Текст книги "Двойники"
Автор книги: Ярослав Веров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]
Главмаг Алферий (хмуро обводит взглядом собравшихся, те притихают): Коллеги, поздравляю. Это, конечно, еще не ПБ, но уже решительный шаг в нужном направлении. Не обольщайтесь, коллеги. Вы не на именинах. Предстоит серьезная работа. Чем дальше заходит процесс трансмутации, тем сильнее сопротивление материи. И сопротивление это не обязательно будет простым и очевидным. Могут возникать непредсказуемые эффекты спонтанного упорядочения коллоида. В том числе высокоорганизованного органического коллоида – человека. Не только аберрации поведения. Возможны и другие случаи. Я приведу один такой из собственной практики. Мы завершали проект по философскому камню, иными словами, по неорганической трансмутации элементов. На фоне современных задач – дело частного порядка. Но как оказалось, не совсем частного. Не одни только химические элементы реагировали на камень, но и сложные структуры – животные и люди. Итог: трое магов конклава ума лишились, и их сожгли инквизиторы. Двое повесились – эффект мнимой совести. Мой лучший ученик Петрагонатус оказался предателем. На самом деле, никаким тайным злодеем он не был и быть не мог. Он был умным и верным специалистом. Но произошло спонтанное упорядочение структуры. Отсюда изменения причинности в прошлом, отсюда результат в настоящем. Впрочем, о хроноэффектах мы с вами немало говорили и необходимые меры обсуждали. Итак, призываю – следите за событиями, но особо отслеживайте признаки спонтанного упорядочения на уровне человеческих мотиваций и поступков. Архипелой, что там у нас по энергетике?
Голос из зала: А что стало с Петрагонатусом?
Главмаг Алферий: Я остановил его сердце.
Заммаг Архипелой: С энергетикой всё в порядке. Хм. Реакторный зал изолирован от посторонних. Я даже не побоялся и уже на данной ранней стадии трансмутации очертил его Двойной Пентаграммой, на свою ответственность. Думаю, материя потерпит. Забор энергии осуществляется напрямую, минуя стандартные материальные носители. Использую уже трансмутированный субстрат. Расход энергии – почти норма.
Главмаг Алферий: Что означает слово «почти», Архипелой?
Заммаг Архипелой: Небольшое превышение расчетной мощности, порядка трех процентов. Мы это анализируем.
Главмаг Алферий: Некогда анализировать. Времени осталось – принять решение. Докладывай о результатах анализа, что у вас там есть, и примем решение. Времени, повторяю, нет. И зря ты, Архипелой, с Пентаграммой балуешься. Я бы на твоем месте поостерегся. Не для твоего ума эта игрушка. Мы два тысячелетия над ней корпели, и то не злоупотребляем. Ты отвечаешь на знаковом уровне за реакторный зал, а Пентаграмма отвечает за тебя на материальном уровне. Докладывай, давай.
Заммаг Архипелой: Анализ показывает… (Пауза.)
Маглаб Петрониус: Позвольте мне, коллеги. В расчеты закладывалось два процента отклонения от естественного хода реакции. В расчет принимались лишь спонтанные процессы сопротивления материи, о которых и говорил Главмаг. Но надобно принять в расчет, что в уравнении энергетического баланса реакция, известная как «холодный ядерный мнемосинтез», записана в символах неорганического субстрата, а вот сама трансмутация, она главным образом идет на уровне органического коллоида. Отсюда, я вполне допускаю, может проистечь наш искомый один процент.
Учмаг: У вас есть соответствующие расчеты?
Маглаб Петрониус: Я тут набросал кое-что. Выходит, что в тензоре пространственной структуры органического вихря возможен нелинейный эффект третьего порядка малости. Мы в лаборатории промоделировали на «супереэске» – да, есть один процент.
Главмаг Алферий: Уравнения, говоришь? И что твое уравнение нам советует, какое решение принять?
Главмаг Алферий: Ясно. Итак, решение.
Маглаб Петрониус: Думаю, пока можно пренебречь потерями энергии, учитывая их малую величину.
Заммаг Архипелой: Я со своей стороны готов обеспечить надлежащий контроль.
Главмаг Алферий: Обеспечивай. А Пентаграмму – сотри.
Заммаг Архипелой: Да как же ее сотрешь-то?
Главмаг Алферий: Кáком. Или ты ее или она тебя. Ну что ж, коллеги. Полагаю, вопрос ясен.
Заммаг Архипелой: Батюшка Алферий, не погуби!
Главмаг Алферий: Думаю, что на этом можно завершить. Учмаг, формулируйте.
Учмаг: Согласно утвержденному регламенту и поступившему предложению, объявляю заседание Магистериум Максимус закрытым. Напоминаю, что следующее заседание, согласно графику, завтра в восемнадцать ноль-ноль.
Конец стенограммы.
Конференц-зал опустел. И только возле стола президиума застыла грузная фигура Архипелоя Вангелыча. Вангелыч тихонько скулил.
В коридоре Алферий Харрон негромко окликнул другого своего холопа, профессора Менелая Куртовича Неддала:
– Менелай, разузнай-ка у своего математика, как его?
– Зонова?
– Да. С каких пор он водится с Голубцовым из отдельной лаборатории?
– Понял, батюшка. Непременно поговорю.
Глава вторая
Данила проснулся от тошнотворного запаха, бьющего прямо в лицо, – сложный букет перегара, табачной вони и чеснока.
– Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос! – У дивана стоял Тимофей и вполголоса подряд цитировал: – Вставайте, граф! Рассвет уже полощется…
Увидев, что Данила проснулся, прервал цитату:
– Ну, как это называется?
Данила сел, отбросил плед, потянулся, отдышался:
– Ты о чем? – зевнул.
Горкин негодующе подошел к «своему» столу.
– Вот! Вот! Почему не в сейфе? Небось, еще и включал? – В голосе зародилась дрожь негодования.
– Да. Он работает нормально.
– Ты? Починил? – Горкин казался растерянным. – Работает?
Он сел на стул и нервными движениями принялся набивать трубку.
– Данила, ему нельзя, чтобы другие его… Нельзя, никак нельзя. Он же уже почти разумный, он…
– Да ты о чем? Искусственного интеллекта достиг?
– Ну… Не то, не то. Это как ассоциативное воображение. Одна картинка на другую наплывает, и рождается новая, выплывает. Нет, не так. Понимаешь, с ним надо бережно, чтобы никакую гадость не внести. Он очень ранимый.
– Куда внести, в коллоид?
– Что? Химия? Нет же, коллоид – это только носитель. А он там, в ассоциативных образах.
– Ну-у… – И Данила вышел по малой нужде.
Вернувшись, подошел к умывальнику и принялся умываться. Тимофей уже включил свое детище – оно вправду работало – и воодушевленно негодовал:
– Я чего вообще зашел. Новостей много. Зоныч наш чуть жизни не лишился. Вообрази, идет человек мирно к метро, правил не нарушает, и вдруг на него совершенно нагло, прицельно – машина. Он на тротуар, а она по касательной и ну преследовать!
– Иди сюда, на спину полей.
– А сейчас его шеф к себе потребовал – мы на лестнице встретились, он и так как бледный лист трясется… – Тимофей взял кружку и принялся поливать.
– Ага. Что за машина?
– Машина-лимузин. Черный зис, членовоз.
– У Веткина был такой, он и сейчас на ходу, в гараже стоит.
– Ага, а в подвале туман белый. Фрузилла заблудился.
– Тьфу ты, в глаз попало.
Данила стал обтираться большим вафельным полотенцем.
– Дела, говоришь?
– Еще те, – подтвердил Тимофей. – На входе новый приказ висит…
– Про форточки?
– Зачем? Про силовую фазу. Отныне ее не будет. Мерзавцы, представляешь, эксперимент века у них сверхсекретный. Ведь бардак же творится, а у них это «некоторые побочные эффекты экспериментальной деятельности». Целую неделю такой жизни обещают.
– Так что там Фрузилла? – Данила стоял у открытого холодильника и внимательно изучал содержимое, будто видел впервые.
– Разве только он? Весь отдел Сороки там накрыло и сантехников.
– Не горячись. По порядку – как накрыло, где накрыло, на каком основании, – Данила выудил две банки да четверть головы сыру, да лучку зеленого.
– А я и так по порядку. Туман мелкодисперсный, подвалы им как бы затоплены. Фрузилла, отчаянный мужик, бытовку пошел искать, за опохмелкой, нагло нырнул в туман. Вот и рассказывает – два часа бродил, бытовки не нашел. Говорит, думал всё, кранты, заблудился. Помирать собрался. Там, говорит, это просто. Внизу, говорит, всё не так. А потом, Данила, самое интересное произошло – он как в сон провалился. Он вроде как в лесу, а к нему из лесу такой лохматый, в джинсах, ведет цепочкой этих, сорокинцев, и Эдика, тот должен был из ночной сменяться. Поманил Зилыча эдак ласково. Ну они и вышли. Фрузилла щас у себя в механической, маты гнет. Как раз можешь его проведать. Эдика на «скорой» увезли. Он такое сказывал… Он же там всю ночь.
– И что ты по этому поводу думаешь?
– Вообще-то страшно.
– Ага. Ладно, пока замнем. А скажи мил человек, – Данила с сочным треском разгрыз луковицу, – зачем ты с утра чесноку нажрался?
– Ну, парень, ты меня удивляешь. Это же чесночная настойка! Первое дело, чтоб организм не гнил. Защита от продуктов гидролиза. Дело было так. Копали мы одно хуннское захоронение в монгольской Гоби. Места – сам знаешь: очаги чумы, очаги менингита. Воды нет, а если найдешь – дизентерию гарантирую. Ну вот. Нацедишь этой жижи – и что дальше? Таблетки военные – от них же печень в две недели распадается. На тетрациклине тоже долго не протянешь – кишечную микрофлору выбивает. Так мы что придумали. Спирт у нас был. Чесноку тоже – прорва. Пятьдесят грамм такой настоечки принял – и накачивайся вслед из бурдюка, только сразу, в один прием; чем больше влезет, тем лучше.
– Вот как спиваются таланты.
– И как опохмелка это верное дело…
Тимофей остановися. Сосредоточился на компьютере. По экрану плыли сюрреальные изображения. Они непредсказуемо меняли окраску и формы, росли, рассыпались как в калейдоскопе, выплывали одно из другого. Тимофей любовался. Но недолго.
– Послушай, Данила, всё же как-то страшновато всё это. Про этого лохматого фантома в джинсах уже весь институт знает, только о нем и говорят. Процесс контакта с ним в принципе один и тот же.
– Мне это уже ведомо. То есть, скажи мне друг, ты отдаешь себе отчет, что происходит совсем не то, конкретная чертовщина?
– Увы. Пойду я, разузнаю что и как.
– Нет, Тим, посиди. Есть разговор. Видишь ли, я, похоже, этой ночью побывал в очень странном мире…
– А я по ночам вообще превращаюсь в знаменитого табгачского хана Тоба Дао!
Табгачский хан Тоба Дао некогда был совершенно реальной исторической личностью. Во всяком случае, китайские летописи его до сих пор боятся.
Итак, табгачский хан Тоба Дао, согласно писаниям очевидцев, жил-был давным-давно, далеко на востоке, в великих северокитайских степях. И был он государем, даже более – императором могучей империи Тоба Вэй. Причем вступил на престол вполне законно, заняв место почившего от старости почтенного родителя, что в тех краях случалось нечасто. Говорят, что было это эдак в 423 году. Земля была тогда совсем другой, текли по ней молочные реки с сахарными берегами, в дремучих дубравах можно было встретить настоящего лешего, драконы водились. Но можно сказать, что и не было этого, драконов то есть.
Император сей оказался хлопцем приятным во всех отношениях. Начал он хорошо, крепко начал. Разбил в правильной последовательности всех северных, южных и восточных соседей, включая собственно и Китай тех времен, его южный остаток. После чего взялся за великого западного степного брата – империю хуннов. И одолел, естественно, ну – понятное дело.
Всю жизнь этот грозный вел вполне победоносные войны, обильно направо и налево проливал кровь как чужих, так и своих, но кончил плохо, поскольку вздумал вдруг заняться религиозным реформаторством. Чем-то ему буддизм не пришелся. Якобы буддистская идеология обращала закаленных воинов в пламенных аскетов и отшельников. А даосизм, тот, напротив, весьма способствовал поднятию боевого духа и всяческим подвигам богатырским. Друзья ему этого не простили. Начались неудачи, военные неуспехи, немотивированные стихийные бедствия. А тут поспели и плоды китаизации – переняли табгачи чуждые бюрократические структуры, то есть во множестве понабирали на службу китайцев. А как известно, один лукавый китаец-чиновник десятерых степных богатырей с ума свести может.
Китаец из гвардейцев и учинил переворот. Переворот не удался, всех, как положено, казнили. Наследник престола не выдержал позора и дабы сохранить лицо – самоубился. Китаец тот, из гвардейцев, испугался за себя и удавил хана. И всё. Хан умер – да здравствует хан. То есть император.
– Знаешь, Тим, я ночью видел чудный сон. Я был в удивительном мире. Словно какое-то существо впустило меня в свои воспоминания. Что-то у них стряслось, беда. Как он меня разыскал – не знаю. Как я понял его – и вовсе не ведаю. То, что у нас время, – у них пространство. Там чудесно, хорошо. Летишь эдак над прекрасными горами, то есть над далеким эхом, и видишь – всё исполнено исключительного смысла, всё прекрасно потому что осмысленно, осмысленное прекрасным. Вся их жизнь там – познание, всё у них – новое, то, чего еще не было, ничто не повторяется, и сами миры их творятся их же делами, соединяясь воедино. Что у них произошло – не знаю. Но только они стали исчезать оттуда вместе со своим миром.
– Красиво. Так и вижу. Хорошая драма могла бы выйти.
– А ночью проснулся, открыл глаза, лежу в темноте…
– В тиши полуночных мечтаний мне слышен голос роковой…
– Я подумал – а ведь у нас здесь то же самое. Скоро мы все исчезнем, растворимся. Так, знаешь, взбрело, да и всё.
– Да, Данила, тебя проняло. И ты в поэтику ударился. Я тоже грешным делом люблю эту поэзию разрушения. Когда всё вокруг трещит и меркнет, и люди превращаются в теней.
– Графоманище. А если не сон это был? А?
– А если не сон – то драпать надо. Да только куда дёр тот держать, мил друг? Ведь всё вокруг одно – природы увяданье, и смерть подстерегает нас… под каждым кустом, буквально.
– М-да. А позвоню-ка я Зонычу.
Данила покончил с остатками пищи и позвонил Никите. Выяснилось, что Никита у себя. Что он потрясен и встревожен. Что его, Никиту Зонова, талантливого ученого и прекрасного семьянина сегодня хотели уничтожить. Нет, состояние похмелья тут ни при чем. Ириша бальзамом излечила. Нет, не по сторонам зевал, не ворон пересчитывал, а переходил на зеленый свет. Вот именно, преследовал. На тротуаре. Да, оторвался. Черный зис. Стекла тонированные. Номер? Какой к такой матери номер, еле ноги унес. Да, покушение. Да, считаю. Да, по всем правилам. Сам ты мелкая сошка. Зачем шеф вызывал? Это не по телефону. Буду после обеда. Ждите. Сейчас? Да надо вот поработать, в бумагах разобраться.
А с шефом было так. Только вошел Никита в свою комнату, только отдышался, только собрался восстановить картину покушения в деталях, дабы поделиться с коллегами и тем унять стресс. Тут и вызвали его к шефу.
Менелай Куртович, когда вошел Зонов, глаз от бумаг не оторвал, лишь бросил вежливое:
– Присаживайтесь, кандидат. Одну минутку, я сейчас закончу.
Никита присел, хотел было и в самом деле подождать, но не вытерпел:
– А меня сегодня кто-то хотел переехать. Чудом уцелел.
Шеф оторвался от бумаг, остро глянул на Никиту.
– Ладно, – отбросил в сторону авторучку и захлопнул папку. – Никита, мне надо с вами серьезно поговорить. Ведь вы у меня трудитесь… э-э… ну не существенно. В научном проекте вы себя вполне зарекомендовали. Мы оценили ваш вклад. Но я знаю, что кроме этого вы разрабатываете интересный… э-э… топологический подход к описанию химических структур.
– Не совсем так, Менелай Куртович.
– Вот я и хотел бы попросить вас рассказать подробней, так сказать, ввести в курс, – сказал Менелай Куртович без всякого интереса.
– Это можно. Дело в том, что любой химический элемент таковым представляется нам лишь в силу стереотипа, привычки. Косность мышления. А на самом деле – не всё ли равно, каким значком обозначить вещь, лишь бы значок можно было в дальнейшем полезно использовать.
– В самом деле.
– А если использовать топологические формы? Тот же кислород считать не атомом с четырьмя пэ-электронами, а топологической поверхностью, причем абстрактной. Здесь важно что? – чтобы эти топологические поверхности хорошо стыковались друг с другом согласно известным закономерностям химического сродства элементов.
– Ага, ага. А дальше?
– Мне понадобилось полтора года, чтобы составить топологическую таблицу периодических элементов.
– Вот оно что… М-м… – Можно было уверенно думать, что шеф мямлит невразумительное просто лишь бы обозначиться.
– А сейчас я работаю над организацией свода правил, так сказать, аксиом соединения этих топологических элементов в сложные химические формы. Уже есть бензольное кольцо, и я хочу на нем проследить основные закономерности такого построения.
– Это уже что-то. Что ж… – тухлым голосом прокомментировал шеф.
Никита замолчал. Не по себе стало. Неуютно. В кабинет вошел Алферий Харрон.
– Ну как? – спросил он через голову Никиты.
– Да вот, беседуем.
– Беседуйте. – И исчез за дверью.
Никита перевел дух и принялся было излагать дальше. Но шеф оборвал:
– Никита, что ж, теперь как будто всё прояснилось. Интересно было бы познакомиться с вашими разработками поближе.
– Понял. Я подберу материал, составлю записку…
– Э-э, ну вот и хорошо.
Никита увидал, что аудиенция завершена и поднялся.
– Да, так сколько, вы говорите, работаете над этой проблемой?
– Года два. Еще до защиты начал.
– Понятно, – голос шефа стал вовсе тухлым. – Это тогда же организовали отдельную лабораторию ЯГР… э-э… голубцовскую? Сколько, вы говорите, с ним знакомы?
– Да года два и знаком.
– Ага. Ну идите, работайте.
Никита вышел, а Менелай поспешно схватился за телефон:
– Батюшка Алферий? Это я. Всё выяснил, как вы просили. Два года, – и положил трубку.
Теперь вернемся в отдельную лабораторию. Там ситуация не переменилась. Тимофею пора было уходить, он уже спрятал свой драгоценный компьютер.
– Ну я пошел, Данила. И вот что. Раз уж зашел разговор о всяких там мирах – то вот. Я написал как-то драму-трагедию. Почти Шекспир. А может быть, и лучше, помозаичней. Бери, на досуге ознакомишься.
– Ты, что ж, драму постоянно с собой таскаешь? Не тяжело?
– А чего там. Вот она, владей, – Тимофей торжественно извлек из кармана кассету.
– Это как – сам надиктовал?
– Иначе никак. Это надо слушать!
После обеда Даниле позвонили из канцелярии. Оказывается, его недвусмысленно дожидалась повестка из военкомата. «Придите же, возьмите же».
Идея с военкоматом понравилась Даниле. Хорошая такая картинка-картинище возникла: сборы где-нибудь в Беларусси, бородатые «партизаны», грибы-подосиновики – алые шляпки в траве, хорошо бы припорошены утреннею росою, капельки так и светятся, и ты в кирзачах, с вещмешком вместо лукошка; плац, развод на занятия – всё как будто настоящее, но на самом деле – сборы, хорошие такие, занудные сборы с песнями по ночам, со звоном стремительно опорожняемой стеклотары под шлепанье карт, озадаченные офицеры, пытающиеся добудиться и хоть как-то построить народ для похода на завтрак…
Три повестки, три военных категорически безапелляционных рекламных проспекта, пришедшие на дом, Данила изничтожил, погубил в мусоропроводе. Теперь, похоже, не отвертишься, администрация взяла под контроль. Да и потом… Перекантоваться на природе, пока в институте суть да дело. Выходит, что судьба.
Данила сходил в канцелярию. Интересная повестка оказалась, даже несколько загадочная: «Прошу (!) явиться в свободное от работы (!) время… «В свободное? от работы? ага. Ну-ну, часов в девять вечера. Хорошо, сходим. А лучше в десять, я работаю допоздна.
Но никакой работы сегодня больше не вышло. Данила всё сидел сиднем на диване и странные чувства владели сейчас ним. Чувство пресности окружающего мира; когда-то Данила буквально всей кожей ощущал терпкость этого мира, а теперь всё безвозвратно пресно, и не укусишь. И другое чувство, какая-то вселенская обреченность – всё зря, все ляжет скошенной травой и ничего уже не вернешь…
Данила то и дело возвращался мыслями к тому странному существу в заснеженном мире – и всякий раз возникало ощущение, что выпадаешь, вываливаешься отовсюду; замедленное падение, замедленное потому, что некуда падать, но и стоять не на чем. Мистика какая-то.
В этом потоке Данила и досидел до вечера. Данила поднялся и посмотрел в окно. «Ух ты, с заседания, что ли, таким косяком валят?»
Мимо лабораторного корпуса проходили члены Закрытого Ученого Совета, шел Магикс, – Магистериум Максимус – как они самовеличались. Шли странно, будто чем пришибленные, будто не элита крупного номерного института, цвет и гордость отечественной науки, а толпа дворников после ночной смены на городской свалке. Ссутуленные, скукоженные. Шли и молчали. Они молчали. Вот оно что, вот откуда ощущение похоронности процессии.
В этот момент из-за угла возникла и, медленно набирая скорость, покатила длинная черная машина – веткинский членовоз, зис. «Так он, значит, точно на ходу». Черные тонированные стекла багрово отблескивали закатными огнями. Машина выбралась на трассу и стремительно умчалась.
«А кто же в ней – незримый незнакомец?»
Минут сорок пешком напрямик через посадку до ближайшей станции метро. Высадился уже на Васильевском острове, где на Малом проспекте, неподалеку от Смоленского кладбища находился райвоенкомат, угрюмая безликая четырехэтажка, обнесенная серым забором.
Упали мутные сумерки белой ночи, в небе воцарился молодой месяц. Во дворе учреждения, естественно, пусто. В вестибюле тоже пусто и сумрачно. Лишь в углу, в отгороженной дымчатым стеклопластиком дежурке – одинокий свет настольной лампы. Сопровождаемый гулким эхом Данила подошел и, согнувшись в три погибели, попытался заглянуть в приоткрытое окошко. За столом сидел некто с лысиной и майорскими погонами и писáл в толстом журнале.
– Я по повестке, – Данила просто сунул повестку в окошко и умолк в предвкушении реакции.
Майор, не поднимая головы, нащупал бумажку, осмотрел и буркнул:
– Четвертый этаж.
И вернул повестку.
– Тэ-эк. Ага, комната четыреста двадцать четыре. Так что, идти, что ли?
Майор поднял голову:
– Вы Голубцов?
– Ну, натурально!
– Идите, вас ожидают.
Несколько сбитый с толку Данила принялся подниматься по совершенно неосвещенной лестнице.
– Забавно, – и когда выбрался на четвертый этаж повторил: – Забавно.
Справа из-под двери пробивалась полоска электричества. «Наверное, оно и есть».
Опять гулкое коридорное эхо. Табличка с номером комнаты точно на уровне глаз. Но как ни вглядывайся, номера не разобрать.
– Входите, – интонация несомненно женского голоса была приглашающе мягкая, – входите.
За стойкой напротив двери сидела дама.
– Здравствуйте, вы, вероятно, Данила Голубцов?
– Он самый.
– Очень хорошо, – женщина протянула руку за повесткой.
– Вот повестка. Ничего, что я поздно? У вас там значится – «в свободное от работы…», – Данила всё смотрел на ее руку; на безымянном пальце поблескивало колечко с бриллиантиком.
– Не беспокойтесь. У меня сверхурочная работа, надо квартальный отчет подготовить, вот и разослала такие повестки. Мы ведь понимаем, в каком учреждении вы работаете, ценим вашу занятость…
– А что, еще кто-то такой есть? – Данила, наконец, вложил в протянутую руку повестку.
– Такой? – Женщина улыбнулась. – Может, и есть. А сейчас займемся вами, присаживайтесь.
Данила сел на стул, осмотрелся. Но осматриваться, иронично изучая казенное убожество, не хотелось. Хотелось смотреть на женщину, как она, деловито прикусив нижнюю губу, перебирает карточки: мелькают пальцы, алмаз вспыхивает крошечными алыми огоньками.
– Ага, имеется такой, Голубцов Данила Борисович, год рождения…
Далее она перечисляла анкетные данные, приподымая голову и как бы сверяя с оригиналом, а Данила подтверждал с готовностью скупыми «да», «да-да», «да-да-да».
– Ну вот. Теперь перейдем к главному, – вновь улыбнулась она.
– Позвольте, как вас зовут? – вырвалось у Данилы.
– Александра, Александра Петровна, – она посмотрела с интересом.
– Значит, Саша, – понесло Данилу. – И часто вы такая?
– Какая такая? – Она уже, казалось, забыла о «главном» и, опершись локтями о стол, опустив подбородок на сцепленные пальцы, смотрела прямо в лицо.
Данила не растерялся, двусмысленные оттенки ситуации ускользали мимо:
– Такая, задерживаетесь после трудного трудового дня, поджидаете одинокого военнообязанного…
– Видите, и такое случается. Дело в том, – Александра Петровна выпрямилась, положила руки на стол, – что вам предстоит небольшое путешествие в Беларуссь. Маневры, крупномасштабные учения сроком на два месяца.
– Ого. Круто. Но позвольте, уважаемая Сашенька, отчего же так внезапно? Столько лет не трогали, и вдруг изволь, солдат, послужи.
– Ну вы же знаете эти наши загадочные бюрократические дела.
– Понимаю – таинственный ход фишки, тайный ход мастей.
– Вот видите, вы всё понимаете, умница.
– Да нет, не всё, Сашенька. Ничего не понимаю. Из нашего института, известно доподлинно, никого еще не брали.
Женщина сочувственно прищурилась, достала из сумочки пачку сигарет минитмен:
– Курите?
– Нет.
Она понимающе улыбнулась, даже пожалуй, снисходительно. Закурила; неожиданно неизящно, по-мужски, выпустила дым.
– Данила, а вы уже были на выставке Михеля Вольдфогеля? Мне кажется, что были.
– Был, так что из того? – Перемена темы озадачила Данилу, его занимали крупномасштабные учения сроком на два месяца.
– Мило, не правда ли?
– Быть может. Хотя немец.
Она засмеялась. С приятной хрипотцой.
– Не любите немцев?
– Да кто ж их любит?
– В самом деле, – она опять рассмеялась.
Данила сидел дурак дураком. Александра вновь посерьезнела и сказала:
– А можно устроить так, чтобы сборы вас не коснулись.
– И чего это мне будет стоить?
– Сущие пустяки. Завтра, ну, скажем, на пару часиков пораньше встретимся на Дворцовой набережной, со стороны Марсова поля и побеседуем.
– То есть в девятнадцать ноль-ноль? – по-военному четко уточнил Данила.
– Примерно так…
Она аккуратно расписалась в повестке и протянула Даниле:
– Отдадите дежурному внизу.
Данила протянул руку за повесткой, коснулся пальцев Александры Петровны и, неожиданно для самого себя, взяв ее руку в свою, потянулся губами, в явном намерении эту самую руку поцеловать. И уже почти осуществил намерение. Но она мягко высвободила руку:
– Не сейчас.
– Ну да, конечно, – Данила опомнился, да нет, еще не опомнился, а напротив, покраснел как семнадцатилетний.
И выдавил себя в коридор.
– До завтра, – послышалось вослед.
– До завтра, – пробубнил себе под нос Данила.
По лестнице спускался спотыкаючись. Чуть не забыл сдать повестку, но майор своевременно окликнул.
На улице уже было темно. Слева высилась на редкость мрачная многоэтажка.
«М-да», – Данила остановился. Вспомнился Михель Вольдфогель со своим творчеством. Точнее, вспомнились лишь три вещи. Первая: «Мальчик, разбивающий кубик Рубика о мостовую». Мальчуган в матросском костюмчике недвусмысленно занес руку с пресловутым кубиком. На лице печать крайней умственной изнуренности, старческие складки на лбу. «Насмотрелся русских икон, маляр чертов». Там же четкими контурами обозначен результат детской одержимости: разноцветные брызги кубика, фейерверк полупрозрачных лессировок, полупрозрачная же спина удаляющегося мальчугана.
Картина вторая: «Яблоко, разрезанное на три части». Само собою, изображено яблоко, по – немецки аккуратно разделенное на три равные доли, трилистником. И покоится оное на ладони по – фламандски пышной обнаженной особы женского полу. Можно не отрываясь изучать саму особу женского полу – весьма натуралистически выписана. Рука с яблоком смотрит прямо на зрителя, а чуть сбоку и как бы от зрителя к яблоку тянется волосатая мужская длань. Само собою, у зрителя напрашивается сакраментальное: «А чья же третья доля?»
Картина третья: «Работающая бензопила», очень короткое для Вольдфогеля название. Здесь уж всё предельно ясно. Вот могучий кедровник, из глубины на зрителя выходит широченная просека. Крупным планом – героиня полотна, работающая сама по себе бензопила. Образ ее нарочно размыт, дабы удостоверить придирчивого зрителя, что она и вправду работает, в жестокой вибрации; а ширина просеки, должно быть, обозначает немереную решимость бензопилы валить лес и далее. Но где лес-то? На пути пилы – доверчивый зритель. А вверху, на фоне небесной лазури и розовых облаков – «всевидящее око», глаз в равностороннем треугольнике, знак высшего мистического посвящения. «Вот скотина. Ну конечно, в мистике нельзя шутить, невозможно иронизировать и сомневаться. В мистике можно лишь страдать геморроем».
Данила всё еще стоял. «Однако что это я стою? Идти надо». Обернулся в сторону мрачной многоэтажки. «Почему же не горят окна? Ведь вроде бы жилой дом, где-нибудь да должно хоть одно». В голове возникла картина, как будто выскользнувшая из-под кисти Вольдфогеля: обнаженная Александра Петровна, верхом на мощном, кустистом помеле, выплывает из-за угла многоэтажки, чтобы пронестись на очередном витке мимо мертвых, навсегда погасших окон. Отчетлив белесый след движения-дыхания ведьмы. Но самое паршивое, что даже на таком изрядном расстоянии видны все немалые прелести Александры.
Вдогонку этому видению возник военкоматский кабинет и щурящаяся рыжеволосая Александра. Зеленые, несколько неумные глаза с притаившейся в глубине темнотой. Хочется заглянуть в них, что там за тайна скрыта, что манит оттуда? Руки – уверенные, точные движения. И всё поблескивает камешек в колечке – «Да что я на него, что ли, только и смотрел? Нет же. Ведь как пацан, давненько эдаких фортелей себе не позволял». Но воображение живописало далее. Уже исчезло легкое летнее платье вместе с нижним бельем. Стало очень мерзко на душе. Но повлиять на процесс Данила уже не мог. Случился давно уж подзабытый пароксизм сладострастия. Данила чертыхнулся и быстро пошел прочь. По набережной он уже почти бежал.
Свежий ветер с Невы сдул видения. Осталась пустота. И осталось сладострастие. Накал его был таков, что казалось – чуть ослабь волю и завоешь на луну зверем, громко и бессмысленно, хоть она и молодой месяц. Жаждалось обратно в военкомат, в объятия загадочной феи.
Данила очнулся у входа в метро. «Поехать? К кому?» Так и не решив, он уже спускался по эскалатору. «А если к Ариадне? Ее швейцар, небось, на трудовом посту, вот и пообщаемся. Что с того, что десять лет прошло?»
Но уже в вагоне дошло, что это у него «дурочка», явная и несомненная. «Так нельзя, мужик». Данила осмотрелся, как будто мог разобрать, куда его несет поезд. Полупустой вагон и сладкий голос из динамика: «Следующая станция – «Черная речка»». Данила вскочил осененный:
– Ну конечно, перст судьбы! К Веронике, это же ее станция!
Молодой, коротко стриженный джентльмен в твидовом костюме, носатый и лопоухий, в очках с тонкой металлической дужкой, уставился на Данилу так, будто всё понял; должно быть, просто хотел запомнить эпизод, чтобы потом использовать к случаю в своем очередном научно-фантастическом романе.
