355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Йен Макдональд » Ночь всех мертвецов » Текст книги (страница 5)
Ночь всех мертвецов
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 10:40

Текст книги "Ночь всех мертвецов"


Автор книги: Йен Макдональд


Жанр:

   

Киберпанк


сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)

Звезда превратилась в миску с кипящим, воющим газом. На Финтифлюшке не осталось ни одного живого существа. Все сохранялось в сознании ИТА.

Звезда взорвалась, превратившись в Новую. По идее, ее энергия должна была вскипятить океаны ИТА, вырвать с корнем ее континенты. По идее, ее энергия должна была согнуть и сломать, точно стебли тысячелистника, длинные и тонкие ребра артефакта, и он понесся бы сквозь вакуум невесть куда, похожий на смятое яйцо Фаберже. Но ИТА соткала прочные заслоны: гравитационные поля отразили электромагнитные лучи от хрупкой суши; квантовые процессоры проглотили штормовую волну заряженных частиц – и трансформировали пространство, время, массу.

Четыре угла ИТА на миг засияли ярче, чем само умирающее солнце. И она исчезла: нырнула под время и пространство, направилась к мирам, приключениям, переживаниям, для которых нет ни понятий, ни образов.

воскресенье

Накануне гибели Вселенной Соломон Гурски все чаще и чаще думал о своих потерянных возлюбленных.

Будь Юа чисто материальна, она являлась бы самым огромным объектом во Вселенной. Но доля материи присутствовала лишь в ее «ветвях» – сталактитах длиной в двадцать световых лет, которые, врастая в протовещество-илем, накапливали энергию развоплощения. Большая часть Юа, ее девяносто девять процентов, существовала в одиннадцатимерном континууме. В сложенном виде. Она была самым огромным объектом во Вселенной в том смысле, что ее пяти-и шестимерная формы содержали рудиментарный поток энергии, который в просторечии считается Вселенной. Высшие измерения Юа содержали лишь себя, повтор за повтором. Она была воронкообразна. Она была обширна и содержала в себе бесчисленные множества.

Пан-Жизнь – эта аморфная, многоликая космическая инфекция человеческих, трансчеловеческих, нечеловеческих, Пан-человеческих разумов – заполонила Вселенную задолго до того, как континуум достиг своего предела эластичности и начал сжиматься под весом черной материи и тяжелых нейтрино. Фенотехнология и нуль-транспортировка через черные дыры в мгновение Божьего ока распространили Пан-Жизнь по суперскоплениям галактик.

Не стало ни человечества, ни инопланетян. Ни «нас», ни «их». Была только ЖИЗНЬ. Мертвые стали жизнью. Жизнь стала Юа – Пан-спермой. Юа обрела сознание и, как Александр Великий, пришла в отчаяние из-за того, что нечего больше завоевывать. Вынашивая в себе Юа, Вселенная состарилась, одряхлела, ссохлась, схлопнулась. Красное смещение галактик сменилось синим. И Юа, наделенная атрибутами, способностями, амбициями и прочими чертами божества (кроме имени и терпения), обнаружила, что ее задача – воскрешать.

Галактики с головокружительной скоростью устремились друг к другу. Гравитация раздирала их в клочья, на завитки рваных звезд. Массивные черные дыры в ядрах галактик, накопившие энергию от миллиардов звездных смертей, срастались друг с другом, слипались в чудовищные образования, которые, не разжевывая, глотали шаровые скопления звезд, раскалывали галактики и заставляли их сворачиваться в трубочку, пока на краю радиуса Шварцшильда те не начинали испускать супержесткое гамма-излучение. Но Юа давно вплелась в высшие измерения и питалась колоссальной энергией дисков-аккреций, которые запечатлевали в многомерных матрицах жизнь триллионов разумных организмов, спасавшихся от гибели на ветвях Юа. В сознании Бога сохраняется все: в час гибели, когда уровень фоновой радиации во Вселенной асимптотически повысится и восстановится энергоплотность, характерная для первых секунд Большого Взрыва, Юа высвободит некое количество энергии, вполне достаточное для того, чтобы вплетенные в Одиннадцать Небес фемтопроцессоры восстановили Вселенную Целиком. Новое небо и новую Землю.

В транстемпоральных матрицах Юа Пан-Жизнь, стекая с измерения на измерение, капала с кончиков ветвей в тела, сконструированные специально для радостных купаний в плазменных реках Рагнарека. Участники турпоездки «К гибели Вселенной» в большинстве своем выбрали обличье крылатых огненных созданий тысячекилометровой величины. Жар-птицы. Звездные кондоры. Но существо, известное под именем Соломона Гурски, избрало нечто оригинальное, архаичную форму с давно исчезнувшей планеты. Ему очень нравилось быть Статуей Свободы тысячекилометрового роста с алмазной кожей и, высоко подняв факел, освещать дорогу между потоками звездного вещества. Сол Гурски порхал между стаями сияющих птицедуш, наводнявших информационно-богатые места у кончиков ветвей. Он чувствовал их любопытство, их восторг, их ужас перед его нонконформизмом – но никто не понимал, в чем соль его шутки.

Потерянные возлюбленные. Сколько жизней, сколько планет, сколько тел и лиц, сколько возлюбленных. Они были не правы – те, в самом начале говорившие, что любовь не переживает смерти. Он сам был не прав. Вечность – вот что губит любовь. Любовь измеряется сроком человеческой жизни. Бессмертие дает ей достаточно времени и пространства, чтобы измениться, чтобы перерасти в вещи, которые больше любви или зловеще не похожи на нее. Ничто не выдерживает испытания. Ничто не держится вечно. Бессмертие – бесконечные перемены.

Накануне гибели Вселенной Соломон Гурски понял, что лишь смерть делает любовь вечной.

Все вещи хранились в Юа, ожидая воскресения, когда время, пространство и энергия сольются воедино, прекратят существование. Самым болезненным из заархивированных воспоминаний Сола был образ красно-желтого ангела-истребителя в тигровую полоску – искалеченного обрубка распятия, падающего к звездным облакам Девы. В поисках Элены Сол просмотрел триллионы душ, дремавших на насестах Юа. Безуспешно. Он принялся искать кого-нибудь, кто прикасался к ней, сохранил о ней хоть какие-то воспоминания. Не нашел. Пока Вселенная сжималась – быстро и бесповоротно, точно давно забытый сезон времени Юа, – Сол Гурски лелеял надежду, что всеобщий сбор призовет и ее. Суровые истины терзали его душу: уравнения молекулярной растворимости, коэффициенты трения о межзвездные пылевые облака, вероятность столкновений с солнцами, медлительный фатальный визг, испускаемый протонами при распаде. Из всего этого следовало, что Элены больше нет. Но Сол отрицал эти истины. Тысячекилометровая статуя Свободы прочесывала сужающийся космос, надеясь хоть одним глазком увидеть красно-желтые тигровые полоски, окруженные нимбом фрактального плазменного огня.

И вот покой его органов чувств, пронизывающих все Одиннадцать Небес, нарушила знакомая искорка.

Она. Должно быть – она!

Сол Гурски подлетел к глазу гравитационной стабильности циклона и включил систему черных дыр, врезанных в его алмазную кожу. Пространство раскрылось и вновь сложилось, точно фигурка оригами. Сол Гурски отправился в иной мир.

На энергетически богатой кайме центрального диска-аккреции щипала траву жар-птица. Она была огромна. Статуя Свободы Сола казалась бородкой одного из тысячи ее маховых перьев, но птица почуяла его, обрадовалась и, подцепив крыльями, поднесла к изменчивому узору из солнечных пятен, который являл собой душу ее существа.

Он узнал эти узоры. Он вспомнил вкус этих эмоций. Он воскресил эту любовь. Он попытался почувствовать, она ли это: ее путешествия, ее испытания, ее переживания, ее муки, ее безбрежности.

Простит ли она его?

Солнечные пятна распахнулись. Всосали Соломона Гурски. Тучи текторов проникли в него, обмениваясь, делясь, фиксируя. Совокупление умов.

Он вошел в ее приключения среди инопланетных рас, которые были в пять раз старше Пан-Человечества, в альянс воль и сил, пробудивших галактику к жизни. В ее предыдущем воплощении он прошел по планетам, которыми она стала, навестил династии, расы и виды, которые она породила. Он совершал вместе с ней долгие переходы от звезды к звезде, от скопления к скоплению, от скоплений к галактикам. Раньше, еще раньше вместе с ней он парил по облачным каньонам планеты – газового гиганта, которая называлась Уризен, а когда солнце чересчур жарко обняло эту планету, он вместе с ней перешел в новый режим и отправился искать новые места.

Между ними существовала абсолютная сопричастность, и Солу Гурски не удалось скрыть от нее свое разочарование.

«Прости меня, Сол», – сказала жар-птица, когда-то носившая имя Ления.

«Ты ни в чем не виновата», – возразил Соломон Гурски.

«Прости, что я – не она. Прости, что я никогда не была ею».

«Я создал тебя, чтобы ты стала моей любовницей, – сказал Сол. – Но ты оказалась древнее, богаче, ты оказалась тем, что мы потеряли».

«Дочерью», – продолжила Ления.

В синем смещении накануне гибели Вселенной прошло неизмеримое количество времени. Ления спросила:

«Куда ты держишь путь?»

«Найти ее – вот единственное не завершенное мной дело», – ответил Сол.

«Да, – приникла к нему душой птица. – Но мы больше не встретимся».

«Да, в этой Вселенной – уже нет».

«И ни в какой другой. Это смерть, вечная разлука».

«Моя неутешная тоска, – мыслемолвил Сол Гурски, когда Ления распахнула свое сердце и облака текторов расступились. – Прощай».

Статуя Свободы оторвалась от тела жар-птицы. Квантовые генераторы Лении создали в урагане зону гравитационного штиля. Манипулируя временем и пространством, Сол Гурски исчез.

Он вновь вошел в континуум так близко к ветви, насколько у него хватило смелости. Рывок сознания – и он уже у ее дендритов, и они тянут Сола к себе. Еще один рывок сознания – и потешная статуя Свободы растворилась в плазме. Соломон Гурски вознесся по дендриту сквозь ветвь – в матрицу души Юа. Там он вырубил себе нишу в одиннадцатом, высочайшем небе и увидел кончину Вселенной из глубокого подвременья.

Как он и ожидал, Вселенная погибла в огне, торжественно и светло. На его глазах пространство и время скривились, схлопнулись, преодолев предел планковских измерений; он почувствовал, как градиенты энергии подскочили до бесконечности – Вселенная приблизилась к нулевой точке, в которой спонтанно возникла когда-то. Он ощутил, как вшитые в одиннадцать измерений универсум-генераторы собрали эту энергию прежде, чем она успела рассеяться, и заставили работать. То была волна, порыв мощи и страсти, похожий на воспоминание об оргазме, затерянное далеко-далеко где-то в цепочке воспоминаний среди дней Соломона Гурски. Свет становится силой, сила – воспоминанием, воспоминание – плотью. Заархивированные воспоминания Юа, история каждой частицы в былой Вселенной, вплетаются в плотную ткань бытия, осуществляются. Умные супернити скатывают одиннадцатимерное пространство в шарики, точно священные скарабеи свои навозные катышки. Пространство, время, масса, энергия – все разворачивается, умирая в квантовом хаосе. Вселенная вновь рождается на первозданном свету.

Соломону Гурски, ожидавшему в тиховремени, где каждый вздох длился эру, показалось, будто Вселенной кто-то повелел возникнуть – и она мгновенно повиновалась. Краткая яркая вспышка – и в поле его зрения появились галактики, звездные скопления, солнца, вполне сформированные, живые. Личности уже покидали пчелиные соты Юа, чтобы занять свои места во времени, воплотиться. Но возродилась не Вселенная, а много вселенных. Вновь воскресшие вовсе не были обязаны слепо повторить свои прежние жизни. Каждое решение и поступок, отклонявшиеся от первоначального хода событий, расщепляли Вселенную на параллельные миры. Сол и Ления не ошиблись, говоря о том, что больше не встретятся. Сол вошел в новый Поливерсум на тысячу лет раньше Лении; Вселенная, которую он надеялся создать, никогда не пересечется с ее миром.

Старшие цивилизации уже расслоили Поливерсум, превратив его в тысячелистник альтернатив. Пока первые люди падали в прошлое планеты Земля, Сол тщательно проследил путь своей цепочки событий сквозь кутерьму вероятностей. Звезды соединялись в знакомые созвездия, напоминая Солу, что до его появления остается всего несколько сотен тысячелетий. Он спускался по пространственным матрицам, на каждом уровне неуклонно приближаясь к темпоральному потоку своей конкретной Вселенной.

Соломон Гурски завис над вращающейся планетой. Расцветали и угасали цивилизации, расширялись и рушились империи. Все больше открытий: новые технологии, новые континенты, новые народы. И все это время – альтернативные Земли спадали с его личной Земли, точно оборванные листки календаря на ветру – мертвецы создавали новые вселенные, чтобы их заселить. Совсем близко. Счет пошел на секунды. Сол упал во время живых, Юа выдавила его наружу, точно каплю молока из набухшей груди.

Соломон Гурски падал. Иллюзии и добрые предчувствия сопровождали его возвращение к телесной жизни. Воображаемый свет; ангел, оставляя за собой след инверсии, пролетает над ночной стороной планеты, над темным океаном, держа курс к берегу, к горе, к долине, к огоньку костра среди кактусов, которые цветут лишь ночью. Тоска. Желание. Страх. Приобретение – и утрата. Божья сделка: чтобы сбылось твое заветное желание, ты должен всецело отказаться от себя. Даже от воспоминаний.

В лоскутном спальном мешке у костра в укромной долине, пропахшей цветами кактуса, человек по имени Соломон Гурски проснулся от внезапного холода. Была ночь. Было темно. Звезды пустыни описали уже половину своей дуги по небосклону. Обложенный камнями костер догорел, лишь трещали алые угольки. Ночные ароматы пьянили, как колдовское зелье. В воздухе тихо порхали мотыльки, разыскивая нектар.

Сол Гурски вдохнул свой мир полной грудью и ощущая его всеми пятью чувствами.

«Я живой, – подумал он. – Я здесь. Вновь».

В задних отделах его мозга горел протосвет. Воспоминания о Юа, о силе, похожей на всевластие. Воспоминания о жизни, тянувшейся дольше, чем существование ее родной Вселенной. Планеты, солнца, силуэты. Вспышки, миги. Слишком тяжкий и драгоценный груз, чтобы уместиться в узелке этого крохотного мозга. Слишком яркий – разве можно жить с памятью о том, как ты был богом? Он поблекнет – уже блекнет. Все, что нужно удержать – обязательно нужно, – деталь, которая отклонит эту Вселенную от предназначенного ей курса.

Он с ужасом осознал, что за ним наблюдает пара глаз. Элена сидела на самом краешке тени, которую отбрасывал костер, подтянув колени к подбородку, обхватив руками голени, глядя на него. У Сола было ощущение, что она уже давно не сводит с него глаз. И удивление, неловкость, испытываемые при мысли, что за тобой следят, угомонила его страсть и то, пока молодое, желание, которое Элена возбуждала в нем, и тающие воспоминания о древней, длившейся несколько вечностей любви.

«Дежа вю». Но в прошлый раз этого мига не было. Расхождения начались.

– Не спится? – спросила она.

– Очень странный сон приснился.

– Расскажи. – Их отношения были на той стадии, когда они выискивали в снах друг друга отблески своей любви.

– Мне приснилось, что наш мир погиб, – сказал Соломон Гурски. – Он погиб в лучах света, вроде тех, что исходят от кинопроектора. Эти лучи несли в себе образ мира и всех его составных частей. И мир был создан вновь, точно так же, как и раньше.

Стоило ему произнести эти слова, как они стали истиной. Теперь та жизнь была сном. А эта жизнь, это тело, эти воспоминания превратились в нечто осязаемое, надежное.

– Вроде машины Типлера, – отозвалась Элена. – Это его идея, что энергию, высвобожденную Большим Всхлипом, можно использовать для создания голографической копии всей Вселенной. Наверное, когда нанотехнология достаточно разовьется, можно будет выстроить Вселенную заново, точную копию, атом к атому.

У Сола засосало под ложечкой. Не может быть, чтобы она знала. Нет, она не должна узнать.

– Что толку еще раз сооружать то же самое?

– Угу. – Элена прижалась щекой к коленке. – Вопрос в другом – это наш первый приход в мир или мы уже много раз побывали здесь и каждый раз что-то было чуть-чуть по-другому? Это первая Вселенная – или нам это только кажется?

Сол Гурски поглядел на угли, а потом на звезды.

– Индейское племя «проколотых носов» верит, что мир погиб на третий день существования, а мы живем в сновидениях его второй ночи.

Воспоминания, гаснущие, точно летние метеоры высоко над его головой, сказали Солу, что он уже однажды произнес эти слова, в их будущем, после своей первой смерти. Теперь он произнес их в надежде, что это будущее не состоится. Каждое различие, каждая крохотная деталь отпихивали эту Вселенную от той, в которой ему суждено потерять Элену.

Полосатый кусочек тектопластика в форме буквы «V», кувыркаясь, вечно падал в сторону Девы.

Моргнув, он прогнал призрак, и тот поблек, как и все остальные. Они исчезали быстрее, чем он предполагал. Придется принять меры прямо сейчас, пока не растаяло самое главное воспоминание. Он выполз из спального мешка, подошел к лежащему на земле усталому велосипеду. Сняв с него фонарь, осмотрел зубчатки передачи.

– Что ты делаешь? – спросила Элена от костра. Их роман был совсем юн, но Сол помнил эту ее интонацию, нежно-вопросительную, по другой жизни.

– Смотрю на передачу. Что-то мне сегодня в ней не понравилось. Такое ощущение, будто что-то расшаталось.

– Ты раньше не говорил.

«Нет, – подумал Сол. – Я не знал. Еще не знал». Зубчатка переключателя ухмыльнулась ему в луче фонарика.

– Мы их здорово заездили. Я читал в одном веложурнале, что от этого бывает усталость металла. Колесико разламывается – и привет!

– На новеньких велосипедах за две тысячи баксов?

– На новеньких велосипедах за две тысячи баксов.

– И как ты собираешься это уладить в час ночи посреди пустыни Сонора?

Опять эта интонация «дуй-дуй отсюда». Еще секундочку, Элена. Еще одна мелочь, и все будет в порядке.

– Ну, что-то в ней чувствовалось не то. Я не хочу лезть в горы, пока не проверю ее в мастерской. Если там наверху передача полетит?

– И что же ты предлагаешь, перестраховщик ты мой?

– Мне не хотелось бы завтра подниматься на гору.

– Ну хорошо. Ладно. Идет.

– Может, двинем на запад, к побережью. Сейчас сезон китов. Я всегда мечтал их увидеть. И рыбные блюда там очень вкусные. И есть одна кантина, где готовят пятьдесят разных кушаний из игуаны.

– Киты… Игуаны. Отлично. Все, что пожелаешь. А теперь, раз уж ты совсем проснулся, шевели задницей, Сол Гурски! Дуй сюда, мигом!

Она встала, и Сол увидел и почуял, что именно она скрывала, сидя в такой позе. На ней не было ничего, кроме обрезанной над пупком майки с буковками МТБ. Спасена, подумал он, схватил ее в охапку и со смехом и визгом повалил на надувной матрас. Не успев додумать мысль о спасении, он забыл ее, забыл всех Элен, которых теперь не будет: заговорщицу, остриженную под ноль партизанку, четверорукую космическую ангелицу. Забыл напрочь. Звезды описывали предписанные им дуги. Мотыльки и летучие мыши кактусовых зарослей парили в сладком темном воздухе, и в глазах зверей, которые охотились на эту порхающую мелочь, сверкали отблески костра.

На рассвете, когда цветы кактуса закрылись, Сол и Элена все еще смеялись и потирали бока, а также прочие утомленные части тела. Они съели завтрак и свернули свои скромные пожитки. Выбравшись из-за отрога горы, солнце застало их уже в седле. В пути. Они поехали по западному шоссе, оставив в стороне горы и спрятанный за ними поселок Реденсьон с его грузом воскрешенного горя. Они ехали по длинному шоссе, ведущему к самому; океану. Было солнечное бесконечно-безоблачное утро понедельника.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю