Текст книги "Вековая грязь"

Автор книги: Юка Исии

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

– Почему же родителям не терпится отправить детей в школу?

Мой наивный вопрос привел учеников в замешательство.

– Потому что дети раньше начнут работать! – переглянувшись, хором ответили они.

Тут я и узнала горькую правду: в Индии сыновья, пока не заведут свою семью, должны отдавать заработок родителям. Если живут в родительском доме, то отдают всю зарплату. У тех, кто покидает родной город, принято навещать отца с матерью раз в пару месяцев и все равно отдавать им деньги, но за вычетом платы за жилье и карманных расходов. Кроме того, для студентов стало обычным делом собирать дома соседских детей и заниматься репетиторством. Я вспомнила, что рядом со своей квартирой часто видела объявления вроде: «Репетитор – 500 рупий в месяц» – и считала их свидетельством серьезного отношения индийцев к образованию. Однако теперь выяснилось, что это лишь средство дополнительного заработка: студенты университета брали за ежедневные уроки по двум предметам триста рупий с младшеклассников и пятьсот с учеников средней школы и все деньги отдавали родителям. Это прямое отражение желаний родителей и индийской морали, которая гласит: «Мы приложили немало усилий, чтобы ты мог получить образование от начальной школы до университета, так что начинай зарабатывать поскорее», – и я не могу не охать от изумления всякий раз, когда сталкиваюсь с прозорливой рациональностью местных.

Впрочем, охать мне приходится не только поэтому. Для студентов установлено правило: если кто-то из них не может присутствовать на уроке, он должен меня предупредить и назвать уважительную причину. «Мы вчера ехали с отцом на мопеде, увидели на дороге спящую корову и резко свернули. Я ушибся, пойду в больницу». «Отец упал в обморок». «Сегодня младшей сестре прокалывают уши». Слушая эти отговорки, я тоже охала и горестно стонала. Изо всех сил я пыталась навести порядок в классе, но, заметив лысину размером с монету на макушке, пошла к начальнику отдела кадров, и в результате студента, списавшего первую контрольную и продолжавшего из рук вон плохо учиться, уволили.

Я хотела и Девараджа исключить из класса, однако вынуждена была его оставить, потому что он преуспевал в учебе. Он схватывал на лету и хорошо усваивал материал, а даже если не всегда мог сразу вспомнить нужную грамматическую конструкцию, языковое чутье у него было развито больше, чем у остальных. Без него проводить занятия стало бы невозможно.

На уроках я постоянно повторяла «Тихо! Успокойтесь!», но на самом деле студентам часто приходилось обращаться к Девараджу за переводом, и без его пояснений они бы попросту ничего не поняли, поскольку моего знания английского языка откровенно не хватало.

– Что она сказала? – спрашивали у Девараджа, и он начинал объяснять вместо меня.

Ситуация сложилась патовая. Деварадж прекрасно осознавал свое привилегированное положение: он, в отличие от остальных, мог позволить себе развалиться на стуле, зевать во весь рот или ковыряться в носу, глядя на меня как на дурочку. А я всякий раз смотрела на него и жалела, что не выгнала.

С другой стороны, Деварадж как никто умел угождать начальству: когда вице-президент Картикеян пришел ко мне на урок с фотографом, чтобы сделать снимки для корпоративного издания, передо мной предстал новый Деварадж. Он был теперь не просто тише воды и ниже травы, а сидел, выпрямившись и положив руки на колени, с широкой ослепительной улыбкой и без пререканий повторял за мной примеры предложений на японском языке: «Я люблю творожный рис!», «Принесите мне еще самбара!», «Если бы вам дали сто миллионов иен, как бы вы поступили?». Кстати, творожный рис – это белая каша из риса и чего-то вроде йогурта, которую подают во всех тамильских столовых, а самбар – густой суп из чечевицы, томатов, лука и других овощей. Проводив Картикеяна и фотографа, я написала на доске японское слово «бэцудзин» и объяснила, что означает оно «другой человек» в предложениях вроде «Он казался совершенно другим человеком». Деварадж, думаю, понял мой намек – он слегка улыбнулся уголками красиво очерченных губ, и улыбка эта отличалась от обычной ухмылочки. Тем не менее навыки приспособленчества на пустом месте не появляются и чаще всего говорят о наличии горького опыта, о котором Деварадж не распространялся. Я тоже не собиралась развивать эту тему, к тому же мир не настолько просто устроен, чтобы такое подобострастие понравилось начальству.

– Эй, ты чем занимаешься? А ну, принимайся за работу!

От толпы на мосту отделился человек в облегающей форме цвета хаки, похожей на полицейскую, и строго отчитал Девараджа за несерьезное отношение к делу. Тот поспешно схватил грабли и запустил в грязную кучу на обочине. Зубья глубоко погрузились в вековую грязь, потом Деварадж, будто почувствовав сопротивление, дернул посильнее – из грязи что-то выпало и покатилось по земле.

Повинуясь внезапному порыву, я выбралась из толчеи, подняла предмет и смахнула с него грязь – это была бутылка виски. «Сантори Ямадзаки» двенадцатилетней выдержки. На этикетке я заметила надпись черным маркером и, приглядевшись, смогла разобрать что-то вроде «Мужской страх», а еще имя бывшего мужа. Он всегда держал свою бутылку алкоголя в любимом баре, но в основном выбирал виски подешевле. На «Ямадзаки» он мог раскошелиться только по какому-то поводу, и бутылка была уже пуста. Надо же было выудить здесь именно ее!

Честно говоря, мне не нравится то, что слишком долго длится, будь то урок, ожидание в очереди или встреча. Я не люблю длинные лианы – лучше какая-нибудь звездчатка, трава, которая прижимается к земле. И за этим стоит целая история.

Мой отец мне не родной. Мать овдовела, когда мне было пять лет, вскоре встретила другого мужчину, они стали жить вместе и поженились, как только закончился период запрета на повторный брак[3]3
  До недавнего времени в Японии женщины могли выйти замуж повторно только по истечении определенного срока.


[Закрыть]. Отец тоже раньше был женат, но детьми не обзавелся. Работал он клерком, но, едва женился на моей матери, его уволили, и быстро найти новое место получилось только в финансовой компании. Его работу называли разъездной, а на самом деле она заключалась в выбивании долгов. Однажды, когда мать сильно простудилась, отец взял меня с собой на работу, понимая, что коллектору с маленьким ребенком деньги отдадут охотнее. Хотя к отцу я неприязни не испытывала, сама предпочла бы остаться с мамой.

Я мало что помню из раннего детства, но тот день врезался мне в память. В одной книге с голубой обложкой я прочла, что в мозге людей, которые берут слишком много денег в долг, появляется какое-то загадочное вещество. Даже сейчас я припоминаю свой сон о том, как должник и коллектор стали одним человеком. Все отпечаталось в моей памяти так хорошо, потому что в тот день я впервые надела часы, которые отец подарил мне на день рождения накануне.

На розовом циферблате были изображены мои любимые Кики и Лала[4]4
  Звездочки близнецы Кики и Лала – персонажи, созданные компанией «Санрио» для рождественской рекламной кампании в 1975 году.


[Закрыть], кружащиеся в танце, а часовая и минутная стрелки изображали их волшебные палочки, и вот я сидела, покачиваясь, в вагоне электрички, а отец чуть ли не поминутно спрашивал:

– Который час?

Обычно от меня едва ли можно было услышать хоть слово, а теперь я каждый раз приходила в восторг, напряженно смотрела на часики и говорила:

– Три часа… и двадцать пять минут!

От станции, оказалось, довольно далеко идти, и мы с отцом шагали молча. Когда мы вошли в густой лес, я начала сомневаться, действительно ли все еще нахожусь в Токио: я снова и снова переступала через грибы, папоротники и разнообразные виды мха всех цветов радуги, а затем заросли кончились, и передо мной простерлось цветочное поле. По нему вилась узкая тропинка, а вдалеке виднелся одинокий домик, принадлежавший, наверное, должнику. Тускло-красная черепица, казалось, поглощала лучи послеполуденного солнца.

Мы ступили на тропинку и вошли в цветочное море. Цветы закачались, они непрерывно двигались, их сердцевинки закручивались в маленькие спирали, из которых один за другим распускались новые бутоны. Все это множество цветов словно смотрело на меня, и стало казаться, что силы меня покидают, а потом отец вдруг свернул направо.

– Господин Китамура, я из компании «Эйко Кредит», мы вчера вам звонили. – Отец без колебаний запустил руку в цветочный вихрь и вытянул за ухо мужчину лет пятидесяти. Тот едва слышно отозвался:

– Я верну деньги завтра. Только снова проверю свой счет…

Мужчина, вырванный из цветочного сна, придерживал в другом ухе наушник и почти неразборчиво бормотал:

– Индекс «Никкэй» на Токийской бирже впервые за три дня резко вырос… по сравнению с предыдущим периодом… сильнейший скачок в этом году… – Его тело и разум были захвачены фондовым рынком. С остекленевшим взглядом он прошептал: – Вексель, выданный материнской компанией на оплату доставки, будет погашен завтра, никаких сомнений, завтра утром…

Должник по фамилии Китамура раньше работал в Токио дизайнером интерьеров. Когда к нему в прошлый раз пришли коллекторы, он поступил неординарно: притворился, будто его нет дома, надев одежду с точно таким же рисунком, как обои у него в комнате, и замерев неподвижно у стены. Мой отец к таким техникам маскировки уже привык.

– У меня другое предложение, – сказал он, похлопывая руками по одежде Китамуры, чтобы стряхнуть цветы.

Отец, очевидно, решил воспользоваться зачарованным состоянием Китамуры и предложил пойти в другую кредитную фирму, оформить новый заем и выплатить «Эйко Кредит» хотя бы проценты. Китамура согласился, и мы втроем зашагали по цветочному полю.

Потом мы снова шли через лесной сумрак по мху: Китамура с отцом впереди, а я следом за ними. Во время этого мрачного шествия я вдруг почувствовала покалывание на запястье. Взглянула на левую руку – ничего. Однако ощущение не проходило, и через минуту я снова посмотрела на руку и увидела висящую на ней багровую сосиску с мое запястье толщиной. Я завопила во все горло, отец бросился ко мне.

– Пиявка! Тебя укусила пиявка! – Он схватил меня за руку, сорвал раздувшуюся пиявку и швырнул в сторону. Видимо, она заползла под ремешок часов и вволю напилась моей крови. От потрясения сердце колотилось как бешеное, и всю дорогу домой я проплакала. Разумеется, еще три дня мне снились кошмары. С тех пор я и не переношу того, что может растягиваться, а при виде иероглифов в имени Ёсикадзу Эбису[5]5
  Ёсикадзу Эбису – японский актер и комиксист, имя и фамилия которого пишутся иероглифами «пиявка», «ребенок», «возможность» и «собирать».


[Закрыть] мне становится дурно.

В любом случае, как уже говорила, у меня нет никаких предубеждений против работы по взысканию долгов, и благодаря этому я познакомилась с бывшим мужем, когда откликнулась на объявление о вакансии в его компании и начала работать там на полставки.

Помню, как спустя полгода со дня свадьбы, прекрасным утром после дождя шла по улице и увидела между магазином и залом игровых автоматов клочок притягательно влажной земли. Не удержавшись, я свернула с тротуара и стала топтать эту землю, разглядывая остающиеся на ней следы, пока не заметила, что кто-то машет мне из окна кофейни на первом этаже магазина. Я пригляделась – человек показался мне знакомым. Когда я вошла в кофейню, эта женщина лет шестидесяти уже стояла у кассы, она тут же заказала для меня кофе, и я даже не успела предупредить, что больше люблю чай. Она встречалась мне несколько раз в мужнином офисе, приходила в отдел подбора персонала.

– Только на дегустационных прилавках я работать не стану! Знаете, в супермаркетах полно молодых мамаш, которые отпускают детей бегать где попало, вот они и лопают какие-нибудь сосиски без разбору. Как-то я такой мамаше посоветовала лучше следить, чем питается ее ребенок, а она возьми да и пожалуйся управляющему магазином. В общем, такая работа не по мне.

За кофе она рассказала, что в конце концов ей предложили работу по душе, – теперь она три-четыре дня в неделю убирает в отеле для свиданий неподалеку и только что закончила очередную ночную смену. Она курила сигарету за сигаретой, пепельница на столике уже заполнилась доверху, а женщина продолжала курить, рассказывая, что в отелях для свиданий платят слишком мало, поэтому она ищет другую работу, и, кстати, овощи в последнее время подорожали, ну где это видано – триста иен за китайскую капусту, а затем она внезапно понизила голос и добавила:

– Присматривай за своим мужем. Сегодня видела, как он выходил из отеля, где я работаю. – Наверное, ей стало жарко, и она ослабила шарф, обмотанный вокруг шеи, потом закурила еще одну сигарету. – А ведь у него такая молодая и красивая жена… Но таковы все мужчины. – Она выдохнула дым в потолок, и я заметила намек на усики под ее носом.

Это было начало истории, а продолжение я узнала от хозяйки бара, в который часто захаживал мой муж. Попрощавшись с курильщицей, я тут же решила проверить, правду ли она мне рассказала. Я отправилась в бар, поскольку сама бывала там пару раз, и слушала болтовню владелицы:

– У Танаки, похоже, дела так себе. Нашла у мужа в кошельке карточку постоянного гостя сети любовных отелей. Позвонила туда, и ей любезно во всех подробностях рассказали о его похождениях. Говорит, сейчас ищет адвоката… А вот Судзуки однажды остановился в отеле, вызвал девушку в номер, а пришла его теща… О, а вы знаете Такахаси? У него жена принимала ванну, и тут зазвонил ее телефон. Такахаси взял трубку, а там мужской голос: «Чем завтра занимаешься?» Такахаси машинально ответил: «Буду налоговую декларацию заполнять», а ему из телефона: «Да, уже пора».

В общем, хозяйка бара совершенно не умела хранить секреты посетителей, и я надеялась этим воспользоваться. Она полностью оправдала мои ожидания: я попросила стакан воды, она встала за стойку и, готовя коктейли для других клиентов, начала говорить:

– Ваш муж заходил где-то неделю назад… Много выпил, на него не похоже.

Затем последовал подробный пересказ услышанного от моего благоверного. Ему написала женщина, с которой он когда-то имел отношения. Она давно замужем, но попросила о встрече, потому что хотела увидеться до того, как ей проведут операцию по удалению матки. Оригинальный повод.

Ничто в мире не умеет так растягиваться, как матка. Она может расширяться бесконечно, до самых краев земли и времени, а может и сжиматься, втягивать в себя человека без остатка.

Первым, о ком я тогда подумала, был мужчина, который то и дело пытался за мной ухлестывать. Измена мужа служила мне теперь оправданием. Тот мужчина работал учителем обществознания в частной средней школе в Токио и считал скачки и караоке величайшими удовольствиями в жизни. Мыслил он необычно: ему не нравилось, что банки требуют документы для выдачи кредита и хранят всю кредитную историю, поэтому он обращался к фирмам-ростовщикам. Увидел в газете рекламу, которую компания мужа каждую неделю размещала в разделе о скачках, и однажды появился в приемной, где сидела я. Затем приходил еще несколько раз и, улучив минуту, когда муж не слышал, приглашал меня на свидание. После откровений барменши я впервые приняла его приглашение и пошла в караоке-бар, где он заставил меня спеть дуэтом «Люблю тебя и после расставания»[6]6
  Песня, впервые исполненная в 1979 году Кэмэко Мацудайрой.


[Закрыть], а потом вручил диск с песней «Можешь меня забыть»[7]7
  Песня 1984 года в исполнении Синдзи Танимуры.


[Закрыть] и велел к следующему разу выучить слова – не зря же он преподаватель.

Учить песню я, конечно, не собиралась, зато при следующей встрече мы с ним пошли в тот самый бар с болтливой хозяйкой и выпили виски «Ямадзаки» двенадцатилетней выдержки, который оставил там мой муж.

– У нас учительница японского языка уходит в декрет, и мне предложили вести кружок хайку[8]8
  Хайку – японские стихотворения из трех строк, содержащих 5, 7 и 5 слогов соответственно.


[Закрыть], – сказал любитель караоке.

Я вылила остатки виски в стакан, размешала мадлером и спросила:

– А ты тоже пишешь хайку?

– Не то чтобы мне нужно их писать, но иногда прямо руки чешутся. Хотя таланта у меня нет.

Он попросил у барменши маркер и неровным пьяным почерком написал на опустевшей бутылке:

Главный мужской страх: Не ставка, а подстава, – Растоптана честь.

Видимо, он намекал на недавнее самоубийство обанкротившегося клиента моего мужа, из которого коллекторы выбивали деньги. Кредитные фирмы и впрямь назначали грабительские ставки – тридцать процентов за десять дней, и учитель удачно применил созвучное слово «подстава», однако талантом он действительно не мог похвастать. Никакое это было не хайку.

Пока мы пили «Ямадзаки», я краем глаза замечала, что хозяйка бара уже сгорает от нетерпения и не может дождаться, когда мы уйдем, – моя уловка сработала, и через месяц я развелась. Чтобы выдерживать встречи с учителем, мне приходилось изрядно напиваться, да и песни он давал все сложнее, так что вскоре мы расстались. Впрочем, даже после развода я частенько обращалась к бывшему мужу за помощью в трудную минуту.

Я немного забежала вперед в своем рассказе, поэтому вернусь к беседе с барменшей в день, когда узнала о неверности мужа от женщины, не любившей работать в дегустационных киосках. По словам хозяйки бара, мой супруг был один, напился в стельку, проболтался об измене, и разговор зашел обо мне.

– А как же твоя жена? Она ведь у тебя красавица, такая стройная…

– Она красивая, конечно… – со вздохом протянул муж. Осушив свой стакан, он добавил: – Просто… не то чтобы я ей особенно нравился… Женщина она привлекательная, но какая-то недружелюбная.

Я-то думала, что мы оба ценим в отношениях отстраненность, поэтому была разочарована, – с другой стороны, он хотя бы не критиковал мою внешность. Честно говоря, я ощущала вину за то, что не выказывала бывшему мужу привязанность в достаточной степени, однако репутацию недружелюбной я приобретала почти везде и всегда. Такой меня считает, вероятно, и сердобольная барменша, выболтавшая мне чужие секреты, хотя я даже ни о чем ее не спрашивала. А может, она в моего бывшего мужа была влюблена.

Из всех непостижимых для меня загадок в мире отношений больше всего недоумения вызывает то, что многие злятся, когда человек рядом молчит. Стоит остаться с кем-то наедине, будь то коллега или муж, через несколько минут я слышу: «Почему не отвечаешь? На что-то обиделась?» – а я либо забыла ответить, либо вообще пропустила вопрос мимо ушей. Эта река берет начало, скорее всего, в том, что я не нахожу нужным отвечать и постоянно поддерживать диалог, – может, поэтому все мои отношения длятся не больше месяца, причем по лунному календарю. Просто в раннем детстве меня окружали люди, которым мои ответы не требовались, и я, если честно, не считаю молчаливость предосудительной. Что вообще можно назвать бесспорно предосудительным? Например, вскоре после развода до меня дошли слухи об аресте одного из клиентов мужа. Будучи монахом, мужчина поместил тело погибшей возлюбленной в статую богини Каннон в главном зале буддийского храма и пять лет подряд совершал по ней поминальные обряды.

– Не стойте! Проходите! – послышались из кустов гневные выкрики.

Полицейские, размахивая дубинками длиной чуть ли не больше их собственного роста, начали разгонять толпу на мосту. Здесь надо сказать, что все местные телеканалы с самого утра вели репортажи с берегов реки Адьяр. И вот наконец посреди хаоса удалось поставить стремянки, соорудить на них небольшую площадку, и оператор с телекамерой на плече начал безостановочно снимать сверху реку и собравшихся у нее зевак. Дети прыгали перед камерой и показывали знак мира в объектив. Многие смотрели трансляции по телевизору и, словно что-то предчувствуя, выбегали из домов, мчались к мосту и всматривались в реку, вцепившись в перила обеими руками.

– Что вы тут забыли? Не стойте, проходите! – кричали им полицейские.

С полицией в Индии лучше не спорить. На днях я спросила на уроке Ганешу, почему у него сколот передний зуб, и он ответил, что еще в студенческие времена по ошибке сел в женский вагон поезда, а женщина-полицейский, не утруждая себя расспросами, столкнула Ганешу на перрон. Глядя на добродушные лица моих учеников и слушая их беспечную болтовню, трудно поверить, что все они, за исключением Девараджа, выросли в суровой обстановке и много чего повидали.

Сразу после приезда в Индию я просмотрела список студентов, предоставленный отделом кадров, и немного смутилась, увидев, что большинство из них носят имена богов, вроде Вишну, Шивы и Ганеши. Оказалось, в Индии такие имена считаются вполне обычными, как Таро или Итиро в Японии, и мое благоговение быстро испарилось, стоило приступить к занятиям. Если быть откровенной, значительную часть урока мои ученики просто кричали что-то на гремучей смеси тамильского, английского и японского языков. Хотела бы я сказать, что побуждаю их говорить и вырабатывать навык спонтанной японской речи, но на самом деле я не могла взять класс под контроль и не пользовалась у студентов хоть малейшим авторитетом.

Например, однажды утром мы написали тест по словам и фразам, выученным накануне, и Ананда, сидевший прямо передо мной, очень весело сказал на японском:

– Сэнсэй, а вы знаешь на «Ютубе» канал «Говорим по-японски»?

– Правильно будет «вы знаете», нужно использовать форму глагола… – начала было я, но Шива не стал слушать.

– Я знаешь, я знаешь! – закричал он. – Кономи красивая девушка!

Все мои ученики наняты программистами в компанию «Хинду Текнолоджис», название которой известно каждому жителю Тамилнада. Кстати, по словам вице-президента Картикеяна, есть международный стандарт для оценки надежности айти-предприятий. Первая в мире компания, получившая высшую оценку по этому стандарту, была индийская, и большинство компаний, достигших такого же уровня на сегодняшний день, основаны в Бангалоре.

– Мы бы тоже хотели получить высшую оценку, – с энтузиазмом заявил вице-президент.

В том числе и ради этого организовали обучение сотрудников японскому языку. В любом случае, «Хинду Текнолоджис» была крупной прогрессивной компанией, и тем удивительнее наблюдать, как ее сотрудники, при поступлении на работу справившиеся с невероятно сложными заданиями, часами просиживают в интернете за просмотром бесполезных видеороликов. Насколько я понимаю, многие школы японского языка в качестве рекламы своих курсов выкладывают в Сеть разные видео для иностранцев, и я имела возможность убедиться, что не зря в этих видео снимают привлекательных девушек. Подобных школ и курсов наверняка тысячи, но, как только прозвучало имя Кономи, в классе поднялась буря.

– Нет, нет! Аяно гораздо красивее! – завопил Ганеша.

– А мне нравится Айрин из «Я люблю японский язык», – пытался перекричать всех Муруганандан.

Когда мне начало казаться, что они вот-вот полезут в драку, раздался голос Девараджа.

– Тсс! – Он поднял указательный палец, чтобы привлечь внимание. – Юрика из «Вместе учим японский» лучше всех.

В других обстоятельствах все бы зааплодировали императору и конфликт был бы улажен, однако дело касалось женской красоты.

– Неправда, Кономи самая милая! – тут же возразил Шива. Разговор вернулся к началу, зато грамматические частицы выбраны верно, а также использована превосходная степень прилагательного. – Хочу увидеть с Кономи! В следующем году поеду в Япония!

Шива продолжал кричать, раздувая ноздри и делая ошибки, а я сказала:

– А вы помните форму предложения совместного действия? Мы недавно ее проходили.

– Да, нужно сказать «Не хотите ли сделать то-то», – мгновенно ответил Деварадж.

– Правильно. Тогда, Шива-сан, попробуй пригласить Кономи на прогулку.

Глаза Шивы вдруг наполнились слезами.

– Кономи-сан, не хотите ли пойти в отель?

Точно. В Индии «пойти в отель» означает «сходить поужинать», но интересно было бы посмотреть, как кто-нибудь из учеников предложит такое японке. Впрочем, объяснять им, почему эта фраза может привести к международному конфликту, мне не хотелось.

– Сэнсэй! – с улыбкой обратился ко мне Вишну. – Мой брат в прошлом месяце ходил в «Макдоналдс» на станции «Кавасаки». Теперь он там работает.

Я уже слышала, что его старший брат последние три года жил в Японии и работал на руководящей должности в «Бангалор Бриллиант Текнолоджис», известной айти-компании, которая, по-видимому, на международном уровне обскакала даже «Хинду Текнолоджис». Он с отличием окончил университет, а буквально накануне мне показывали фотографию, на которой он с женой и ребенком в коляске прогуливается по набережной Токийского залива. Вишну, чьи глаза в последнее время сияли ярче на занятиях, поскольку он стремился пойти по стопам брата, самого успешного человека в семье, вдруг заявил, что его всеми любимый старший брат в прошлом месяце начал работать в «Макдоналдсе» напротив станции «Кавасаки». Я решила, что чего-то не поняла, поэтому переспросила:

– Твой брат работает в «макдо»? Почему?

Все с недоумением уставились на меня.

– В Японии «Макдоналдс» сокращают до «макдо», – пояснила я. – Давайте повторим это слово все вместе!

Мне удалось ввести в лексикон студентов новое слово, но меня съедало любопытство. Я слышала, что сотрудники индийских компаний, работающие в Японии, получают особые надбавки к зарплате, – так почему же брат Вишну предпочел стоять за кассой и спрашивать: «Желаете добавить картошку фри?» Тут Вишну вдруг изменился в лице и воскликнул:

– Ой! Нет! Не брат, а сестра! Жена брата!

Выяснив, что он перепутал японские слова «ани» и «анэ», которые означают «старший брат» и «старшая сестра», я приняла решение в пятницу сделать тест по названиям членов семьи. У меня в голове крутился вопрос, может ли индиец продавать еду из говядины, и еще одна мысль: раньше я считала, что, несмотря на величественные имена, мои ученики способны болтать только о всякой ерунде, но убедилась в обратном. Иногда они поднимают такие вопросы, что преподаватель лишается дара речи.

Например, однажды в учебнике встретился диалог о чайной церемонии. В нем впервые появилось слово «сэйдза», к которому в словаре дали только краткое объяснение – «традиционный способ сидеть на полу», и мне пришлось сесть на стуле, поджав под себя ноги, чтобы показать эту позу. Ученики изумленно спросили:

– Это такое наказание?

Я принялась рассказывать, что так в Японии сидят в формальной обстановке или во время мероприятий, но вскоре мы все равно переключились на обсуждение телесных наказаний в индийских школах. Шива, убежденный, что Кономи приедет за ним в аэропорт Нарита, если только он доберется до Японии, рассказал, как учитель приказал ему стоять на стуле и держать руки над головой весь урок, а другие ученики над ним смеялись, добавляя к физическому насилию еще и психологическое. Вишну, чья невестка, по-видимому, трудится на станции «Кавасаки» в красной униформе, поделился историей о том, как его заставляли ползать на коленях по зданию школы и по горячему песку. От их рассказов у меня кровь стыла в жилах, но, похоже, эти наказания были далеко не самыми изощренными. По словам студентов, особенно суровыми считались учителя средней школы, но совсем недавно телесные наказания были полностью запрещены после нашумевшего случая самоубийства.

Тем не менее Шива и Вишну, вспоминая школьные годы, как-то напряженно улыбались, а едва закончив говорить, словно не в силах больше сдерживаться, рассмеялись и стали так хлопать однокурсников по плечам и спине, что в Японии это наверняка признали бы побоями. Глядя на их невинные улыбки, я поняла, почему любая попытка приструнить их строгим голосом или угрозами обречена на провал.

Я часто убеждалась в том, что, родившись в стране, где в пользе наказаний никто не сомневается, мои ученики выросли порядочными людьми. Объясняя, как выразить по-японски желание, я решила спросить их: «Кем бы вы хотели переродиться в следующей жизни?» Конечно, пришлось ввести слова «следующая жизнь» и «перерождаться», которые совсем не требуются для начального уровня, но, к моему удивлению, почти все дали похожие ответы: «Хочу переродиться сыном своей матери», «Хочу переродиться сыном своего отца» или «старшим братом своего младшего брата». Лишь один сказал, что хочет переродиться «отцом своего отца», и после десяти минут попыток все-таки смог пояснить на японском языке с примесью английского:

– Я хочу сделать для родителей то, что они сделали для меня.

Тогда я написала на доске японское слово «онгаэси» и объяснила, что оно означает «ответная благодарность человеку, который проявил к вам доброту». В тот день я сделала вывод, что индийцы любят себя, любят свою семью и свое настоящее. У всех моих студентов величайшим желанием было остаться такими, какие они есть сейчас, со своими нынешними семьями, навсегда, даже в следующей жизни и в жизни после нее. По отношению к индийцам бытует много предрассудков, но один из самых глубоко укоренившихся – о том, что они религиозный народ, мыслящий трансцендентно и умеющий видеть дальше рамок бренного бытия. Например, когда я спросила: «Кто из вас верит в загробную жизнь?», почти все в моем классе без колебаний подняли руки. Но есть одна загвоздка. Я под религией всегда смутно понимала нечто метафизическое, выходящее за рамки реальности, но для индийцев, как ясно показал эпизод выше, это способ устройства мира, это и есть наш мир, а все религиозные концепции вроде «перерождения» – часть жизни. В любом случае, меня поразила их безграничная любовь к своей семье и настоящему моменту.

Я заметила, что Деварадж, коротко ответив: «Не знаю», больше не произнес ни слова и даже ни разу не поднял взгляд. Подойдя к его парте, я увидела, что он рисует карандашом лицо женщины с длинными волосами, разделенными пробором.

– Если не участвуешь в занятии, можешь покинуть класс, – строго сказала я, на что Деварадж с необычной кротостью извинился.

Я помолчала, размышляя, отчитывать ли его дальше, а когда решила все же отчитать, он сам нарушил тишину.

– Отца не было дома. Мама родился ребенка.

– Что это значит? – уточнила я.

Деварадж спросил, как сказать по-японски «рожать ребенка», и затем произнес:

– Отца не было дома. Мама родила ребенка. – Потом добавил нарочито небрежным тоном: – Отца не было в стране целый год. Мы с ним соперничали.

Носители тамильского языка часто делают ошибки в словах с долгими гласными – вот и сейчас у Девараджа вместо «путешествовать» получилось «соперничать». Пока я объясняла разницу в произношении этих слов, моя рука машинально вывела на доске: «Отец путешествовал за границей один год, а мать родила ребенка». Недавно мы проходили сопоставительный союз «а», и я, видимо, подсознательно продолжала составлять с ним примеры фраз.

– Этот ребенок в другом доме, – добавил Деварадж, завершая историю.

Написав на доске слово «усыновление», я сказала:

– Можете не запоминать.

Я стояла перед классом со стопкой бумаги в руках и думала. Меня ведь забросили под это палящее солнце, в эту страну, где все вокруг пропахло специями для карри, чтобы я расплатилась с долгами. Мои дни неотличимы друг от друга: провожу уроки и составляю план на следующий день, провожу уроки и составляю план на следующий день, и так по кругу. Хоть и стараюсь отвечать на вопросы студентов и подстраиваться под их нужды, я ненастоящий учитель, я вынуждена постоянно смотреть в свои записи и листать учебники. Так что о судьбе могу сказать лишь одно: слишком поздно.