмотреть, что лежит на столе председателя КГБ? – спросил я.

Андропов просьбе не удивился, закрыл две красные папки, перевернув их при этом, и ответил:

– Книги – пожалуйста, а секретные документы – к чему? Во многая знания многая печали.

Большой том, что лежал поверх стопки литературных журналов, был плехановский; страницы заложены самодельными бумажными прокладочками, было их штук тридцать, не меньше.

Следом была журнальная публикация романа Симонова – тоже переложена бумажками.

– Нравится? – спросил Андропов.

– Да, – ответил я. – Для нашего поколения Симонов вообще необычайно важен.

– Для нашего тоже... Хотя я не со всем согласен в его последней работе...

Секретарь принес кофе и чай, Андропов подвинул мне блюдечко с сушками и печеньем и, заложив палец за широкую помочину подтяжек, спросил:

– С вами как говорить? Соблюдая пиетет? Или – открыто?

– Открыто.

– Недавно я посмотрел фильм «По тонкому льду»... Роман писал наш сотрудник, Брянцев, вы сочиняли сценарий, так?

– Так.

– Не понравился... Торчат чекистские уши... Слишком уж голубо-тенденциозный... А вот ваш «Пароль не нужен», – особенно Блюхер и Постышев, – мне показался заслуживающим внимание... Поэтому и позвонил – особенно после того как Тихомиров сказал, что Белоконев на ваше письмо не ответил...

(Владимир Тихомиров в ту пору был помощником Ю.В.; генерал Белоконев – начальником пресс-бюро; я только-только закончил роман «Майор Вихрь» – о трагедии наших разведгрупп, погибших при спасении Кракова, – думал о новой книге, спрашивал, нельзя ли получить какие материалы из архива... )

Андропов откинулся на спинку кресла, не вынимая пальцев из-за левой помочи, словно бы постоянно слушал сердце, сделал глоток чая и спросил:

– Какими пользовались архивами, когда писали «Пароль не нужен»?

– Красноярским, читинским, хабаровским, владивостокским...

– Архивы ЧК?

– Нет. Октябрьской революции...

– Максима Исаева выдумали?

– Да... хотя в записке Постышева было упоминание, что он переправил во Владивосток молодого товарища от Дзержинского...

Андропов усмехнулся:

– Я помню пассаж, что, мол, в России истинную демократию «можно сохранить только штыком и пулей, иначе народец наш», – хм-хм, – демократию «пропьет, прожрет и проспит... Развратили народ либерализмом... А он в нашем прусско-татарском государстве неприемлем»... Взяли из белогвардейских газет? Или написали сами?

– Сам.

Андропов удовлетворенно кивнул:

– У вас там есть любопытная фраза про книгу Лао Цзы: «В каждом должна быть толика пустоты, чтобы воспринять мнение других, даже если оно противно твоему»... Что ж, верно, – пробный камень истинной интеллигентности... Так вот, об архивах... Вы много путешествуете, – Андропов снова усмехнулся, улыбка у него была внезапная, меняла лицо, делая очень юным, незащищенным каким-то, – как и всякий писатель, увлекаетесь, гневаетесь, спорите, – зачем вам за бивать голову государственными секретами? Это может обернуться против вас – в будущем... Фантазии вам не занимать, книги по истории, – более-менее объективные, – стали сейчас появляться, хоть мало их, накладывайте одно на другое, прекрасное поле для творчества...

... Я чувствовал тогда уже (не я один, понятно), что тема погибших во время сталинского террора будет аккуратно, но достаточно твердо микшироваться. Оценка, данная Андроповым роману о Блюхере и Постышеве, была крайне важна мне, ибо я работал над романом о бриллиантах для диктатуры пролетариата, где среди положительных героев поминались «враги народа» Бухарин, Крестинский, Карахан, Бокий, Уншлихт, Старк, Петерс.

– Бог с ним, с Белоконевым, – сказал я. – У меня есть архивы из ЦГОРА по Гохрану. Очень интересная проблематика – нэп и революция, разные оценки диктатуры пролетариата, центр и провинция, спорные персонажи истории...

Андропов негромко заметил:

– Бесспорных персонажей история не знает...

Тогда-то я и спросил:

– А не согласитесь ли вы, Юрий Владимирович, проглядеть то, что я сейчас заканчиваю?

– Проглядывают сводки, – ответил он. – Литературу – читают, признателен за доверие, с удовольствием...

С тех пор я звонил по тому телефону, – прямому, без секретарей, – который он оставил во время первого разговора, и просил прочесть каждый новый роман.

«Бриллианты» прошли как по маслу, хотя на средних этажах придирок к ним было множество; впрочем, с «Альтернативой», романом о Югославии, случилась осечка.

После того как я отправил ему рукопись, Андропов пригласил заехать (обычно это было в субботу), сказал, что роман ему пришелся, но потом открыл закладочку и кивнул на пометки:

– В этих пассажах вы бьете нас посильней, чем Солженицын. Стоит ли? Ваши недруги из литературного мира умеют ломать кости...

– Убрать страницу?

Андропов как-то обиженно, недоумевающе удивился:

– Что значит «убрать»? Следуйте Марксовой формуле – «теза и антитеза»! Уравновесьте эти рискованные страницы двумя-тремя выверенными фразами, двоетолкование – повод для дискуссии, но не для обвинений.

(Однако, когда «Альтернатива» пошла в «Дружбе народов», бедного Баруздина понудили вынуть из верстки немало фраз и страниц: я был за границей, а к Андропову, увы, обратиться никто не решился.

Именно поэтому я, – чем больше размышляю о трагедии с южнокорейским самолетом, сбитом нами, – пришел к выводу, что горе не случилось бы, осмелься кто позвонить с Дальнего Востока ночью в Кремль и разбудить членов Политбюро. Нет, не рискнули, – врожденность рабства, страх побеспокоить патриархов... )

Впрочем, «Семнадцать мгновений весны» тоже вряд ли вышли бы: рукопись обвинили в том, что ее главный герой, Штирлиц, – «индивидуалист, не советующийся с Центром, излишне самостоятелен, кто дал ему право принимать самовольные решения?! Прежде всего – выполнение приказов сверху!»

(Спасибо А.Н. Яковлеву, – он тогда был заместителем заведующего отделом пропаганды ЦК, – заступился: «Что ж плохого в том, если общество вырастило человека, способного на самостоятельное принятие кардинальных решений? Выполнять приказы – не велика наука, куда сложнее взять на себя ответственность за дело...»)

Помню, однажды я передал рукопись новой вещи Андропову в четверг, заметив, что этой ночью уезжаю отдыхать в Новый Свет, к директору совхоза Вадиму Карпову, ученику моего старого друга Георгия Авраамова; телефон – Судак, Солнечная Долина, шестнадцать.

В понедельник Андропов позвонил в деревню в девять утра, – сразу как только приехал на работу: «Штука получилась, будут цеплять – деритесь, стойте на своем».

Особенно цепляли фразу: «не начинается ли в стране рецидив тридцать седьмого?»

Стоял на своем.

Отбился.

Без поддержки Ю.В. – не смог бы.

Кстати, в то время когда Андропов уже ушел из КГБ, но Генеральным секретарем еще не стал, на Ленфильме закончилась работа над телесериалом «20 декабря». Там впервые в нашем кино (да и литературе, думается) я показал дружбу первого наркомвнудела Рыкова с Дзержинским: «враг народа» и «рыцарь революции» были на «ты», мучительно переживали временный разрыв; достойно был показан и Л. Каменев – революционер, как и любой человек, имеет право на ошибку.

Лапин, могучий начальник ТВ, фильм, понятно, заволынил.

И снова пришлось звонить Андропову.

– А что, – задумчиво сказал он, посмотрев четыре серии, – вы ни на йоту не противоречите правде... Почему надо постоянно умалчивать историю?! Был Каменев первым председателем ВЦИКа? Был! Был Рыков первым наркомом внутренних дел? Был! Дружил с Дзержинским? Да. Деритесь. Я на вашей стороне...

...Итак, после ошеломившей меня беседы с одним из культуртрегеров я позвонил Андропову в ЦК, по его старому телефону. Выслушав, он несколько раздраженно ответил:

– Не могли вам сказать такую чушь о Шаляпине! Позвоните через несколько дней, я убежден, что это – очередные сплетни.

Он, однако, знал, что это были не сплетни. Через несколько дней меня нашли:

– Юрий Владимирович просит продолжать работу по перезахоронению праха Шаляпина...

О втором письме, привезенном из Лихтенштейна от Федора Федоровича, говорить с Андроповым было неловко, уже главное – добро на продолжение работы – я получил, остальное приложится, иерархия задач – прежде всего... Тем не менее с письмом этим, канувшим в наших архивах, хочу познакомить читателей:

СССР, Москва.

Я, Федор Федорович Шаляпин, ставший после кончины моего старшего брата, художника Бориса Федоровича Шаляпина, главою семьи Шаляпиных, даю мое согласие на перевоз гроба с прахом отца из Парижа на Родину.

Моя сестра Татьяна Федоровна Чернова, урожденная Шаляпина, как мне известно из беседы с нею, так же присоединяется к этому согласию.

Федор Ф. Шаляпин

Документ составлен в Вадуце, Столице Княжества Лихтенштайн, двадцать четвертого декабря тысяча девятьсот восемьдесят второго года в резиденции барона Эдуарда фон Фальц-Фейна, моего друга.

Свидетели подписания этого документа, барон Эдуард фон Фальц-Фейн и писатель Юлиан Семенов, удостоверяют его подлинность.

...Летом восемьдесят третьего я вновь прилетел к барону; он позвонил мне, и как всегда требовательно – прокричал в трубку:

– Двенадцатого июня ти дольжен бить у меня! Приезжает Федор! Пока что дело с мертвой точки не сдвигается! Надо встретиться и обгофорить все еще раз!

(Павел Павлович Глоба, ученый, занимающийся весьма неодобряемой наукой, астрологией, посмотрев в свои святцы, сказал, что поездка будет двоякой: поначалу – провал, потом – успех: «Двенадцатое число вас огорчит, дело сорвется, будет пьянка, поверьте звездам».

Познакомил меня с Глобой мудрейший Владимир Иванович Сафонов, который поставил меня на ноги, когда все врачи отказались, он же определил болезнь дочери своими волшебными ладонями, – уникальный диагност! Впрочем, и Сафонов поныне ходит под секирой нашего дремуче-консервативного «этого не может быть потому, что не может быть никогда»!)

...Двенадцатого июня, действительно, работы не было, началась пьянка, и не потому, что это день рождения моей дочери, а оттого, что Шаляпин в Лихтенштейн не приехал, объяснив нам: «Господа из русского посольства в Риме сказали, что перезахоронением праха отца будут заниматься они... Я здесь живу, в Риме, стоит ли поперек им идти?»

Я позвонил в Рим; молодой атташе по вопросам культуры долго выспрашивал меня, где я нахожусь и почему, собственно, занимаюсь вопросом перезахоронения Шаляпина.

Объяснил молодому культуртрегеру, что занимается этим барон фон Фальц-Файн, я лишь стараюсь помочь, чем могу, услышал сытно-снисходительное:

– Мы не нуждаемся в помощи каких-то баронов! У нас своя, советская гордость...

Говорил молодой человек громко и сердито; барон стоял рядом, поэтому я чуть было не вжал трубку в ухо, – спаси Господь, Эдуард услышит слова этого голубя!

... Словом, из Вадуца я отправился в Париж – в совершенном отчаянии. Встретился с хроникерами и предложил им сенсационный сюжет: барон и я намерены – на основании воли семьи – выкопать прах великого русского певца и отправить его в Москву на средства Фальц-Файна.

Хроникеры оживились – сенсация, еще бы!

...Наш посол во Франции – в то время им был мудрый и добрый Юлий Воронцов – улыбнулся:

– Дай мне документ.

Я отдал ему подлинник письма Федора Федоровича Шаляпина.

– Это нам очень поможет, – сказал Воронцов. – И пожалуйста, не делайте с бароном глупостей.

– Хочешь сказать, что терпение – это гений? – спросил я.

– Именно, – ответил он. – Только так и никак иначе.

...И вот по прошествии месяцев барон звонит мне в Крым, и голос его трясется от обиды: на церемонию перезахоронения праха Шаляпина его, понятно, не пригласили. О себе не говорю, – со своими у нас считаться не принято, – когда-то еще станем правовым государством... ... А гортань великого русского певца хранится в одной из экспозиций Лондона, – продали сразу после его кончины... Жутковато, а?