Текст книги "«Борьба за души» и другие рассказы"

Автор книги: Ярослав Гашек

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Пан Флорентин против Хохолки

Пан Флорентин был классный наставник, а Хохолка – гимназист-первоклассник. Пан Флорентин был классным наставником Хохолки и преподавателем латыни, тогда как Хохолка вел с латинским языком отчаянную борьбу: латынь была для него не только китайской грамотой, но и испанскими башмаками, орудием пытки, употреблявшимся во времена инквизиции к вящей славе божией. Но и пан Флорентин тоже смотрел с презрением на перепуганное лицо первоклассника Хохолки, дрожавшего все уроки латыни подряд. Таким образом он в прямом смысле этого слова продрожал первое и второе склонение, а когда дело дошло до третьего, его дрожь превратилась в форменную лихорадку. Стоило только Флорентину посмотреть на него, как Хохолка поднимал свои объятые страхом очи горе и просил разрешения выйти. Этак он просился из класса всякий раз, когда учитель спрашивал и наступал его черед быть вызванным. А когда начались письменные, Хохолку в ужасе бросало в дрожь при одной лишь мысли, как-то пронесет контрольную по-латыни…

Была первая письменная по-латыни. После молитвы, когда были розданы тетради и сделано внушение, что списывать нельзя, что коли обнаружатся одинаковые ошибки, то те, у кого это будет найдено, получат неудовлетворительный балл, Хохолка взял в руки перо и дрожащей рукой стал списывать с доски предложения, которые надлежало перевести на латинский. Лишь одна мысль преследовала его в эту минуту: как бы наделать других ошибок, чем будут у соседа. Ибо иначе – это неудовлетворительный балл, и тогда Хохолка погиб. Начерно выводя в тетради первое слово, он украдкой заглянул к своему соседу Батьке, известному тем, что тот тоже не хватал звезд с неба. Этот взгляд, брошенный по соседству, сразу же убедил Хохолку, что они погибли оба: Батька начал переводить точно так же, как он. Хохолка перепугался, и его увлажненный слезами взор соскользнул с печальной картины, изображающей развалины Трои, на спасительный ключ от уборной. И как во времена эллинской культуры гонимые преступники искали убежища в храмах, так и Хохолка с ключом в руке устремился в уборную, отказавшись от классической образованности, сверкавшей на классной доске в подобии фраз: «Стол ни высок, ни широк», «Пятка – часть тела, пехотинец – воин», «Мать – это не сестра», «В Риме было много домов», «В саду есть деревья» и тому подобных истин. Все это Хохолка отряхнул от своих ног и единственно думал о том, чтобы отсидеться до конца урока в уборной, в этом убежище, в этом храме травимых первоклассников. Чтобы девственную чистоту его письменной работы не осквернила ни единая ошибка – ни против правил грамматики, ни против духа латинского языка. А буде забывчивый классный наставник спросит, почему он ничего не перевел, Хохолка твердым голосом ответит: – Я весь урок сидел в уборной.

Ну, а если Флорентин не поверит, то тогда он приведет своего классного сюда, и тот увидит надпись: «Вацлав Хохолка, 1 „А“, 16/XI». Он начертал ее броскими письменами и продолжал сидеть в этой маленькой, запертой на задвижку кабинке, правда, не совсем спокойно, но уже с известной долей покорности судьбе.

Кто-то пробежал по коридору и, забарабанив в дверь, прокричал:

– Хохолка, давай поторапливайся!

– Не могу, – раздалось в ответ на предложение, переданное от имени классного наставника Флорентина.

И хотя уже четырнадцатый посол бежал обратно в класс, чтобы успеть дописать контрольную, тем не менее Хохолка с важным видом продолжал сидеть дальше, ибо отдавал себе отчет в том, что этим словом «не могу» он восстал против авторитета своего классного наставника. Война была объявлена! Через пять минут четырнадцатый посол во второй раз прошел на рысях к последнему прибежищу Хохолки и, колошматя в дверь, объявил:

– Он говорит, факт, поторапливайся!

– Не могу, – снова ответил Хохолка, но на этот раз уже с гордостью никак не меньшей, чем отвечал Леонид персидским послам в Фермопилах.

В мрачном коридоре гимназии, где гулко отдавался каждый шаг, снова воцарилась тишина. Хохолка считал секунды, минуты и уже мало-помалу приближался к шестистам, что означало примерно около десяти минут с момента, когда его в последний раз посетил гонец господина учителя Флорентина.

Затем раздались тяжелые шаги, и сильные удары в дверь нагнали панический страх на Хохолку.

– Хохолка, вылезайте уже, вы не успеете сделать контрольную!

То был глас классного наставника Флорентина, глас строгий и грозный, глас тирана, жаждущего невинной детской крови.

– Не могу, господин учитель, – прозвучал голос Хохолки, голос дрожащий и робкий.

– Приказываю вам вылезти!

Жестокая схватка разгорелась в душе Хохолки, но мятежный дух одержал верх.

– Не могу! – молвил он теперь уже твердым голосом.

– Итак, вы не хотите вылезти?

– Я не могу!

Пан Флорентин помчался к директору.

– Господин директор, один гимназист по фамилии Хохолка проводит время, отведенное для первой контрольной, в уборной, и отказывается ее покинуть.

Директор встал, взор его загорелся гневом от этакой безнравственности, и оба с серьезным, видом зашагали к убежищу Хохолки.

Первым постучал пан Флорентин:

– Хохолка, опомнитесь, тут господин директор, вылезайте из уборной!

– Послушайте, вылезайте, – подал голос директор, – не упорствуйте, вы об этом пожалеете. Где вы живете?

– Воинская улица, 5, господин директор.

– Мать у него прислуга, – заметил классный наставник.

– Вот видите, Хохолка, – принялся увещевать директор, – ваша мать – прислуга, а вы, вместо того, чтобы доставить своей бедной матери радость хорошей оценкой по латинской контрольной, сидите в уборной и не выходите. Совсем не жалеете свою матушку. Но какие могут быть разговоры, приказываю вам немедленно вылезти и вернуться к своим обязанностям!

– Не могу, еще не могу!

– Не делайте из нас дураков, будете записаны в классный журнал.

– Не могу.

– Вам будет снижен балл по поведению.

– Не могу.

– Будете исключены из гимназии!

– Не могу.

Воистину душа толпы – потемки! У пана учителя засверкали глаза, а господин директор взревел, как разъяренный олень. И оба, объединив усилия, обрушились на дверь уборной. Их натиск был грозен. Хохолка, учуяв стремление своих недругов проникнуть внутрь, перешел в оборону, изо всех сил упираясь в дверь. Однако усилия его были тщетны. Пан Флорентин с господином директором мощно навалились своими телесами на дверь крепости. Дверь поддалась, и они вломились внутрь.

Но крепость оказалась пустой. Чтобы живым не угодить в их руки и не писать контрольной, Хохолка, заслышав треск дверей, стремглав бросился в дыру уборной.

– Так для него даже лучше, – сказал учитель Флорентин. – А то бы он все равно наделал в контрольной массу грубых ошибок.

Но директор, адресуясь в яму, поглотившую бесстрашного защитника крепости, воскликнул:

– Хохолка, шесть часов карцера!

Как Цетличка участвовал в выборах

Проживать в Праге Цетличке было запрещено, а потому этак около одиннадцати утра он стоял на углу Перштына и Фердинандовой улицы и с интересом наблюдал, как какой-то неопытный деревенский парнишка, тащивший тележку, не совладал с ней и толкнул полицейского, следившего за порядком на этом оживленном перекрестке.

Хотя бы уже из одного чувства мести постовой записал в свою книжечку, что ручная тележка, отпихнувшая его на несколько шагов к середине мостовой, не имеет таблички с фамилией владельца, как это предписывают правила уличного движения.

Глядя на происходящее, Цетличка испытывал двоякую радость. Во-первых, как зритель, который после долгого хождения по улицам, наконец, увидел что-то, что заслуживает внимания; а во-вторых, как человек, которого радует, когда его недруга постигнет какая-нибудь неприятность.

А надо сказать, – и Цетличка убеждался в этом уже не раз, затевая скандалы в трактире «У венка» на Овоцном рынке, – что люди этого сорта были к нему расположены весьма мало. Днем все обходилось благополучно. Он ходил по Праге, и никто его не узнавал. Пока не наступали кошмарные ночи, ночи его погибели… Раз он хотел унести чье-то зимнее пальто из погребка «У звездочек», в другой – не расплатившись, покинуть «Калифорнию», затем драки «У венка»… За все это, вместе взятое, плюс нелегальное возвращение в Прагу он обычно схлопатывал месяц тюрьмы.

И все же он любил, матушку Прагу, потому что умел извлекать из нее выгоду.

Нигде не развешано столько юбок в витринах, нигде с такой легкостью не взломаешь железные шторы магазинов, нигде не воруется так вольготно, как в Праге.

– А уж ежели на улице случится самое что ни на есть никчемное, дурацкое происшествие, то нигде не соберется столько глухой и слепой публики, которая только и знает, что проталкиваться вперед. Лишь бы увидеть, что с карниза на шляпу какого-то почтенного господина и впрямь упало воробьиное яичко, желтое пятно от которого на тулье своего котелка этот господин теперь возмущенно показывает толпе.

И тогда давай, шуруй по карманам пальто, потому что мало кто держит кошельки в костюмах, – чтобы все время не расстегиваться, а кроме того не лишить себя удовольствия быть обворованным.

Цетличка штопором ввертывался в скопище людей, в толпу зевак, с наслаждением таращивших глаза на обезьяньи состязания. Это были деревянные заводные обезьяны в витринах игрушечных магазинов. Перед ними толпились большие, хотя зрелище предназначалось для маленьких, которые из-за этих великовозрастных недорослей не могли пробиться вперед, чтобы тоже что-нибудь увидеть.

Цетличка был тут как тут и среди ведущих сражение за места в трамвае.

И повсюду глубоко запускал руку в чужие карманы и уходил незамеченным.

Но при этом, как все воры, полководцы и дипломаты, он был страшно суеверным.

Если завладеть добычей не удавалось с первого захода, Цетличка не повторял атаки. Впрочем, так же поступает и мнимый царь зверей – лев.

Сегодня Цетличке не везло.

По случаю скопления людей вокруг раздавленной собаки он полез в карман к какому-то господину, громогласно осуждавшему быструю езду автомобилей. Цетличка уже наполовину нащупал кошелек, но господин подозрительно заерзал. Цетличка в мгновение ока вытащил руку, но через минуту опять запустил ее в карман разнервничавшегося господина. Однако тому как раз в этот момент вздумалось достать носовой платок, и он был несказанно удивлен, застав в собственном кармане чужую руку, которая, впрочем, сразу исчезла.

– Карманщик! – закричал он что было мочи.

– Иезус-Мария! – по принципу «держи вора» закричал Цетличка. – У меня украли кошелек! С гербовыми марками. Пойду заявлю городовому.

Никем не задерживаемый, Цетличка отошел за угол и плюнул: «Ничего себе начало! Лучше сегодня пальцем о палец не ударю…»

Вдобавок ему еще встретился воз соломы, а уж это куда как дурная примета.

И Цетличка стал фланировать по улицам. Просто так, совершенно случайно, заглянул в распивочную, где наткнулся на одного приятеля из тех, что всегда готовы на жертвы ради друга. Друг объявил, что у него всего капитала – три крейцера, только на стопку хлебной водки с ромом.

Подкрепившись на новые дела, Цетличка снова отправился странствовать по улицам. А потом, вдоволь налюбовавшись полицейским на перекрестке, двинулся по пивным попрошайничать.

Но поскольку шел всего двенадцатый час дня, посетителей еще было мало. Да и те, будучи трезвыми, ничего ему не дали. Обойдя таким образом с полдюжины трактиров, Цетличка, наконец, попал в один, где было очень шумно.

Сняв шляпу, Цетличка остановился у одного столика и хотел было объяснить, что он странствующий подмастерье… Но не успел раскрыть рта, как какой-то толстый господин достал из кармана шесть жетонов на пиво и, обращаясь к сидящим за соседним столиком, произнес:

– Запишите этого господина!

– Ваша фамилия? – спросил Цетличку другой господин, стоявший возле.

– Чержовский, – испуганно ответил рецидивист.

– Хорошо, пан Чержовский, идите в заднюю комнату. Получите по жетонам пиво.

Больше всего на свете Цетличке хотелось удрать. Но действительно получив на один жетон кружку пива, он успокоился и подсел к господам, которые толковали о чем-то, чего он не понимал, и при этом пили как жаждущие в пустыне.

– Раз я ходил в охотничьем костюме, второй раз – в сапогах и кепке, – рассказывал один сухощавый человек остальной шайке, – а комиссия, та даже внимания не обращает. Там наши люди, понимаешь? Пока что забрали только одного – хромого Мацнера. Идиот пьяный! Ходил голосовать два раза подряд, забыл, что его хромота бросается в глаза. А у Виктора перед избирательным участком фальшивые усы отвалились. Слава богу, кто-то из членов управы тут же ему их приклеил в уборной!

– Ну-с, пан Чержовский, – подошел к Цетличке один господин, – вот вам пальто, вот избирательное удостоверение и бюллетень, вот цилиндр. Ступайте уже! Вот вам еще три кроны – берите извозчика и сразу возвращайтесь, переоденетесь учителем. Пан Навек вам даст парик и очки. Тахлик, проводи господина на избирательный участок!

Пан Тахлик взял Цетличку под руку и усадил в экипаж. Затем, когда они подъехали к большому зданию, он повел его по какой-то лестнице и у входа в одно помещение сказал:

– Войдете туда и сдадите сперва удостоверение, а потом вот этот бюллетень… Помните: живете вы на Морани, ваша, фамилия. Калоус, вы служите на заводе Кольбена и вам тридцать пять лет.

Цетличка—Чержовский—Калоус еще заслышал, как рядом другой господин говорил какому-то человеку:

– Главное – не дрейфьте! У вас же очки, никто не узнает, что вы уже были два раза… Теперь ваша фамилия Выскочил.

Пан Тахлик втолкнул Цетличку в помещение избирательного участка и пошел вниз по лестнице.

Цетличка без труда выполнил порученное и быстро смешался с толпой, ибо усмотрел в этом стечении обстоятельств счастливейшую случайность своей жизни…

«И не подумаю возвращаться с пальто и цилиндром, – сказал он себе. – В чем тут дело, мне не очень ясно, но, слава богу, и за это спасибо. Хоть честно заработал!»

Вот как это вышло, что в газете «Народни листы» появилось следующее объявление:

«Господина, по ошибке присвоившего себе в избирательном бюро объединенных национальных партий пальто и цилиндр, просят возвратить их туда же, так как фамилия его известна».

Но Цетличка—Калоус—Чержовский не читает «Народни листы», ибо с тех пор не имел более возможности быть полезным объединенным национальным партиям.

За рецидивизм он опять угодил за решетку, где предается воспоминаниям о том удивительном дне – 19 ноября.

Быть может, однако, к нему подсадят кое-кого из отцов города, которым на вопрос, за что он сидит, Цетличка скажет кратко:

– За что? За Прагу!

И тогда уже будет зависеть от них, услышит ли Цетличка в ответ:

– Мы тоже, дружище!

Несчастная история с котом

Господин Густолес, обмениваясь однажды мнениями со своим соседом Кршичкой, сказал:

– Ваша партия – ну и партия! Не успеют какую сволочь снять с виселицы, как он моментально баллотируется по вашему списку!

Господин Кршичка в ответ на это заявил:

– Ничего, господин Густолес, мы еще с вами встретимся!

Наряду с глубокой политической проницательностью, господин Густолес обладал еще большим черным котом, который обычно сидел на пороге его мелочной лавки. Кот сей пользовался любовью всей округи, и население уважало его за жизнерадостность и бодрость духа, что, как известно, уже само по себе составляет полздоровья. Далее этот кот был почитаем за ласковый характер, и никогда в жизни никому даже не могло прийти в голову, что в ближайшем его окружении вдруг объявится недруг этого замечательного животного.

И все же таковой объявился в лице господина Кршички, который после известной нам политической ссоры с господином Густолесом сказал своему восьмилетнему сыну Иозефу:

– Пепик, увидишь черную гадину этого идиота Густолеса, наступи ему на хвост.

Какое дитя не выполнит с радостью столь возвышенное и конфиденциальное поручение?

Пепичек пошел, наступил коту на хвост, а сверх требуемого еще его и оплевал. У одной наблюдавшей за этим старушки сердце чуть не разорвалось от жалости…

А Пепичек удрал.

В первый момент кот не знал, что об этом думать. Но после все взвесил и пришел к выводу, что это было больно – то, что этот мальчишка с ним сделал. А когда он дул на него изо рта воду – это было еще и неприятно.

К вечеру кот уже думал, что это было и оскорбительно…

И кот решил, что впредь с мальчишкой нужно держать ухо востро.

Пепичек за мужественное поведение получил от отца крейцер. Кроме того, ему был обещан еще один, если он будет продолжать в том же духе. Ибо кот, поскольку он принадлежал его политическому противнику, в глазах господина Кршички олицетворял собой всю враждебную политическую партию.

Другими словами, Пепичек наступал на хвост не только коту, но всей противной политической партии, и плевал не только на кота, но на всех политических приверженцев той партии, одному из членов которой принадлежал этот черный кот.

Пепичек ринулся в политическую борьбу бодро-весело.

Кот сидит перед дверью и, кажется, спит. Однако думать так означает глубоко ошибаться. Кот притворяется. Никто не должен ставить ему этого в вину, ибо он не ходил в школу и не знает, что притворяться грешно…

Итак, кот в своей невинности притворяется, а Пепичек наступает ему на хвост и плюет на голову.

Но тут кот вскакивает и кусает Пепичка за ногу.

Войдя в раж, кот с фырканьем взбирается на Пепичка, царапает его когтями, жутко шипит, мяукает. Потом, еще разок кусанув Пепичка за ухо, с него слезает и очень серьезно, задрав хвост трубой, уходит от ревущего мальчугана, чтобы с довольным видом и благодушно урча усесться на пороге лавчонки своего хозяина.

Когда Пепичек, весь зареванный и в крови, пришел домой, господин Кршичка ликующе воскликнул: «Слава богу, наконец-то я тебя накрыл, Густолес!» – и отвел Пепичка в полицейский комиссариат. Полицейский врач осмотрел потерпевшего и составил о его состоянии протокол, а полицейский комиссар отдал приказ кота арестовать и препроводить на ветеринарный осмотр.

Посему двое полицейских отправились за котом и именем закона арестовали его. Но так как кот при этом царапался, фыркал и вообще хотел удрать, не оставалось ничего иного, как послать за специальной корзиной, в которой обыкновенно доставляли пьяниц. Кот был заперт в ящик после того, как совершил открытое насилие, впившись зубами в полицейский мундир, а также нанес конвою оскорбление. Какой же именно смысл заключался в его мяуканье и фырканье, неизвестно.

Итак, кота переправили в ветеринарный отдел сельскохозяйственной секции технических наук. Полицейские же подали о его поведении следующий рапорт:

«Когда мы за ним пришли, он царапался, фыркал и кусался. Поскольку он, значит, отчаянно сопротивлялся, пришлось вызвать корзину для пьяниц и бросить его в кузов. Хотел сорвать с нас револьверы…»

Соответствующий протокол был составлен, подписан и направлен в государственную прокуратуру.

Государственная прокуратура усмотрела в деяниях господина Густолеса недостаточный надзор за животными.

Во-первых, кот не содержался на цепи и был без намордника.

Во-вторых, дело было во время выборов, когда животное может легко заразиться бешенством.

Далее: между господином Кршичкой, отцом сына Иозефа, на которого совершил нападение кот, и господином Густолесом, владельцем черного кота, напавшего на сына господина Кршички, уже в течение длительного времени имело место политическое напряжение. Таким образом, государственная прокуратура считает доказанным, что кот господина Густолеса действовал умышленно, с целью нанести физическое увечье сыну политического противника своего хозяина, что вышеуказанному действительно удалось. Поскольку, согласно действующему австрийскому закону от 8 января 1801 года, котов следует считать лицами слабоумными, за которых всем своим имуществом и жизнью отвечают их владельцы, вся вина падает исключительно на господина Густолеса.

Тем временем в ветеринарном отделе сельскохозяйственной секции технических наук было подвергнуто исследованию душевное и физическое состояние кота, и материалы переданы в государственную прокуратуру.

Заключение гласило:

№ 2145/65

«Г-н Франтишек Густолес.

Исследованный широк в кости и хорошо упитан. Страдает, однако, воспалением надкостницы, так что его укус может быть опасен для жизни.

По этим причинам желательно, чтобы исследованный был уничтожен.

Д-р М. Кашпарек»

Государственная прокуратура направила этот акт к исполнению в полицейский комиссариат, где его тотчас приобщили к остальным документам по делу Густолеса.

Между тем кот был возвращен господину Густолесу. Каково же было удивление бедной его семьи, когда в пять утра за господином Густолесом пришли четверо полицейских и увели несчастного с собой! В полицейском участке строгий вахмистр не слишком приветливо обратился к задержанному:

– Вы – Франтишек Густолес?

– Так точно, ваша милость!

У одного молоденького полицейского на глазах выступили слезы.

– Дайте сюда дело Франтишка Густолеса и не плачьте мне тут!

Дело принесли.

– Густолес, выслушайте распоряжение наместника от 15 июня 1911 года за номером 75/289:

«По делу Франтишка Густолеса согласно ветеринарному заключению за № 2145/65 утверждается, чтобы упомянутый был безотлагательно уничтожен. Настоящее постановление является окончательным, и на основании § 5 закона о чуме рогатого и прочего скота от 12 февраля 1867 года обжалованию не подлежит.

Императорско-королевский советник

Ваничек»

– Видите, – сказал несчастному полицейский чин, – приговор не обжалуешь! Пишите завещание и не ревите. Все равно вам конец. Вот только из Вены подтвердят приговор и решат, каким способом вас уничтожить.

Хотелось бы мне знать, как господин Густолес выпутался из этой истории?!