Текст книги "Хозяйка замка Ёдо"
Автор книги: Ясуси Иноуэ
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Простолюдинам, ещё накануне занявшим места на обочинах, все участники процессии в невообразимо роскошных нарядах казались богами, сошедшими с небес; сполохи доспехов и парчовое великолепие церемониальных одежд слепили глаза.
Наконец все гости и сопровождающие разместились в Дзюракудаи. Торжественные церемонии начались в полдень с шумного пира, продолжились вечером выступлением искусных музыкантов, усладивших слух собрания игрой на струнных и духовых инструментах. Тятя в соответствии с распоряжением смотрителей Дзюракудаи явилась к главным воротам поклониться императору, а затем вернулась в свою резиденцию и провела день, как всегда, в одиночестве и смутном беспокойстве. Во дворцах и павильонах Дзюракудаи на сей раз присутствовало вдвое, а то и втрое больше народу, чем обычно, однако в пределах крепостных стен царила гнетущая тишина. Вечером Тятя вышла в сад, залитый голубоватым прозрачным светом луны. Всё вокруг дышало покоем, странным в такую ночь, когда в недрах главного дворца разворачивалось невиданное по своей торжественности действо. «Если бы дядюшка Нобунага не нашёл смерть в Хоннодзи, сегодня первым распорядителем церемонии был бы он, а не Хидэёси», – думала девушка и гадала, чему обязан своим успехом человек, который, одержав верх над кланами Асаи, Ода и Сибата, достиг невероятных высот могущества и удостоился чести принимать у себя самого Небесного государя, – собственному уму, милости судьбы или же случайной удаче?
Шагая в лунном свете по вишнёвому саду, Тятя впервые за долгое время снова размышляла об отце, о матери, о своём дяде Нобунаге и отчиме Кацуиэ. И удивлялась, вспоминая о том, что на их лицах она всегда видела тень грядущих несчастий.
Второй день предполагалось посвятить поэтическому состязанию, однако в протокол были внесены изменения: пребывание императора в Дзюракудаи продлили, состязание перенесли на третий день, так что с полудня до глубокой ночи во дворце по-прежнему гремели барабаны и свистели флейты. Отзвуки шумного пира на сей раз долетали и до уединённых покоев Тяти. В тот день Хидэёси преподнёс императору в дар земли в Киото стоимостью в пять тысяч пятьсот тридцать серебряных монет. Отец Небесного государя, бывший император, удалившийся на покой, и его семья получили от кампаку рисовые поля на восемьсот коку, а наследный принц, придворные вельможи высших рангов и верховные жрецы – угодья в Такадзиме провинции Оми на восемь тысяч коку. Перед лицом присутствовавших на пиру самураев из войск Иэясу Токугавы и Тосииэ Маэды Хидэёси поклялся, что его клан никогда не восстанет против августейшей воли и что слово это держать будут и дети его, и внуки, а все вассальные даймё дали такой же обет верности императору письменно, скрепив его своими печатями.
На третий день небо с утра затянулось облаками, заморосил дождик, но столь меланхолическая погода как нельзя лучше подходила для поэтического состязания.
Император сложил такие строки, озаглавив их «Песнь во славу сосны»:
О день свершений!
Отныне клятва в верности
Станет подобна
Кроне сосны могучей
В холод и зной неизменной…
Хидэёси ответил стихотворением под названием «Новая песнь во славу сосны, сочинённая весенним днём в Дзюракудаи»:
Иэясу под тем же названием начертал:
Все девяносто семь участников состязания прочли свои стихотворения, однако, за несколькими исключениями, собравшимся там воинам похвастаться было нечем – поэтическими талантами они не блистали, а сочинителями большинства песен, судя по всему, были вовсе не те особы, что их декламировали.
За состязанием последовал пир, который продолжался до глубокой ночи.
На следующий день в честь императора выступали танцоры, исполнившие Пляску десяти тысяч лет, Пляску вечного счастья, Пляску великого мира и прочие ритуальные танцы, взывавшие к милости богов. Устроенные после этого пиры не были омрачены дурными происшествиями, и наконец в восемнадцатый день четвёртой луны императорская колесница снова миновала врата Дзюракудаи. На сей раз во главе процессии несли два десятка лакированных ларцов, инкрустированных серебром и золотом, с позолоченными замочками, с хризантемовыми гербами [69]69
Шестнадцатилепестковая хризантема – герб японского императорского дома.
[Закрыть], – в ларцах лежали дары, преподнесённые Хидэёси Небесному государю.
На протяжении всего пребывания императора в Дзюракудаи погода стояла отменная, однако на следующий же день после его отъезда ещё до полудня разразилась гроза, будто только того и ждала.
На закате Тятя сидела в гостиной и смотрела, как тяжёлые капли колотят по земле, по лужам, по ветвям. Она пребывала во власти смутной тревоги, поскольку теперь, когда визит императора закончился, в любой момент к ней мог пожаловать Хидэёси. Она давно приняла решение покориться участи, которая уже постигла Омаа и Тасуко, но теперь, на пороге ответственного события, мысль о том, что ей придётся разделить ложе с мужчиной, по чьей вине погибла вся её семья, была невыносима. Глядя на дождь, девушка вспомнила совет Удзисато: родить ребёнка и построить замок. Лишь это помогло ей немножко успокоиться.
Дождь поливал всю ночь, не утих и наутро. Внутренний садик напротив Тятиной опочивальни превратился в пруд, во внешнем саду у её парадных покоев вода кипела и бурлила, словно на речных порогах. Разгулявшийся ветер наломал вишнёвых веток, разбросал их повсюду…
После полудня ветер слегка угомонился, дождь поумерил своё неистовство, а с наступлением сумерек и вовсе прекратился. Тятя, сидя в гостиной у раздвинутых сёдзи, смотрела на разорённый сад. Подняв голову к небу, девушка увидела облака, стремительно летевшие вереницей на закат, и в тот же миг услышала суетливые шаги прислужниц во внутренних покоях. Она даже не успела задаться вопросом, кто бы это мог явиться к ней с визитом в столь поздний час, – одна из свитских дам уже отодвинула фусума, заглянула в гостиную и объявила о приходе его высокопревосходительства кампаку.
Тятя знала, что это неизбежно, и всё же столь внезапное появление Хидэёси стало для неё полной неожиданностью. Она не успела к нему подготовиться. Ей ничего не оставалось, как выйти на энгаву и следить за приближением смутно проступавшего в сумерках маленького силуэта – Хидэёси направлялся к её гостиной. Тятя опустилась на колени и низко поклонилась, почти коснувшись лбом дощатого настила. Она видела ноги Хидэёси, замедлившего шаг и остановившегося напротив неё.
– Ну, как вы тут поживаете? – осведомился он. – Надеюсь, буря не напугала вас? – И стремительно вошёл в гостиную.
Две дамы из окружения Тяти поспешно положили для него дзабутон на самое почётное место и так же поспешно удалились.
Тятя ещё какое-то время оставалась на энгаве, неподвижная, застывшая в поклоне, и подняться решилась, лишь когда Хидэёси окликнул её по имени. Девушка вернулась в гостиную, села слева от кампаку и ещё раз поклонилась ему со словами:
– Примите мои поздравления по случаю чести, каковую оказал вам его величество император, удостоив Дзюракудаи своим визитом. Я была счастлива узнать, что все надлежащие церемонии прошли согласно этикету.
– Ты видела процессию? – спросил Хидэёси привычным Тяте тоном – так, будто обращался к ребёнку.
– Я выходила к воротам, дабы встретить высочайших гостей.
– И как тебе всё это понравилось?
– Это было восхитительно.
– А лицо разглядела?
Тятя вздрогнула и от удивления даже вскинула на Хидэёси глаза, с ужасом подумав, о чьём «лице» он ведёт речь. Кампаку между тем продолжал:
– Меня до того вымотали все эти приготовления к торжественной встрече, что я бы, честно говоря, предпочёл, чтобы ты меня в тот день не рассматривала! – И он непринуждённо расхохотался.
Стало быть, он о своём лице спрашивал, а не о богоподобном лике Небесного государя!
– Ну а пляски тебя порадовали?
– Мне не довелось их увидеть.
– Это ещё почему?
– Я не получила приказа явиться на празднество.
– Приказа не получила?.. Ай-ай… – Хидэёси озадаченно нахмурился. – Гмм… Нуда ладно, там и смотреть-то не на что было, тебе бы всё равно не понравилось, – утешил он девушку и погрузился в задумчивое молчание.
Это была их пятая встреча, но всего лишь первый разговор наедине. В свои пятьдесят два Хидэёси выглядел моложаво, совсем даже по-мальчишески, вопреки сети мелких морщинок, изрезавших обожжённое солнцем лицо. Возможно, на его облике сказывались уцелевшие каким-то образом в нём ребяческая удаль и самодовольство, которые и заставили стареющего мужчину спросить без малейшего стеснения у юной девушки, разглядела ли она его – его, а не кого-нибудь! – во время торжественного въезда в Дзюракудаи самого императора.
Сидя в полной тишине напротив самого могущественного человека в Японии, Тятя чувствовала себя неуютно и, не выдержав наконец, уже подняла было голову, чтобы задать ему какой-нибудь вопрос – всё равно какой, лишь бы нарушить молчание, – но растерялась, обнаружив, что выражение лица кампаку совершенно изменилось, от былой беспечности не осталось и следа: устремив невидящий взор в одну точку, расположенную где-то в глубине сада, Хидэёси, казалось, был всецело поглощён размышлениями о делах государственного значения.
Наконец он прервал медитацию и крикнул:
– Эй, кто-нибудь!
Тятя тотчас хлопнула в ладоши, призывая служанку. Та не заставила себя ждать, и Хидэёси велел ей сбегать за вассалом, который, сопроводив его к Тятиной резиденции, оставался в саду.
Самурай лет сорока незамедлительно поднялся на энгаву.
– Я распорядился адресовать сопроводительное письмо к посвящённому его величеству стихотворению господам Кикутэю и Кансюдзи, служащим при дворе, – сказал ему Хидэёси, – однако извольте добавить ещё имя господина Накаямы.
Уточнение, судя по всему, было важным, и кампаку два раза повторил приказ, прежде чем отослать самурая. Затем он вновь обрёл беспечный вид.
– «В тот день долгожданный небо само просияло от счастья, императорский лик созерцая»… э-э… как там дальше? А, ну да: «Теперь же, несчастное, слёзы роняет в дождливом саду». Что скажешь? Недурно, правда? Ты разбираешься в поэзии, Тятя?
– «В дождливом саду» – как-то странно звучит, – осмелилась заметить девушка.
– Ну, тогда «в саду, затопленном дождём».
– Или «в саду опустевшем».
– Гмм… Пожалуй… Да, ты права: «Теперь же, несчастное, слёзы роняет в саду опустевшем». – Хидэёси посмотрел на Тятю с удивлением. – Именно так! Но веди красивое стихотворение, а? Ещё накануне визита императора шли дожди, в день его прибытия небо прояснилось, а не успел он уехать, снова грянула гроза!
– Вы только что сложили эти строки?
– Только что? Вообще-то нет.
– Значит, вчера?
– Вчера? Гмм… А пожалуй, что и вчера… – пробормотал Хидэёси и опять весело расхохотался. – Точно, надо было сочинить это именно вчера! – В следующее мгновение он внезапно посерьёзнел. – Вели позвать кого-нибудь.
На сей раз явился другой самурай.
– Прикажи каллиграфу изменить дату под стихотворением, которое я хочу послать ко двору: вместо девятнадцатого дня четвёртой луны пусть поставит двадцатый. Всё ясно?
Как только самурай удалился, Хидэёси опять растерял всю свою серьёзность и непринуждённо осведомился:
– Ну, Тятя, где тебе больше нравится, в Адзути или здесь? – Судя по тону и выражению лица, посторонние мысли уже не отвлекали его от беседы с девушкой.
– Я предпочитаю Адзути, – честно ответила Тятя.
– Адзути?! Какая неприятность! Да ты просто ещё не знаешь, до чего хорош Дзюракудаи. Тут есть всё, чтобы обеспечить тебе благостное времяпрепровождение: роскошно украшенные покои, толпа прислужниц, бросающихся исполнять любое твоё желание, всякие игрища и забавы… – Хидэёси усмехнулся. – Короче, предпочитай себе Адзути сколько влезет, я всё равно тебя туда не отпущу!
Последние слова прозвучали как приказ. Неожиданно выражение лица Хидэёси снова изменилось, он посуровел и поднялся на ноги.
– Я пришёл сюда в надежде приятно провести с тобой время, однако некое дело первейшей важности не даёт мне покоя. Распоряжения, конечно, будут выполнены, но надо бы мне самому этим заняться…
«Должно быть, – подумала Тятя, – тревожится о письме, насчёт которого говорил с вассалами, и о поправках в стихотворении».
После его ухода девушка почувствовала опустошение и вместе с тем облегчение оттого, что скорбное событие удалось отодвинуть ненадолго во времени. Но в тот же вечер, в час Птицы [70]70
Час Птицы– время с 18.00 до 20.00.
[Закрыть], за ней явилась пожилая придворная дама.
– Госпожу просят принять приглашение, каковое поможет ей развеять скуку. – На бесстрастном, похожем на маску Но лице старухи живыми казались только губы.
– Идёмте, – сказала Тятя, бледная, но готовая к встрече с самым могущественным человеком Японии, который совсем недавно сидел рядом с ней в гостиной и никак не мог отрешиться от государственных забот. Она твёрдо вознамерилась родить от него ребёнка и добиться дозволения на строительство замка.
Старуха взяла её за руку своей иссохшей узловатой лапкой, к ним безмолвно присоединились две прислужницы, и они все вместе покинули резиденцию. Прозрачный лунный свет ласкал измученный грозою сад, в небе продолжали свой стремительный бег на запад облака; прикосновение лёгкого ветра к коже было неприятно тёплым и влажным…
Тятя вышла из покоев Хидэёси на рассвете и пустилась в обратный путь к своей резиденции мимо многочисленных жилых павильонов, которые занимали незнакомые ей вельможи и воины. Старуха семенила впереди, указывая дорогу, позади мелкими шажками ступали две прислужницы.
Старуха часто останавливалась и, повелительно оглядываясь назад, безмолвно требовала того же и от Тяти, словно хотела таким образом избавить её от лишнего напряжения и усталости после бурной ночи. Тятя уже возненавидела старую каргу, такую предупредительную, такую услужливую, и, замедляя шаг, всякий раз испытывала от этого чудовищное унижение, на смену которому тотчас приходила необоримая ярость.
– Госпоже не холодно? – спросила старуха.
– Нет, – сердито буркнула Тятя.
Занималась заря, в воздухе пока ещё веяло прохладой, но весна уже сдавала позиции, готовилась удариться в бегство перед рано заявившим о себе в том году летом.
Солнце встало над горизонтом, а Дзюракудаи ещё спал, в его крепостных стенах царило сонное молчание, в садах и дворах не было ни единой живой души.
Три женщины покинули Тятю у входа в её покои – их заменили другие прислужницы, которые и препроводили свою госпожу в опочивальню, где уже была приготовлена постель. Княжну снова накрыла волна унижения. Она велела прислужницам раздвинуть сёдзи, затем отослала обеих и в одиночестве долго сидела на футоне, глядя в сад на маленькие кустики жёлтых роз у самой энгавы. Яркие цветы слепили осоловевшие глаза, Тятя была изнурена до предела, но боялась, что если она ляжет, то опять испытает приступ унижения.
И всё же сон её сморил, она проспала до полудня, а проснувшись, обнаружила у изголовья два лакированных подноса со сладостями, присланными Хидэёси.
В течение пяти дней Тяте доставили от него ещё много подарков, но никаких других вестей не поступало. И вот, когда чувство стыда стало потихоньку отпускать её, она снова получила приглашение навестить кампаку. На сей раз её отвели в роскошные покои у подножия тэнсю, и там, сидя рядом с его высокопревосходительством на чудном заморском кресле, инкрустированном перламутром, в окружении многочисленных придворных дам, ей довелось поприсутствовать на удивительном представлении: варвары из западных земель, люди с необычным цветом глаз и волос, совсем не похожие на сынов Ямато, развлекали их плясками и прочими диковинными умениями. Тятя смотрела на ловкачей, танцевавших, удерживая на голове и в руках сосуды с водой, из которых не упало ни одной капли, видела жонглёров, акробатов и фокусников. Иноземные затейники один за другим выходили показать своё мастерство, и, как только Хидэёси замечал, что Тятя проявляет к кому-то из них интерес, он отдавал приказ продолжать представление как можно дольше, а когда девушка отводила глаза, тотчас прогонял актёра.
В тот вечер Тятя впервые попробовала виноградное вино – рубиновую жидкость, которую подали ей в хрустальном бокале. Она пригубила напиток – её рот наполнился терпкой горьковатой сладостью; выпила два бокала – и захмелела в мгновение ока. Успев заметить, что Хидэёси уже нет в зале, девушка с некоторым облегчением позволила двум прислужницам проводить её, слегка пошатывавшуюся, в опочивальню, но когда она вошла туда, хмель тотчас испарился – Хидэёси поджидал её на футоне.
Потом Тятя долго не смыкала глаз, прислушиваясь к шороху дождя, который деликатно постукивал по навесу. Дождь начался в полночь. Княжна говорила себе: ничто не мешает ей убить Хидэёси прямо сейчас, это ведь так легко сделать. Самый могущественный человек в Японии мирно спит рядом с ней, обратив стареющее лицо к потолку… Она подумала о тайничке, в котором спрятала свой кинжал, и эта мысль удивительным образом принесла успокоение.
Её отец, её дед, её старший брат… сколько ещё родственников, дальних и близких, погибли по вине этого мужчины, увидев перед смертью свой замок в огне? А матушка? А отчим? А Моримаса Сакума, гордый молодой воин? Все они сложили головы из-за него. Нахлынули детские воспоминания – о безутешном горе, охватившем матушку, когда ей принесли весть о том, что Хидэёси поймал её сына, маленького Мандзюмару, и велел «изрубить его в куски»…
Да, Хидэёси в ответе за смерть всех тех, кто был дорог её сердцу, и если она захочет отомстить, теперь это не составит труда. Как странно думать о том, что человек, которого с детства надо было бояться и ненавидеть, теперь находится в её власти, отдан ей на милость!
Наконец Тятя задремала и проснулась с рассветом. Уверенность в том, что у неё есть неотъемлемое право распоряжаться жизнью и смертью Хидэёси, заглушила чувство стыда, позволила забыть об унижении, которому подверглось её тело, и помогла спокойно заснуть в одной постели со старым властелином.
Спустя некоторое время, на тринадцатый день пятой луны, в придворном святилище Хидэёси были устроены; ритуальные пляски-кагура [71]71
Кагура – обряд, призванный умилостивить богов, исполняется храмовыми девами-мико на площадках перед синтоистскими святилищами под аккомпанемент флейт-фуэ и барабанов.
[Закрыть]. Месяцем раньше, по случаю своего визита в Дзюракудаи, Небесный государь пожаловал высший придворный ранг Госпоже из Северных покоев [72]72
Госпожа из Северных покоев (Кита-но-мандокоро) – почтительное обозначение главной официальной супруги императора или вельможи, занимающего высшую государственную должность, в том числе кампаку. Кита-но-мандокоро и её свите по традиции отводилось всё северное крыло дворца высокопоставленного супруга – отсюда и титул.
[Закрыть], официальной супруге Хидэёси, и празднество было дано в его, императора, честь.
Пересуды об этом восхитительном зрелище не утихали в Дзюракудаи несколько дней, именно тогда Тятя впервые услышала о жене Хидэёси. Госпожа из Северных покоев жила в Осакском замке, поэтому встретиться им пока не довелось, больше того – Тятя даже не знала до сих пор о её существовании. Странно было слышать все эти разговоры в кулуарах дворца о плясках-кагура, которые какая-то Госпожа из Северных покоев устроила, чтобы отблагодарить императора за проявленную благосклонность, но ещё удивительнее было то, что её, Тятю, держали в неведении о присутствии в окружении Хидэёси женщины, обладающей столь огромной властью и столь высоким рангом.
На следующий день после церемонии в святилище княжна собралась нанести визит даме Кёгоку, в чьей резиденции она ещё не бывала, к тому же ответного визита требовали правила приличия – ведь Тасуко уже навещала свою кузину сразу после её переезда в Дзюракудаи. Тятя недолго думая отправила прислужницу с посланием к даме Кёгоку и получила неожиданный ответ: Тасуко намекала, что, поскольку Госпожа из Северных покоев ещё несколько дней пробудет в Дзюракудаи, их встречу лучше отложить. Тяте это показалось странным. Что ж это за важная птица, если в её присутствии одна кузина даже не может нанести визит вежливости другой?
В тот же день Тятя получила приглашение от Госпожи из Северных покоев. Не зная, как надлежит себя вести в такой чрезвычайной ситуации, она спешно отправила Тасуко ещё одно послание, в котором испросила совета.
В конце концов она сменила кимоно, принарядившись так, как велела Тасуко, и в сопровождении свиты отправилась к приватному павильону Хидэёси, где её ждала Госпожа из Северных покоев. Тятя заняла место в глубине зала, в ряду придворных дам, затем, по знаку супруги его высокопревосходительства кампаку, приблизилась. Почтительно поклонившись, она подняла голову и увидела перед собой женщину лет сорока с суровым лицом и ледяным взглядом.
– А ты хороша собой, Тятя. Сколько тебе лет?
– Двадцать два года, моя госпожа. – Тятя и не подумала потупить взор – она уже чувствовала нараставшую в душе неприязнь к этой женщине. Никто и никогда не обращался с ней, княжной Асаи, столь пренебрежительно и высокомерно. Даже когда она была совсем маленькой, дамы из окружения О-Ити, её матушки, непрестанно выражали ей своё глубочайшее почтение. Да, с тех пор прошло много лет, после падения замка Одани она жила как пленница, но ни перед кем ещё не склоняла голову первой!
– Сейчас ты, должно быть, чувствуешь себя не слишком уютно, но потерпи чуть-чуть – всё наладится, – сказала Госпожа из Северных покоев и кивнула одной из придворных дам, которая тотчас поднесла Тяте дары: богатый церемониальный наряд из нескольких кимоно и дивной красоты черепаховый гребень.
Тятя поблагодарила Госпожу из Северных покоев с надлежащей учтивостью, но голову склонила ровно под тёщуглом, какого требовал этикет, – не ниже. Она знала, что жена Хидэёси сделала лишь то, что предписывали правила приличия, – никакого проявления симпатии в этом не было. Кроме того, горделиво выпрямиться и расправить плечи дочь Нагамасы Асаи и племянницу Нобунаги Оды заставило сознание своего высокородства. И наконец, она не видела в положении официальной супруги Хидэёси ни малейшего превосходства по отношению к собственному положению наложницы и не испытывала никакой ревности к этой женщине. Если бы она любила Хидэёси – тогда да, наверняка признала бы в Госпоже из Северных покоев соперницу. Но в ту пору Тятя ещё не питала к своему господину и повелителю тёплых чувств. Она думала только о том, что её хотят унизить. Какая разница, кто перед ней – хоть законная, хоть незаконная жена единовластного правителя островов, – ей-то, Тяте, что за дело? Не будет она гнуть спину! Да кто такая эта женщина по своей сути, если не простолюдинка, худородная выскочка из какой-то глухой провинции? От едва сдерживаемой ярости у Тяти задрожали руки. Не опуская головы, она испросила у Госпожи из Северных покоев дозволения удалиться. Просьба прозвучала почтительно, однако, уходя, Тятя даже не поклонилась.
Со своими чувствами к Хидэёси она худо-бедно разобралась, убедив себя в том, что может убить его, когда ей заблагорассудится, но ненависть к его жене ещё не нашла выхода, и от этого визита у Тяти остался горький привкус.
