Текст книги "Вековая грязь"

Автор книги: Юка Исии

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Наверное, попытка ограничить общение между представителями разных полов естественным образом вытекает из индуистских обычаев, но неизбежно возникает вопрос: зачем тогда вообще нужны школы и университеты со смешанным обучением? Впрочем, этот вопрос теряется в необъятных просторах Индии. Честно говоря, сначала рассказы студентов показались мне странными, поскольку я каждый день видела, как в «Хинду Текнолоджис» мужчины и женщины – сотрудники, персонал кафе, уборщики – совершенно спокойно разговаривают и перешучиваются друг с другом. Но потом я вспомнила: в ченнайских автобусах мужчины всегда сидят с правой стороны от прохода, а женщины с левой.

– А вы хотели бы жениться по любви или по договоренности?

Все, кроме Девараджа, выбрали брак по расчету. Кономи, Айрин и Аяно мгновенно забыты, вместо них у каждого над головой светилась неоновая надпись «примерный сын». Было что-то трогательное в том, как покорно они принимали устои общества, в котором живут, однако втайне я радовалась, что меня эти правила не касались.

– Брак по любовь часто становится разводом, – сказал Ганеша. – Мой двоюродный брат развелся.

У него только с третьей попытки получилось сформулировать фразу по-японски, однако он лишь подтвердил мою догадку: в стране, где решение о свадьбе принимается всей семьей с учетом множества факторов от кастовой принадлежности и профессии родителей до гороскопа, выбора между браком по расчету и браком по любви изначально не существует. И все же иногда система дает сбой.

В каждой семье есть одна-две истории о попытке убежать от судьбы. Ананда рассказал о своем приятеле, который признался отцу, что у него есть девушка. Они познакомились в храме и полюбили друг друга. Отец молча его выслушал, а потом снял сандалии и принялся лупить ими сына. Он избил юношу так сильно, что тому пришлось искать укрытие в полицейском участке. Ананда говорил с беззаботной улыбкой на лице.

Впрочем, в сандалиях индийского брака торчит еще один гвоздик. В случае женитьбы «по любовь» у семьи невесты появляется преимущество – ей необязательно собирать приданое. Возможно, поэтому родители сыновей всегда стремятся заключить брак по договоренности. Однако все вышесказанное имеет смысл, когда у потенциального жениха есть семья. В случае Девараджа, у которого вообще не осталось родственников, трудностей и преград для женитьбы возникнет еще больше. Тем не менее благодаря преодолению этих трудностей он и сумеет исполнить мечту о настоящей любви, и на занятиях я неоднократно в этом убеждалась.

Например, однажды на уроке я поочередно вызывала учеников к доске и просила написать иероглифы. Деварадж без единой заминки вывел иероглифы «ухо», «рот» и «глаз», а потом, глядя, как я обвожу последний символ красным маркером, вдруг сказал:

– Сэнсэй, я вчера на автобусной остановке видел женщину. У нее были очень красивые глаза.

Я молча смотрела на него, замерев с учебником в одной руке и маркером в другой. Деварадж продолжил:

– Мне нравятся красивые женщины, и, когда я вижу действительно красивую женщину, – он слегка подался вперед, – я смотрю на нее и надеюсь, что она станет моей. Хочу, чтобы она была моей. И тогда у меня такие глаза.

Мы встретились взглядами, и в моей голове осталась лишь одна мысль: как же я хочу, чтобы на меня вот так смотрел красивый мужчина. Глаза Девараджа засияли странным жгучим светом, а я больше не управляла собой и не могла отвести взгляд.

– Как по-японски называют такие глаза? – спросил он.

Его глаза внезапно наполнились жаждой убийства, и я, видимо, на секунду потеряла сознание, потому что в следующее мгновение уже сидела на полу, а рядом лежал выпавший из рук учебник. Я услышала слабое жужжание возле уха, а когда потрогала свои виски, обнаружила, что волосы на них опалены. Деварадж смотрел на меня сверху вниз, его бритые щеки блестели в флуоресцентном свете ламп, свисавших с потолка, и каждый волосок был отчетливо виден – настолько отчетливо, что я словно попала в ад. Уголки губ на гладком, как свежевыглаженная рубашка, лице приподнялись.

– Как это будет по-японски?

– В японском языке такого слова нет.

В языке не возникает слов для того, чего не существует, а у японцев нет такой силы взгляда. Да, только с такой силой напряженное сплетение взглядов может заменить разговор о любви, и я поняла, что страсть в индийских фильмах создается именно такой силой взгляда.

Вдруг раздался глухой удар, я подняла глаза – слева в небе над рекой столкнулись два летуна. Поблескивая под лучами утреннего солнца, в воздухе кружились белые и черные перья. Летун с черными крыльями сумел сразу восстановить равновесие и помчал дальше вниз по течению, а другой, с белыми крыльями, описав большую дугу, упал в мутную бурлящую воду. Однако его крылья, похоже, были оснащены системой отслеживания, и почти тут же на место происшествия явилась служба спасения и выловила пострадавшего из воды огромной сетью. Хотя мужчина непрерывно сыпал проклятиями, даже издалека было ясно, что он занимает высокую должность. В его крылья наверняка встроена функция предотвращения столкновений, но и она далеко не всегда помогает. Возможность летать на работу задумана как привилегия только для начальников высшего звена, однако в последнее время резко выросло число нелегальных летунов, и многие из них пренебрегали всеми правилами безопасности. Я много раз видела, как два летуна чуть не врезались друг в друга, но до столкновений не доходило, а теперь я стала понимать, почему все больше летунов надевают на голову дорогие китайские сковороды-воки. Так что по утрам в Индии можно наблюдать поистине уникальное зрелище – слияние технологий и смекалки.

Как во сне, когда сомневаешься в реальности происходящего, я стояла в толпе на мосту, уже позабыв, чего именно жду. Слева от меня вдруг возник молодой человек, и я смотрела на охряную реку Адьяр, выглядывавшую между его силуэтом и экраном мобильного телефона, от которого он не отводил взгляд. Неужели там, где кончается эта бурая вода, действительно океан? Деварадж, не обращая внимания на шум вокруг, продолжал работать: он снова наклонился, запустил руку в вековую грязь и вытащил что-то на тротуар у моих ног.

На этот раз находка была значительно меньше. Я подняла ее и стерла грязь. Это оказалась старая, почерневшая монета. Видимо, ее носили как кулон, потому что монета висела на тонкой цепочке.

– Это памятная монета с выставки в Осаке, сэнсэй, – раздался совсем рядом чей-то голос.

Я удивленно подняла глаза – неподалеку в толпе Деварадж орудовал граблями, но стоял ко мне спиной, да и голос был необычный, производила его не вибрация голосовых связок. Вдруг в моем сердце, заставляя его трепетать, зазвучало послание: «В детстве я довольно долго проводил большую часть года, разъезжая по разным городам и селам в грузовичке с отцом и медвежонком в клетке. Вообще представления – сезонная работа, но, например, если в Южной Индии в октябре и ноябре сезон дождей, то на севере сухо, поэтому иногда поездки получались весьма долгими. Как правило, выгоднее всего выступать на крупных фестивалях, поскольку на них люди охотнее тратят деньги. Хотя от года к году даты могут меняться, в Южной Индии больше всего заработать удается во время Дивали, индуистского праздника огней в октябре или ноябре, и на Понгал, праздник урожая в январе, а на север мы иногда ездили в марте, на весенний фестиваль Холи. Насколько я помню, в крупных городах мы почти не бывали. Там на выступления собирается много людей, однако большинство из них приходит просто поглазеть, а вот за жилье нужно отдать немаленькую сумму. Поэтому отец предпочитал ездить по провинциальным городишкам и селам, что, разумеется, тоже не гарантировало солидных барышей. До созревания урожая у людей не было денег, поэтому мы не давали представлений, возвращались домой, и отец находил работу у знакомых. Я тоже подрабатывал, выполняя поручения зажиточных соседей – например, присматривал за детьми. Однажды мы провели в отъезде целый год. Тогда обострился конфликт в Кашмире, и в деревне, куда мы приехали с представлением, один богатый фермер попросил отца помочь с хозяйством, поскольку трое сыновей ушли служить и не вернулись, рабочих рук не хватало. Мама в это время работала служанкой у колдуньи в нашей родной деревне. Она никогда не сопровождала отца в поездках. Мои отец и мать родом из одной деревни. Их семьи не одобрили их брак, поэтому, когда отцу было двадцать лет, а матери восемнадцать, они сбежали. Сегодня обстановка не особенно изменилась, но в прошлом было принято жениться исключительно по согласованию с родителями, а влюбленность считалась безнравственной. Несмотря на это, многие решались на побег, навлекая позор на всю свою семью. От их родственников все отворачивались, встречая на улице, с ними прекращали разговаривать и больше не приглашали на важные деревенские собрания или свадьбы. Считается, что для детей естественно подчиняться, а родители, которые не способны добиться послушания, сами приносят всевозможные несчастья. До сих пор нередко доходит до того, что родители или братья и сестры влюбленных, сбежавших из дома, находят и убивают обоих. Это называют „самман хатейя“,то есть „убийства чести“, и виновные почти никогда не предстают перед судом. Мои родители сбежали потому, что в их деревне все жители считались братьями и сестрами, а браки между ними были запрещены с древних времен. Но это еще не все. Родители отца наотрез отказались одобрить их брак, поскольку мою мать когда-то бросили. Когда мама появилась на свет и стало ясно, что родилась девочка, повитуха выбросила ее из окна. В Индии это не редкость. Например, сейчас здесь запрещено законом определять пол ребенка с помощью УЗИ, иначе многие родители, узнав, что у них дочь, прерывали бы беременность. Впрочем, и это не всегда спасает: новорожденных девочек частенько топят в реке, или выбрасывают в мусорный бак, или травят крысиным ядом, или попросту оставляют умирать от голода в запертой комнате. Сыновья становятся кормильцами семьи, а дочери не только не в состоянии заботиться о родителях, но и должны иметь большое приданое для замужества. Но вернемся к моей истории. Мать моей матери, то есть моя бабушка, измученная тяжелыми родами, задремала, но на рассвете она проснулась и пошла справить нужду. Выглянув из окна, она увидела несколько перезрелых плодов папайи, упавших с дерева, а среди них что-то шевелилось. Она присмотрелась, и в слабом утреннем свете показалось крохотное тельце ребенка, цеплявшегося за папайю. Младенец, будто приняв спелый плод за грудь матери, жадно слизывал сок из трещины на шкурке. Бабушка сжалилась над ребенком, подняла, отнесла в дом и уговорила семью его оставить. Три месяца спустя на ноге девочки сделали татуировку. Это местный обычай – многие родители делают татуировки дочерям в надежде, что ребенок вырастет здоровым и в следующей жизни переродится мужчиной. Кто мог знать, что в судьбе матери татуировка сыграет роковую роль? В деревне был один западный врач, но прием у него и лекарства стоили немалых денег, поэтому большинство жителей деревни полагались на народных целителей, которые практиковали народную медицину вперемешку с магическими обрядами. У такого целителя моя мать и работала с малых лет служанкой. Она никогда не училась в школе, однако была сообразительной: мгновенно запоминала лечебные свойства разных трав и умела собирать, измельчать, высушивать и обрабатывать растения для снадобий, поэтому ее высоко ценили. После побега с моим отцом, когда я подрос, мама начала работать у деревенской знахарки. Целительница по имени Хена не отпускала маму от себя ни на минуту – настолько глубокими оказались мамины знания. В деревне Хену за глаза называли ведьмой, поэтому вполне вероятно, что она имела дело с темной магией. С другой стороны, ей доверяли больше других целителей, и с любыми недугами или жизненными невзгодами шли к Хене. Хотя мама никогда не ездила с отцом, она непременно давала ему с собой мешочек с целебными травами, ведь, как гласит индийская пословица, богам помолись, но и про лекарства не забывай. Если у меня начинался жар, мамины снадобья помогали безотказно.

Во время осеннего праздника Дивали мы с отцом отправились на север и давали представления недалеко от Дхарамсалы. Перед выступлением я ходил по деревне, играя на дудочке, чтобы привлечь зрителей, и однажды заметил женщину, внимательно осматривавшую дома. Увидев меня, она быстро ушла, а позже гадала жителям деревни под деревом на площади. Вскоре я понял, что эта женщина выдавала себя за гадалку, чтобы разузнать о жизни местных. Ночью в деревню явилось не меньше десятка бандитов, которые в мгновение ока разграбили дома богатых жителей деревни. Побывали они и в гостинице, где мы с отцом остановились. Дав представления в нескольких селах, мы собрали приличную сумму, и, когда главарь банды, угрожая ножом, потребовал отдать ему деньги, отец взмолился:

– Пощадите нас! Мы всего лишь бедные странствующие артисты! У меня почти закончился бензин, и, если мы останемся без гроша, наверняка умрем с голоду. Вы уже нашли чем поживиться. Прошу, не трогайте нас!

Бандит ничуть не сжалился. Он сказал:

– Слышал выражение „Есть только один вор, которого не поймать, и это король“?

Отец молчал.

– На самом деле – не только король. Домовладельцы, полицейские, военные – в этой стране одни воры, куда ни глянь. И я всем им приплачиваю. Поэтому и меня тоже не поймать. Так зачем мне тебя отпускать?

За спиной бандита, у входа, стояла та самая гадалка, которую я видел днем, и тут я заметил, что ребенок у нее на руках болен: он тяжело дышал, а его щеки и лоб были красными. Мне в голову пришла идея, и я завопил во все горло:

– Что вам нужнее: деньги или лекарство?

Бандит удивленно вскинул брови.

– У меня есть лекарство, оно хорошо снимает жар у детей, – объяснил я. – Отдам его вам, если оставите нам деньги.

Гадалка, похоже, была женой бандита. Они какое-то время горячо спорили, но вскоре женщина повернулась ко мне и твердо сказала:

– Мы возьмем лекарство.

Я вручил ей мамино снадобье. Ребенку, вероятно, раньше не давали никаких лекарств, поэтому краснота сразу сошла с его личика, он глубоко вздохнул и погрузился в сон. Главарь банды явно обрадовался, посмотрел на меня и сказал с невеселой улыбкой:

– Из-за какого-то зелья, сделанного горе-лекарем, в моей деревне недавно умерли пять человек. Фальшивый врач отправился вслед за ними.

Тогда я понял, каких душевных сил ему стоило довериться нам. Уходя, бандит добавил:

– Дарю это тебе. Ты спас мое сокровище, а я в благодарность отдаю тебе другую мою драгоценность. Я хранил ее много лет.

Он вынул из кармана темную монетку-подвеску с иероглифами, каких я никогда прежде не видел.

– Один мужчина ждал автобус на остановке в Дхарамсале и разглядывал карту, положив рюкзак у ног. Монету я нашел в рюкзаке. Из паспорта узнал, что он японец. Наверное, приехал в центр медитаций – там часто предлагают работу иностранцам, любящим Индию и периодически сюда приезжающим.

Так или иначе, монета была японской. Из надписей на ней я понимал только ЕХРО’70, другие символы оставались загадкой. Они понравились мне с первого взгляда. Глядя на таинственные знаки, я почему-то чувствовал умиротворение. Я надел цепочку на шею и разглядывал монету каждую свободную минуту. Мне это никогда не надоедало, я мог часами воображать, что значат японские надписи. Известие застало нас за сборами в обратную дорогу. Нам сообщили только одно: мама умерла. Мы тут же помчались домой, не догадываясь, что лучше было бежать как можно дальше от нашей деревни. Сначала нам сказали, что маму арестовали и она умерла на допросе. Как выяснилось позже, арестовали не ее – мама поехала в полицию как сопровождающая, и ей стало плохо в участке. Допрашивали же на самом деле Хену. Муж одной из ее пациенток утверждал, что его беременная супруга скончалась по вине целительницы. Они с женой, узнав о беременности, спросили у Хены средство, которое поможет зачать ребенка определенного пола. У них уже была дочь, и еще одну девочку они не хотели. Знахарка дала женщине снадобье и подробные указания: ей следовало просыпаться в пять часов утра и молиться, пить молоко от коровы, которая не более трех месяцев назад отелилась бычком, стараться не смотреть в глаза женщинам и принимать лекарство, искренне желая рождения сына. По словам мужа, его супруга выполняла все предписания, пила снадобье утром и вечером пять дней подряд, а потом внезапно скончалась. Думаю, мой отец о состоянии матери не знал. Помню, незадолго до смерти мама начала быстро уставать и, хлопоча по дому, постоянно делала передышки, чтобы полежать. Однажды мы столкнулись на улице с единственным в округе западным врачом.

– Да у тебя желтуха! – воскликнул он, глядя на маму. – Быстро устаешь? Живот вздувается? Зайди ко мне на осмотр в ближайшее время.

Мама молча прошла мимо. Вопреки тому, что я слышал от нее и Хены, врач оказался дружелюбным и приятным человеком. Я тогда толком ничего не понял, лишь уловил, что у матери неважное здоровье, а врач пытался ей помочь. Поступив в университет, я познакомился со студентом-медиком, который рассказал мне, что такое „желтуха“, – это слово засело у меня в голове со дня встречи с доктором. Так я узнал, что у матери, вероятно, была терминальная стадия гепатита. Когда он перерастает в цирроз, начинается варикозное расширение вен, одна из них может лопнуть и вызвать сильное кровотечение.

– Скорее всего, дело в татуировке, – сказал тот студент. – Твоя мама заразилась гепатитом, когда ей делали татуировку. В Индии такое часто случается.

Другими словами, мама умерла из-за татуировки, которая должна была принести ей здоровье и долголетие. Еще студент рассказал про знакомого своего друга, тоже умершего после тату-сеанса. Хотел сделать себе татуировку, как у героя любимого фильма. Мама, словно что-то предчувствуя, когда-то попросила отца развеять ее прах над рекой Ганг. Говорят, воды Ганга смывают грехи бесчисленных прошлых жизней. Перевозить тело в Варанаси пришлось на специальном автомобиле. Тело матери завернули в несколько слоев ткани и положили в гроб, закрепленный на крыше машины металлическими скобами. Проехав около трети пути, мы обнаружили, что после сильного дождя в горах сошел оползень и полностью перегородил дорогу. Мы поехали в объезд, сделали большой крюк и только через три дня и три ночи прибыли в Варанаси. Судя по всему, начался сезон, и у берегов Ганга толпились паломники и иностранные туристы. Водитель потребовал заплатить ему намного больше, чем мы договаривались, покидая родную деревню.

– Мы ехали в три раза дольше, чем планировали, – напирал он. – Вы знаете, сколько сейчас стоит бензин?

На кремацию и похороны в Индии нужны тысячи рупий. После уплаты водителю денег оставалось мало, однако отец решил попробовать договориться. Я ждал его у гхата[12]12
  Гхат – каменная арка со ступенями, спускающимися к воде; используется индуистами для ритуальных омовений или кремации умерших.


[Закрыть] и смотрел на Ганг. Помню, как глядел на воду и думал: если бы я тогда отвел маму к врачу, это спасло бы ей жизнь? Справа от меня прошаркала старушка, медленно спустилась по лестнице гхата и прямо в сари вошла в реку по пояс. Она начала бормотать под нос мантры и плескать воду себе на голову, плечи и спину, чтобы смыть грехи; неподалеку от нее на нижней ступени сидел юноша, он стирал джинсы и нижнее белье, создавая целые облака мыльной пены; туда же прибежал мужчина с маленькой девочкой на руках, поставил ее на ступеньку и стал уговаривать помочиться в Ганг. Через некоторое время вернулся отец.

– Я не смог оплатить дрова, – проговорил он.

Ему отказали. Не оставалось другого выхода, кроме как отпустить тело матери плыть по реке. У отца подкосились колени, и он сел на корточки рядом со мной. Несколько лет назад он позволил отдать моего младшего брата или сестру на усыновление, отчасти потому, что чувствовал вину за постоянное отсутствие дома, а еще за свои интрижки на стороне, однако прежде всего – потому что любил мою мать, и я понимал это, как никто другой.

– Ты ведь хочешь кремировать тело матери? – спросил отец, глядя мне в глаза.

Я кивнул, он подался вперед и, понизив голос, сказал:

– Здесь много иностранных туристов. А у них много денег. Например, вон тот… – Отец качнул головой, указывая на мужчину у дерева. Тот стоял, вытирая пот со лба и читая путеводитель, а у его ног лежала сумка. – Принеси вещи этого олуха. Если он тебя заметит, громко кричи: „Простите, дяденька, я голодный!“ Понял? На бедного маленького мальчика у него рука не поднимется.

Я коснулся подвески на груди. Туриста ждет та же участь, что и владельца монеты. Однако я решил, что ради матери готов на все.

В городе Варанаси, одном из главных центров паломничества в Индии, вдоль западного берега Ганга построены восемьдесят четыре гхата: от гхата Асси на юге до гхата Ади-Кешав на севере они тянулись более шести километров. Строения вокруг гхатов практически одинаковы: храмы, кафе, сувенирные магазины и другие заведения ступенями поднимаются от реки, за ними прячется похожий на лабиринт жилой район, а еще дальше – базар, где местные жители делают покупки.

Мы с отцом были у Асси, на ступенях группками сидели, глядя на реку, туристы. Сначала я спокойно, не привлекая внимания, поднялся по лестнице и огляделся сверху в поисках жертвы. Остановился на мужчине в зеленой клетчатой рубашке, который был поглощен чтением путеводителя. Я тихо спустился и подошел к нему сзади. Однако стоило мне протянуть руку к сумке у его ног, как откуда-то появилась маленькая ловкая ладошка и увела добычу у меня из-под носа. Мне оставалось лишь смотреть на убегающего мальчишку – маленького, с виду лет четырех, и юркого, как детеныш обезьяны.

– Эй, стой! – переполошился турист.

Я стоял совсем рядом, так что смог за пару прыжков догнать мальчишку, но тот извернулся и укусил меня за руку. Я завопил от боли, воришка припустил дальше по улице, однако у гхата Тулси я снова его настиг, схватил за шиворот и вырвал сумку из цепких пальцев.

– Пусти! – крикнул он.

Одно из немногих слов на хинди, которые я знал. Мгновение спустя обезьяний детеныш уже мчался к лестнице слева. Позади меня послышалось тяжелое дыхание.

– Ох, спасибо! – Это был тот самый турист в зеленой клетчатой рубашке, мужчина лет сорока.

Я отдал ему сумку.

– Огромное спасибо! В сумке все мои деньги, без нее мне пришлось бы туго. Ты понимаешь по-английски?

– Да, – ответил я.

Он уставился на подвеску на моей груди, глаза у него округлились.

– Не может быть… – пробормотал он, трогая монету и качая головой. – Она же со всемирной выставки в Осаке, да? Невероятно… Откуда она у тебя?

– Подарил один японец, в благодарность за то, что я его проводил, – с улыбкой объяснил я.

– Ясно… Я тоже был на той выставке. Наверное, как раз в твоем возрасте. – Мужчина вытер пот со лба и тоже улыбнулся.

– Извините, вы из Японии? – спросил я.

– Да. – Он кивнул. – А сколько тебе лет? Ты удивительно хорошо говоришь по-английски.

Я впервые встретил японца и даже разволновался.

– Мне пять. Я присматриваю за соседскими детьми. Мы с ними часто ходим к ближайшей школе и сидим у стены. Потому что там прохладно. Мы сидим под окнами кабинета английского, я слушаю разные слова и фразы, вот и научился. Повторяю английские предложения каждый день. Я под окном запоминаю все быстрее, чем ученики в классе.

– А, вот оно как… – удивленно протянул мужчина.

Он вдруг перевел взгляд на что-то позади меня, я обернулся и увидел столб черного дыма, поднимающийся от гхата впереди.

– Это у гхата Харишчандра. Дым от кремации, – пояснил я.

– Разве кремации проводят не у гхата Маникарника? Я слышал только про него.

– У Ганга есть два места кремации: гхат Маникарника и гхат Харишчандра. Маникарника больше и известнее, он расположен ближе к главному гхату, поэтому большинство туристов едут туда.

– Значит, обычно в Индии тело покойного сжигают, а пепел развеивают над Гангом?

– Верно. Во время сжигания душа поднимается на небеса вместе с дымом. В воду высыпают только кости. Воды Ганга очищают человека от грязи прошлого.

Пока я как мог объяснял, мужчина пристально смотрел на меня, как будто сопереживая, поэтому я вдруг выпалил:

– Послушайте… Я хочу устроить похороны матери! – В красках рассказав мужчине нашу историю, я добавил: – Если не найдем деньги, придется бросить тело матери в реку. Я хочу, чтобы ее кремировали. Прошу, дайте нам немного денег в долг, а я верну их, даже если на это уйдет вся жизнь!

Он задумался и после минутного молчания ответил:

– В долг я тебе не дам. Потому что тогда я рано или поздно начну на тебя сердиться. Лучше я их тебе подарю. На самом деле я тоже потерял маму… в том же возрасте, что и ты. А монета, – он указал на мою подвеску, – напоминает о ней. Мы с мамой вместе поехали на выставку „Осака Экспо“. Она уже долгое время лежала в больнице, и отец лишь иногда забирал ее домой. Выставка – мое последнее воспоминание о маме. К осколку Луны выстроилась длинная очередь, и я его не увидел, но папа купил мне памятную монету, такую же, как у тебя. Вскоре мама умерла, и я был просто… убит горем. Тебе, наверное, тоже тяжело.

Переполненный эмоциями, мужчина снова замолчал, лишь глядел на Ганг и подставлял ветру лицо. Затем он тихо произнес:

– Когда увидел твою монету, я не поверил своим глазам. Свою монету я берегу как самую большую драгоценность. В годовщину смерти матери я кладу ее на поминальный алтарь. Поэтому я уверен: наша с тобой встреча – не совпадение. Пусть твою мать похоронят как положено – в память о моей маме.

Я рухнул перед ним на колени и стал в знак глубочайшего почтения кланяться, касаясь лбом его ботинка. Мужчина смотрел с удивлением, а когда я наконец поднялся, сказал:

– Хочу тебя кое о чем попросить… Запомни одно японское слово – „куё“.

– Что оно значит?

– Дань памяти Будде, подношение умершему, которое делается от всего сердца, с искренними молитвами. Думаю, „куё“ для твоей матери станет подношением и для моей.

Затем он вручил мне деньги, которых с лихвой хватило на кремацию, и ушел, не оставив мне ни номера телефона, ни своего имени и адреса. Я по сей день благодарен тому японцу. Мама попала на небеса. И мне не пришлось становиться вором. Если бы мужчина не дал мне денег, я бы стал искать другую жертву. А украв одну сумку, пошел бы за следующей».

Вдруг раздался оглушительный звук тормозов, словно дребезжали петли на воротах старого амбара; обернувшись, я увидела, как желтый мотороллер рикши резко остановился на проезжей части моста. Полная старушка в сари, едва помещавшаяся в тесной кабине, протянула водителю сложенные купюры и вышла на тротуар; косы, украшенные заколками в виде белых цветов жасмина, подпрыгивали на ее широкой спине. Она добежала до обочины и начала копаться в вековой грязи пухлыми руками.

Когда я снова повернулась к Девараджу, его уже и след простыл. Мне стало немного не по себе: оказывается, я преподаю японский язык человеку, чья история достойна публикации в серии захватывающих романов. Тем не менее, если бы жители города Суйта префектуры Осака услышали, что памятная монета с выставки, проводившейся в их городе, долгие годы была сокровищем для индийского вора, они бы наверняка прослезились.

Толпа на мосту тем временем не редела. Как же все эти люди вообще сюда добрались, несмотря на пробки? Мотороллер старушки так и стоял на месте, а мотоциклы, автомобили и тук-туки продолжали прибывать один за другим. Словно все жители Ченнай, увидев новости по телевизору, устремились к этому мосту. Те, кто никуда не торопился, первым делом вставали у парапета и удивленно вскрикивали или удовлетворенно крякали, наблюдая за бурлящим мутным потоком, поднявшимся на несколько метров выше обычного и вгрызающимся в опоры моста, а потом, насладившись зрелищем, принимались осматривать вековую грязь; те, кто не хотел тратить время попусту, сразу же начинали копаться в кучах на обочинах. Стоило мне подумать, что таким наглецам не удастся найти ничего интересного, как я услышала голос старушки:

– Прости, прости меня… Мы хотели сбежать в Андхра-Прадеш, ведь там у тебя знакомые… Я обещала, а сама…

Нежно воркуя, она большим пальцем оттирала пятно на щеке юноши, с виду лет двадцати, которого только что откопала в куче вековой грязи, а белые цветы жасмина лежали на ее широких плечах, дрожащих от наплыва чувств и воспоминаний, так долго терзавших сердце. Юноша, весь перепачканный, поначалу выглядел сбитым с толку, но потом узнал старушку, и они, сидя в зловонной куче, стали плакать и смеяться вместе.

– Не вини себя, Ираккия. У тебя болела мать, а сестра и брат были еще совсем маленькие. Я все понимаю…

– Я очень хотела убежать с тобой! Даже купила новое сари, собрала вещи и спрятала на чердаке. Но в ту ночь, наверное, я вела себя странно, отец почуял неладное и сказал: «Ираккия, если ты сбежишь из дому, нам с твоей матерью не жить. Если хочешь убить нас – беги, конечно».

Со всех сторон вековая грязь с чавканьем и хлюпаньем вскапывалась, разминалась, взрыхлялась, и вокруг раздавались голоса:

– Локеш, а помнишь, как весело было, когда мы ездили в Кашмир на соревнования по крикету? Две ночи спали в машине, а когда приехали, выяснилось, что турнир отменили из-за сильных ливней. Расстроились, конечно, зато впервые в жизни увидели снег с дождем…

– Муругеш, ты прости меня. Это я съел все сладости на праздник Дивали, когда нам было по пять лет, а свалил вину на тебя. Ты подрабатывал в нашем доме, и мать постоянно ставила тебя в пример, мол, и оценки у него лучше, и работы не боится… А из-за моего вранья тебя выгнали, и ты даже в школу ходить перестал. Умоляю, прости…

– Свекровь, это я подслушала ваш разговор с подругой и выдала соседям ваши секреты. Я знала, что ваш отец живет неподалеку, и выболтала все слугам – вот по деревне и пошли слухи… Я так давно хотела перед вами покаяться!

Неподалеку обливалась слезами пожилая женщина, которой помогала стоять на ногах девушка – наверное, дочь. Женщина держала за руки красивого юношу, только что извлеченного из грязи и, очевидно, вызвавшего поток рыданий.

Так и не написанные письма, не увиденные города, не услышанные песни. Не сказанные слова, не пролившиеся дожди, не поцелованные губы – вот что такое столетняя грязь. Жизни, которые могли быть прожиты, стикеры, на которых можно написать послесловие, – вот что такое столетняя грязь. Я вдруг вспомнила, что недавно в учебнике встретилось слово «жизнь», а в японском языке как минимум пять самых расхожих вариантов этого слова, и мне бы стоило сразу объяснить студентам разницу между ними, однако я упустила подходящий момент. Чуть позже в книге появится второй вариант слова «жизнь», и, если я не подготовлюсь заранее, Деварадж засыплет меня вопросами и поставит в неловкое положение. Мрачно размышляя, я смотрела на полосу грязи, тянувшуюся через весь мост, и на гудящую толпу вокруг.