Текст книги "Вековая грязь"

Автор книги: Юка Исии

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Не желая вдаваться в подробности, почему Деварадж начал рассказывать о своей судьбе и почему он в детстве так долго находился вдали от родного города, я взглянула на часы и дала указание классу:

– Откройте раздел «Новые слова».

Начиная новый урок, я всегда прошу студентов открыть книги с английскими комментариями к учебнику, и мы обсуждаем и стараемся запомнить новую лексику. На этот раз одним из новых слов стало «сумо». В учебнике объяснялось, что сумо – японский вид борьбы и популярный традиционный вид спорта, а также приводились иллюстрации.

– Сэнсэй, а можно сказать «делать борьбу»? – спросил Деварадж.

– Лучше использовать глагол «бороться», – ответила я.

Деварадж не любил проигрывать.

– Мой отец ежедневный боролся, – заявил он.

Я не знала, бывают ли индийские сумоисты, поэтому сказала:

– Не «ежедневный», а «ежедневно». Что ты имеешь в виду? С кем твой отец боролся и где?

– Мой отец ежедневно боролся с медведем в деревне, – тут же отозвался Деварадж.

– С каким медведем? В какой деревне?

Хотя слово «медведь» мы уже успели выучить вместе с названиями других животных вроде собаки, кошки, коровы, козы, овцы, тигра и слона, я подумала, что Деварадж ошибся. Но вместо ответа он начал громко разговаривать на тамильском с другими учениками, и в классе воцарился хаос. Спустя добрых десять минут и не без помощи однокурсников Деварадж объяснил на смеси японского и английского, что его отец был артистом, ездил по деревням и зарабатывал на жизнь представлениями, на которых боролся с дрессированными борцовскими медведями. Его маленький сын отвечал за сбор денег у зрителей. Вот что имелось в виду под «путешествием».

Я живо представила, как юный Деварадж собирает в большую пиалу монеты, рассыпанные по арене цирка, ходит среди людей, сидящих на циновках, и наклоняется к каждому зрителю с очаровательной легкой улыбкой. Тем временем маркер в моей правой руке скользил по доске, выводя фразу: «Мой отец боролся с медведем».

– Мы изучали эту форму глагола, верно? – спросила я. – Что она означает? Да, Ананда.

– Это прошедшее время.

– Правильно. – Я кивнула. – Поскольку действие совершалось в прошлом, мы используем эту форму.

Затем я попросила всех повторить предложение три раза. Прошедшее время мы изучили уже давно, однако я всегда старалась использовать случайно подвернувшиеся примеры для отработки материала. Потом я рассказала ученикам о глаголах направленности действия – служебных словах, которые используют, когда действие совершается в чьих-то интересах.

– Сэнсэй, как по-японски будет «миска»? – спросил Деварадж.

– «Ован», – ответила я, и он снова принялся рассказывать об отце:

– Отец ежедневно боролся с медведем. Люди складывали деньги в мою миску.

– Тебе следует использовать глагол направленности действия, ведь ты в этом случае получал выгоду, – объяснила я.

– А если человек делает Будде «куё»?

– «Куё»? – переспросила я.

Деварадж растерянно молчал. Я обратилась ко всему классу:

– Какая в Японии основная религия?

– Буддизм, – хором отозвались студенты.

– По-японски «буддизм» – это «буккё». Давайте вместе повторим.

– Буккё!

– Из какой страны был привезен в Японию буддизм?

– Из Китая, – ответили студенты.

На прошлых уроках я уже рассказывала им о буддизме и японской культуре, попутно вводя и некоторые слова. Удовлетворившись ответами, я решила не возвращаться к странному замечанию Девараджа, и только когда повернулась к доске, подумала – уж не пытался ли он сказать «подношение»? Однако я отмахнулась от этой мысли, решив, что слово слишком сложное для моих учеников, и написала фразу «Люди складывали деньги в мою миску». Слушая, как студенты ее произносят, я смотрела на спокойное лицо Девараджа. У меня начали закрадываться подозрения, пусть и запоздало, что он намеренно придумывал вопросы, которые давали мне возможность отработать пройденную грамматику. Во всяком случае, предложение про деньги и миску идеально иллюстрировало применение новых глаголов. Если мои догадки верны, то, выходит, Деварадж не только играл роль переводчика для остальных учеников, но и мягко направлял меня на уроке, помогая лучше объяснить классу грамматику. Другими словами, занятия мне удавались зачастую именно благодаря Девараджу. «Я получаю помощь от Девараджа» или «Деварадж меня выручает» – вот что следовало бы написать на доске в качестве примеров, но делать это мне совсем не хотелось.

Так или иначе, среди сидевших на моих уроках талантливых выпускников известных университетов, нанятых программистами в «Хинду Текнолоджис», одну из крупнейших айти-компаний страны, похоже, только Девараджу довелось пройти через огонь, воду и медные трубы. За исключением братишки, которого отдали на усыновление, других братьев и сестер у него не было, родителей тоже давно не стало. Как мне позже рассказали, Деварадж всегда отличался исключительным умом, поэтому зажиточные семьи в его родной деревне вскладчину оплатили ему обучение в университете.

Бам-бам-бам! Высокий полноватый полицейский ходил по мосту и бил длинной палкой по перилам, с каждым ударом все сильнее. Под мостом неистово бурлила река Адьяр, а наверху собралась огромная толпа, и отчего-то мне почудилось, что эти люди – с теми же лицами, в той же одежде – были здесь и сто лет назад, и тогда они тоже собрались посмотреть на реку, которая раз в столетие смывает все созданное человеком. Как бы зевакам ни грозили, как бы их ни уговаривали, толпа продолжала расти, и полицейский, потеряв терпение, стал пинать и осыпать ругательствами каждого, кто оказывался перед ним. Рядом с полицейским стояла семья из пяти человек в одинаковых черных футболках с Бэтменом, все с мобильными телефонами в руках, улыбались и позировали для селфи, а неподалеку ехал, напевая себе под нос, пожилой мужчина на велосипеде с горой зеленых бананов на багажнике, пытаясь проскользнуть между машинами и мотоциклами. Над яркой зеленью бананов высоко в небе висели пышные облака.

Я вспомнила, что еще недавно вышла из дома впервые за три дня и по горам из мусора и грязи пробиралась к офису, и продолжила свой путь, стараясь не обращать внимания на смрад и разруху. Увидев на дороге кожуру банана, явно только что съеденного, и бумажный стаканчик из-под чая, явно только что выпитого, я поразилась: даже сейчас люди продолжали мусорить. Чистое небо Ченнай, белоснежные облака и сияющее солнце отражались в прозрачных каплях росы на свежевыброшенном мусоре. Уже вернулись и шум, и выхлопные газы – наводнения будто и не бывало. Едва схлынула вода, город погрузился в привычную суету.

В ясном небе вдоль края облаков летел человек с крыльями. Справа показался еще один со смартфоном в руке – видимо, на его крылья установлена новейшая система автоматического торможения, поэтому он мчался на головокружительной скорости, даже не глядя по сторонам. Внезапно свернув влево, он едва не столкнулся с другим летуном, на что тот жестом выразил возмущение, вытянув руку ладонью вверх. Однако лихач, так и не оторвав глаз от телефона, понесся дальше.

Тем временем на земле полицейский все еще ругал зевак, кто-то хлопал в ладоши, кто-то пытался отойти подальше – в общем, царил хаос. Трое крепких молодых мужчин с короткими стрижками, воспользовавшись суматохой, забрались на парапет и фотографировались, размахивая руками и делая вид, как будто вот-вот свалятся в реку. Один из них, смеясь, толкал другого в спину:

– Смотри не шлепнись, дурень!

Второй с оскорбленным видом расставил руки:

– Это я дурень? Ты хоть в курсе, с кем разговариваешь? Ой, отстань! – Он театрально покачал головой. – Вон, видал дядьку моего в небе? Круто летает, а? На него все глазеют раскрывши рты.

– А отец твой чего не летает?

– На семью можно только одно разрешение на полеты получить, в пределах родства третьей степени. Ты что, даже этого не знаешь?

– Разве дядьку твоего в тюрьму не упекли? В прошлом году, за взятки?

– Да с чего ты решил? И вообще, какая разница?! – Он закатал рукав футболки, демонстрируя бицепс. – Главное – чтоб сила была. Если есть власть, тебе денежки приносят на блюдечке, даже просить не надо. А ты, если завидуешь, – он указал на расчеркивающих небо летунов, – попробуй на работе дослужиться до того, чтоб крылья дали.

– Ну да, как же, – усмехнулся первый. – Я вчера в интернете видел, что на аукцион выставили летные права с двумя комплектами крыльев и системой торможения. Сегодня утром стоили они примерно как два роскошных дома в Ашок-Нагаре. В прекрасном мире мы живем, да? Когда куплю себе крылья, прилечу тебя навестить.

– Ага, как же. Сначала в унитаз научись попадать.

– Ах ты урод!

Один схватил другого за грудки и снова толкнул к перилам.

– Помогите! – завопил второй. – Река Адьяр, намаете!

Он сложил ладони у груди и отвесил поклон в сторону реки, троица дружно расхохоталась. Пока они делали фотографии, я смотрела на покрытую рябью поверхность реки, выглядывавшую из-за их спин. Наверное, впервые за сто лет эта бездонная мутная, непрестанно гудящая река привлекла внимание жителей Ченнай. Когда я только приехала, уровень воды был еще относительно низким, и все ходили вдоль реки быстрым шагом, зажав носы, но однажды по дороге на работу видела человека, который мощными гребками переплывал реку, по которой постоянно расходились круги из-за поднимающегося со дна метана.

На мосту, в центре оживленной толпы, Деварадж с явной неохотой работал граблями, вгрызаясь зубьями в вековую грязь и переступая своими красивыми стройными ногами вперед и назад, словно вспахивал поле. Затем грабли щелкнули – снова обо что-то ударились. Я мед ленно приблизилась к парапету, который наконец покинуло трио любителей селфи, и увидела небольшой потертый стеклянный короб. Я узнала его мгновенно, даже различая лишь смутные очертания, – это был, без сомнения, короб из храма, куда я ходила на экскурсию в начальной школе.

Когда я училась в пятом классе, мы с учителем сели в автобус и поехали в небольшой храм у моря. Пожилой настоятель со вставными челюстями говорил неразборчиво и сыпал буддийскими терминами – «Бодхисаттва», «Чистая земля», «Амитабха», – так что его речь не нашла отклика у пятиклассников. Однако незадолго до окончания беседы наше внимание привлекло то, что находилось внутри потертого стеклянного короба в углу главного зала, куда нас привел священник.

– Это мумия русалки, – сказал священник, кланяясь коробу.

Мумия, единственная на всю страну, представляла собой туловище, из которого торчало нечто похожее на человеческие ноги и рыбьи плавники. О ней было известно только, что ее подарили этому храму в эпоху Эдо[9]9
  Эпоха Эдо – период в истории Японии с 1603 по 1868 год.


[Закрыть]. Разумеется, с тех пор темой разговоров в классе стали не монахи, посвятившие жизнь служению в храме на берегу моря, а русалка. Все придумывали разные версии происхождения мумии, но финальную точку поставил мальчик по фамилии Окамура:

– Моя мама говорит, что на берег неподалеку когда-то давно выбросило русалку, над ней местные издевались и в итоге убили. И с тех пор здесь везде русалочье проклятие.

Окамура переехал из Осаки и с первого дня покорил сердца одноклассников своей жизнерадостностью и умением рассказывать истории. Еще он терпеть не мог пудинг, который часто входил в школьные обеды, и поэтому в дни, когда на обед ожидался пудинг, друзья выстраивались в очередь перед домом Окамуры, желая проводить его в школу. Он родился и вырос в Осаке, но после развода родителей переехал в родной город матери, поэтому она знала все местные легенды.

– В этой школе, – вкрадчиво добавил Окамура, – в каждом классе учится по одной русалке.

В общем, это была уловка, чтобы заставить всех снять штаны. Увы, в ходе столь детального исследования русалкой никого не признали. Конечно. Моя мать была русалкой. Об этом знала только я. И только я знала: настоящие русалки не умеют говорить. Лучшим доказательством служило то, что никто из моих одноклассников об этом не вспомнил. Зато так написано в сказке «Русалочка», поэтому я, чувствуя опасность разоблачения, решила спрятать книгу под одеждой и тайком унести ее домой из библиотеки, но все равно считаю, что мера была вынужденная. С самого детства я почти не слышала, как мама разговаривает. Вне дома она всегда опускала глаза и говорила очень тихо, а как только собеседник отвечал, тут же исчезала, словно русалка, выпущенная в воду. Однако даже это случалось весьма редко. В магазине ведь достаточно указать на товар, который хочешь купить, а когда я подросла, стала сопровождать маму за покупками и говорить «Вот это, пожалуйста» вместо нее.

Как я уже упоминала, брак моих родителей был для каждого из них вторым. Судя по всему, бывшая жена отца болтала без умолку: злилась, если он не отвечал сразу, а как только отвечал, начинала говорить о чем-то другом. Она устраивала скандалы, если он работал в праздники, если свекровь долго не приезжала их навестить, а уж тем более – если свекровь все-таки приезжала. К концу их отношений она критиковала все подряд: то, как отец ест, как нажимает на выключатель и как выносит мусор, то, что до свадьбы он водил ее только в дешевые ресторанчики, а также кран на кухне, оконные рамы, пятна по краям татами и на потолке, – и так пока она не нашла другого мужчину и не сбежала от отца.

Полгода спустя, когда отца познакомили с моей матерью, она понравилась ему с первого взгляда – красавица, еще и молчаливая. Оба уже побывали в браке, так что в букетах роз и пылких признаниях не было нужды, а новая жена не осыпала отца проклятиями – просто мечта. Кроме того, он любил выпить и не нуждался в общении, пока на столе не переводилась закуска.

Вскоре после экскурсии в храм мы с мамой пошли по магазинам и в мясной лавке столкнулись с моей одноклассницей. Мама, как обычно, указала мне на то, что нужно купить, и жестами объяснила, сколько требуется, а затем я обратилась к продавцу:

– Дайте, пожалуйста, двести граммов свиного фарша.

Одноклассница внимательно наблюдала, а когда мама достала кошелек, чтобы расплатиться, приблизилась ко мне.

– Твоя мама красивая, но похожа на Юкимбу, – прошептала она мне на ухо и убежала.

Юкимбой звали главную героиню чрезвычайно популярной среди школьников книги с картинками, стоявшей на полке в углу класса. В других регионах Японии ее знали под именем Юки-онна, то есть Снежная женщина[10]10
  Судя по всему, действие происходит в префектуре Эхимэ на юге Японии.


[Закрыть]. Никто не помнил, как и когда книга появилась в классе, но восторгу юных читателей вызывали в первую очередь иллюстрации, изображающие Юкимбу, а именно их большое количество и реалистичность, от которой кровь стыла в жилах. Книга, видимо, обладала загадочной притягательностью. Один мальчик увлеченно читал ее на перемене, а когда на уроке учительница произнесла слово «снег», он обмочился. Его тут же отвели в кабинет медсестры, чтобы сменить нижнее белье, а на следующей перемене он снова сидел стой же книгой в руках. Одноклассница, вероятно, имела в виду, что моя мать была очень бледной, двигалась неторопливо, никогда не смотрела людям в лицо, не произносила ни звука и никак не выражала эмоции, – мне же это никогда не казалось странным. Если мне становилось тоскливо, я просто подолгу стояла позади мамы и обнимала ее, пока та занималась вязанием. Мама любила вязать и шить и хорошо готовила. Я никогда не встречалась с бабушкой и дедушкой или другими родственниками по материнской линии, поэтому о мамином прошлом слышала только, что она выросла у моря, что ее родная мать умерла вскоре после родов и что она не ладила со своей мачехой.

Помню, весной мы часто вместе собирали полынь вдоль реки. Гуляли вдвоем, глядя на воду. Когда мама встречала знакомых, она много раз вежливо кланялась, пока они не пройдут мимо. Конечно, это была уловка, позволявшая избегать разговоров. Мы наблюдали за уткой с утятами, плавающими в реке, и за белой цаплей, стоящей посреди течения. На влажной насыпи оставались следы от наших ботинок, и мама часто оглядывалась, чтобы на них посмотреть, и тогда она сама походила на ребенка. Думаю, ей нравилось видеть, как земля принимает ее шаги и отвечает своими шагами. Придя домой, мы готовили данго[11]11
  Данго – шарики из рисового теста.


[Закрыть] с полынью. Я старалась подражать движениям матери. Мы осторожно срывали листья полыни и кипятили в воде с содой. Я отвечала за то, чтобы измельчать листья пестиком, а мама замешивала тесто из рисовой муки, сахара и полыни, скатывала шарики и отправляла в пароварку. Через пятнадцать минут она стояла у пароварки, и я вместе с ней. Мама снимала крышку, мы вдыхали восхитительный теплый аромат, и обычно бесстрастное выражение на мамином лице слегка смягчалось.

Я была мечтательным ребенком. Например, однажды в воскресенье я дома, мама тоже, сидит за вязанием. Сегодня воскресенье, думаю я про себя. Затем приходит мысль, что где-то может быть еще одно воскресенье. Такое воскресенье, каким я его провела, и другое воскресенье. Оба – одно и то же воскресенье, и ни одно из них не является единственно правильным. Вероятно, будет существовать другой понедельник или другой вторник. Я размышляю о них. Думаю о среде, которую я провела по-другому, и о четверге, каким я могла бы его провести. О переулках, по которым не прошла, о пейзажах, которых не увидела, о песнях, которых не услышала. Я закрываю глаза. Слова, не произнесенные моей матерью. Голос мамы, который мне не слышен. Его уносит прочь ветер из другой пятницы или другой субботы. Или смывает дождь в другое воскресенье. Прижимаясь к маме, я представляю, как ее слова и голос каплями собираются на цветах космеи и листьях звездчатки, как они падают на жестяную крышу струями дождя, сверкают в водосточных желобах, стекают по трубе в реку и впадают в море.

Мама лишила меня всякой возможности участвовать в школьных мероприятиях, на которых предполагалось присутствие родителей.

– Отдай маме с папой, – говорила мне учительница, вручая очередную листовку с информацией о родительских собраниях, спортивных праздниках и классных дежурствах.

Мама каждый раз лишь качала головой, а мне оставалось только изобретать оправдания: «Мама простудилась», «Утром у мамы случился приступ эпилепсии», «Уехала в командировку», – в итоге классная руководительница начала сомневаться в существовании моих родителей. Однажды она все-таки прорвалась ко мне домой и, усевшись прямо на ступеньку в прихожей, добрых пятнадцать минут беседовала с мамой обо мне и моем поведении:

– Она серьезно относится к учебе, но редко поднимает руку и совсем не проявляет инициативу. Близких друзей, кажется, так и не завела, а пока весь класс на перемене играет, она…

Мать сидела с безучастным выражением лица и медленно кивала, двигая подбородком вверх-вниз, вверх-вниз. Поговорив сама с собой, классная руководительница удалилась, а в отчете о своем визите написала, что «родители согласились со всеми рекомендациями». Я же тщательно встряхнула подушку, на которой сидела учительница, чтобы от ее пятнадцатиминутного пребывания не осталось и следа, и убрала в шкаф.

В третьем классе средней школы у меня появилась одноклассница, которая никогда не разговаривала ни с кем из ребят. Она была миниатюрной девочкой и оценки получала ниже средних – впрочем, и я успеваемостью не блистала. В то время все школьники играли в баскетбол, и как-то на перемене ее тоже позвали на площадку, однако девочка ничего не ответила, лишь потупила взгляд, а ее обычно бесстрастное лицо стало пунцово-красным. Когда остальные вернулись с перерыва, разгоряченные после игры, нашли одноклассницу стоящей ровно на том же месте с опущенной головой.

Я всегда обращала внимание на то, как к ней относятся сверстники и учителя. Вероятно, эта девочка переживала примерно то же, что моя мать в детстве. И я наблюдала. Например, когда мы пели хором на уроке музыки, я заметила, что она только беззвучно открывает и закрывает рот. А еще, если на уроке японского языка учитель велел ей вслух читать текст, это заканчивалось восклицанием «Громче! Я вообще тебя не слышу!», или «Ты что, нарочно?», или «Пока не прочитаешь как следует, из класса никто не выйдет!», – а потом мы еще несколько минут слушали, как учитель ее отчитывает. Одноклассники, время от времени тяжело вздыхая, смотрели на ее хрупкий силуэт на фоне окна, за которым осыпались лепестки сакуры. На переменах я наблюдала, как она сидит за партой и читает книгу или делает вид, что любуется золотыми рыбками в аквариуме. На самом деле мы с ней не были особенно близки, но никогда и не ссорились. Тем не менее однажды мы всем классом смотрели фильм в актовом зале, и по дороге обратно в наш кабинет та девочка повернулась ко мне и начала тихо, едва слышно, делиться впечатлениями. Шедшая рядом одноклассница воскликнула:

– Ничего себе, Синдо заговорила! – Затем, повернувшись к другим ребятам, она закричала: – Вы только послушайте! Синдо разговаривает!

Когда вокруг собралась толпа, она начала подбадривать Синдо:

– Ну же, давай, скажи что-нибудь!

Я стояла и смотрела, как удаляется одинокая фигурка Синдо, и больше она со мной не заговаривала.

Дважды год в каждом классе моей школы выбирали старосту и его заместителя.

– Есть желающие? – спросила прежняя староста в начале второго семестра. – Если хотите кого-то предложить, поднимите руку.

В жарком летнем воздухе повисла тишина, но спустя минуту подняла руку ученица, которая пользовалась у всех непререкаемым авторитетом.

– Предлагаю в старосты Синдо, а ее заместителем – Ногаву.

Она выдвинула меня и всегда молчащую девочку. Ухмылка на лице одноклассницы ясно давала понять ее намерения. Я повернулась и взглянула на темнеющий на фоне окна силуэт Синдо, обрамленный белоснежными облаками. Раньше меня саму упрекали в молчаливости. Оно и понятно – для меня ведь нет разницы между беседой и молчанием. Я выработала тактику отвечать «ага» или «да, точно» на любой вопрос, считая неуместными всякие «Да ты что!» и «Правда? А потом?», но в тот день стало очевидно, что для всего класса мы с Синдо одного поля ягоды.

Наши фамилии написали на доске, других кандидатур никто не выдвигал, и повисла неловкая пауза. Затем классная руководительница, наблюдавшая за нами, подошла к доске и молча все стерла.

Поздней осенью того же года мы всем классом гуляли по побережью. Я и Синдо, немного отставая от других ребят, шли вдоль плавного изгиба моря. Одноклассницы кричали и смеялись, брызгая друг на друга водой, а учительница их отчитывала. Я задумалась, глядя на мелкий песок под ногами, и даже не заметила, как мы оказались рядом. Видимо, давление со стороны окружающих все-таки на мне отразилось. К тому времени я перестала разговаривать с одноклассниками, как и Синдо, шагавшая слева от меня. Месяц назад моя мама внезапно скончалась от потери крови из-за миомы матки. Она чистила фасоль на кухне и упала в обморок, а дома больше никого не было – я после школы пошла в гости к подруге, отец задержался на работе. Маму нашли на полу в луже крови, доставили в больницу, однако она умерла, так и не придя в сознание. Внезапно шум волн прорезал пронзительный, похожий на звон натянутой струны звук – одна девочка, вся мокрая от брызг, что-то кричала, а остальные ребята хлопали в ладоши и подбадривали ее. Песок впереди усеяли следы одноклассников насколько хватало глаз, поэтому наши с Синдо отпечатки тут же терялись среди прочих, словно их и не было. Все же я ждала, когда волны протянут свои влажные ладони и очистят песок передо мной, и, ступая в такт морскому гулу, чувствовала, что на душе становится легче.

Вдруг мне почудился какой-то невнятный звук, я огляделась. Слева по-прежнему шагала Синдо, она не поднимала головы, а я была намного выше ростом, поэтому не могла увидеть движения губ. Я никогда толком не слышала ее голоса, не верила, что звук исходит из ее горла, и приняла ее речь за шум волн, поющих перед сумерками. Девочка, окончательно утратившая голос, пением волн рассказала свою историю, отозвавшуюся в глубине моего сердца.

Вот что поведало море:

– Моя мать умерла, когда я была маленькой, и меня воспитывала мачеха. В соседнем доме жила одинокая пожилая женщина, я частенько ходила к ней в гости. Старушка спрашивала меня: «Почему ты молчишь?», однако, не услышав ответа, она не отвешивала мне пощечину и не кричала: «Не хочешь говорить? Тогда и есть тебе необязательно!» Старушка продолжала со мной разговаривать, хоть я и не произносила ни слова. Я отвечала ей в своем сердце. Она жила на деньги, которые присылал сын, и на небольшой заработок консьержки. Иногда мы вместе гуляли по берегу моря. Ходили босиком по песку, оставляя следы. То шагали только на пятках, то на носочках, то направляя ступни влево или вправо, чтобы получился какой-нибудь узор. Весной мы ходили к реке собирать полынь. Потом готовили данго с полынью. Мне, вечно голодной, показалось, что ничего вкуснее этих рисовых шариков я никогда в жизни не ела. Однажды старушка даже принесла данго с полынью ко мне домой. Мачеха поблагодарила ее, но как только закрыла за старушкой дверь, ее выражение лица и голос изменились, словно она сняла маску. «Какой кошмар…» – сказала она с кривой ухмылкой, открыв пакет с данго. Затем вздохнула и принялась объяснять: «Я тоже когда-то угощала эту женщину данго, но… Ты только посмотри. Она и стебли положила. Горько, даже есть невозможно. Должны быть только листья, сваренные в соде, а это что? Муку надо брать мелкую, не меньше двухсот граммов, и тесто вымешать как следует. Сахара тоже не хватает, нужна примерно столовая ложка…» Данго она тут же выбросила, но я запомнила все, что мачеха бормотала себе под нос. Меня поразило то, насколько хорошо она знала рецепт, ведь сама она данго с полынью никогда не готовила. Полгода спустя старушку нашли в ее квартире мертвой. Мне сказали – сердечный приступ. В последний раз, когда мы вместе гуляли у моря, на мне были новые кроссовки. Возможно, она что-то предчувствовала, хотя ей оставалось еще больше месяца, но старушка вдруг сказала: «По-моему, у тебя скоро день рождения» – и купила мне пару кроссовок, о которых я всегда мечтала. У мачехи попросить новую обувь я бы не смогла. Я переобулась прямо в магазине, взяла старушку за руку, и мы пошли к морю. Мое сердце замирало от радости. Я ступила на песок, и кроссовки оставили четкие, свежие следы. Мир запросто отбирает и щедро дает. Я шла, оглядываясь на свои следы. Смотрела, как над морем собираются пухлые облака. Мне хотелось гулять со старушкой вечно. А на следующее утро кроссовки пропали с полки для обуви, и пришлось снова надеть старые туфли.

Морской бриз ерошил мне волосы, а я представляла, как все это говорит моя мать. Вспоминала, как подолгу стояла, прижавшись к ее спине. Мама не любила врачей, никогда не ходила на осмотры, и, хотя во время менструаций у нее были ненормально сильные кровотечения и боли, она никогда не пыталась выяснить причину. Думаю, разговаривать с врачами и подробно рассказывать о своем здоровье было для нее невыносимо. На следующий день после похорон я открыла книгу, украденную из школьной библиотеки. Русалка потеряла голос и обрела человеческий облик. На что обменяла свой голос мама, я не знаю. Убирая в ее комнате, я вдруг поняла: а ведь ее ногами всегда были мои. И я решила в это верить.

Как я уже упоминала, меня почти все знакомые считали нелюбезной. На самом деле чаще всего я слышала в свой адрес что-то вроде: «Тебе совсем нечего сказать? Будь общительнее!» Затем мужчина цокал языком и поворачивался ко мне спиной, что, разумеется, лишь усугубляло ситуацию. Еще хуже я понимала концепцию женского обаяния, поэтому даже пьяный бывший муж в разговоре с барменшей назвал меня недружелюбной. Если мужчина на свидании со мной звонит другой женщине, а я тут же разрываю отношения, он непременно скажет: «Какая же ты холодная! Невозможно с тобой общаться!» – потом спрячет телефон в карман и уйдет.

Как стать дружелюбной и обаятельной, на спине у мужчин не написано, ну или написано на незнакомом мне языке. Может, я смотрю в будущее с излишним оптимизмом, однако мне кажется, что эта жизнь лишь одна из возможных, один вариант из бесконечного числа вероятностей, и порой случается разбить нос, запнувшись о камень. Для меня гораздо важнее слова, которые не были сказаны, но подразумевались. И навсегда ушедшее время, проведенное с матерью в молчании, между моим появлением на свет и днем, когда до меня добрались всякие «зачем» и «почему». В итоге каждый второй мужчина, с которым я встречалась, был пожилым. Люди на одно-два поколения старше оказывались, как правило, более терпимы. Сначала встречалась с мужчиной старше меня, потом с мужчиной своего возраста, потом с еще одним старше меня и так далее. В конце концов за третьего мужчину старше себя я импульсивно вышла замуж, развелась с ним из-за четвертого, а пятый взял у меня денег в долг. Так я и очутилась в Индии.

Однажды я провела целый урок на тему «О каком будущем вы мечтаете?». Студенты отвечали: «Хочу дом у моря и дорогую машину», «Хочу много зарабатывать», «Хочу на работу летать на крыльях». Только Деварадж решительно заявил: «Хочу жениться по любовь!» Объясняя, почему правильно сказать «по любви», я не могла отделаться от мысли, что его желание осуществить гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. Я спросила, у кого есть пара, и ни один из моих учеников не поднял руку. Более того, ни у кого из них не было ни малейшего опыта романтических отношений «по любовь».

Когда смотришь индийское кино, трудно себе такое представить, однако, со слов моих студентов, в начальной и средней школе мальчики и девочки могут свободно общаться, а вот если заговорят друг с другом старшеклассник и старшеклассница, им грозит строгий выговор от учителей. Даже в университетах совместного обучения девушкам и юношам беседовать запрещено, места в лекционных залах разделены на мужские и женские, а еще установлены камеры видеонаблюдения. Однажды Ганеша хотел познакомиться с приглянувшейся ему девушкой.

– Привет! Можно посмотреть твои конспекты прошлого занятия? – Он старался говорить так, чтобы не было видно дырку вместо выбитого зуба.

Не прошло и нескольких секунд, как его похлопал по плечу устрашающего вида охранник.

– На территории кампуса такое поведение не допускается, – строго произнес он.

На уроках японского языка мы разбирали конструкцию приглашения к действию и примеры предложений с ее использованием, например: «А не пойти ли нам вместе в отель?», однако для студентов, сидящих передо мной, все это было не более чем игрой, частью какого-то вымышленного мира – такой же фикцией, как симпатичные девушки из видеороликов в интернете. В реальности же все мои ученики не имели никакого сексуального опыта.