Текст книги "Скелет в шкафу художника"

Автор книги: Яна Розова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 22

Вернувшись домой, я обнаружила там некоторые перемены. У нас жила Тамила. А по стенам нашей квартиры были развешаны картины Тимура. Время выставки закончилось, и Багров забрал свои работы домой. Я спросила у мрачного отчего-то мужа – а как же следующие выставки? Когда мы едем в Москву? Но он даже не ответил.

Тимур вообще вел себя странно. Я вернулась победителем. Мне хотелось рассказать ему, как я добилась показаний Кострова. Как Седов изменил ко мне свое отношение. Я гордилась собой. Такое со мной бывало редко, но муж почти не слушал моих хвастливых речей. Он только сказал, что я молодец, и ушел в студию.

Зато меня выслушала Тамила. У нее были и время, и желание сделать это. История моей мамы потрясла ее. Картины Риты Садковой необыкновенно понравились. Она хвалила меня за решительность, смелость и справедливость. Отражаясь в ее глазах, я чувствовала себя новым, необыкновенным человеком. Это было приятно.

Тамила вообще стала своей у нас в доме. С ней пустой холодный лабиринт наполнялся жизнью: звонил телефон, приходили люди. Она уже успела обзавестись приятелями в Гродине. Я тоже оказалась вовлечена во всю эту кутерьму: утром мы бегали по рынкам и магазинам, выбирая, что будем готовить к обеду, потом занимались обедом, уборкой в доме, созванивались с друзьями, обсуждая планы на вечер. Я-то давно подрастеряла своих подруг из-за своего образа жизни. Пришлось переспать с парой чужих мужей, и со мной перестали водиться! Господи, да куча баб спит с мужьями своих подруг, и их прощают, а вот меня не простили!

В обед приходил Тимур. Со мной он почти не говорил, хотя и не сердился на меня, а в присутствии Тамилы оттаивал, улыбался, отводил черные кудри со лба, звякая браслетом на жилистом смуглом запястье. Что он делал там, в своей мастерской, – я не знала, у меня совсем не было времени на визиты в студию. Мне казалось в тот период, что Тимур не откроется мне, не захочет поделиться. Я боялась, что своими навязчивыми вопросами окончательно испорчу наши пошатнувшиеся отношения.

После обеда мы с Тамилой немного отдыхали, нафуфыривались и выходили в город. Вечер проводили с друзьями в кабаках или оседали с ними же у нас. Кроме вышеозначенной программы, время отнимали бассейн, шейпинг и парикмахерская.

Мой новый образ жизни исключал старый, с гадостными похождениями и последующими скандалами с Тимуром. Жить стало лучше, жить стало веселее!

Теперь и папа звонил каждую неделю. У него было все хорошо, оказывается, он немного приболел, когда со мной случилось очередное несчастье. Папа уже хотел было лететь ко мне, но Тимур его отговорил. Я немного удивилась, потому что сам Багров мне ничего такого не сказал.

– Как же, – сказал отец немного возмущенно. – Как не сказал? Он же мне телеграмму послал, чтобы я лечился и не выезжал. А потом у меня дела в фирме накопились, и я, узнав, что ты поправляешься, решил отложить визит. Скоро осень, начнутся промышленные выставки, и я снова не приеду. Так что будем общаться по телефону!

На мой вопрос, что за болезнь у него была, он ответил неохотно. Дескать, ерунда, не важно. Ну, чуть сердце прихватило. Еще в Гродине началось, а потом слег на неделю. Мелочь, в общем.

– Почему мне не сказал?! – возмутилась я. Терпеть не могу эту его манеру замалчивать проблемы со здоровьем! Семья мы или нет!

– Ой, Варька, ну что ты из мухи бронтозавра делаешь! – с досадой ответил папаша. – Ну просто расстроился, перенервничал я, вот и все!

– А что это ты в Гродине нервничал? – прицепилась я снова.

– Мое дело, – буркнул он и положил трубку.

Господи, какая я дура! Тимур же говорил о молодой любовнице папы, которая не захотела с ним ехать в Москву! Конечно, он расстроился. Последняя любовь может принести много боли. Особенно если первая уже кончилась трагически, как было у папы с моей мамой.

Расстроившись из-за собственной бестактности, я пошла накрывать стол к обеду. Тамила была в ванной, и я спокойно расставляла тарелки на круглом кухонном столе. Заслышав шорох за спиной, резко обернулась и выронила тарелку из внезапно ослабевших рук. В кухне стоял незнакомый парень с коротко стриженными волосами. Он был смуглым, скуластым, с большим ртом и раскосыми глазами. На нем была одежда Тимура.

– Что на обед? – спросил он по-хозяйски голосом Тимура. И добавил, кивнув на разбитую тарелку: – Давай я уберу!

– Тимур? – спросила я. – Что с тобой? Что это?

– Тамила посоветовала, – ответил он равнодушно.

– Далила посоветовала?

– Тамила! Уши мой чаще.

Он вел себя так, будто ничего не случилось. Креативной стрижкой не гордился, не красовался, хотя раньше всегда трепетно относился к своей внешности. О волосах не жалел. Он был такой чужой, такой равнодушный, что я совсем потерялась, не зная, как выразить свои эмоции и нужно ли это вообще, учитывая, что меня о них не спрашивали. Но я еще ясно помнила те времена, когда наши с Тимуром губы соприкасались под черным шатром его шелковистых кудрей. Мне стало больно, и я заплакала.

Из ванной вышла Тамила. На ней был кокетливый домашний халатик, открывавший красивые гладкие ноги. Влажные волосы, чистое лицо без макияжа.

– Вау! – воскликнула она при виде Тимура. – Класс! Тебе как, Варя?

Увидев мое залитое слезами лицо, она перестала сиять и огорченно сказала:

– Тебе не нравится? А я думала – будет сюрприз…

– Ничего, – всхлипнула я и ушла в спальню.

Ни Тимур, ни Тамила не побежали за мной утирать мои слезы, и я проплакала добрый час, а потом задремала.

Глава 23

Проснулась от ласкового прикосновения к своим волосам.

– Тимур? – спросила я сонно. Мне хотелось согреться в его руках, зарыться носом в черные волосы, пахнущие табаком и им самим. Но в ответ я услышала тихий голос Тамилы:

– Это я, извини. Он ушел. Прости, что посоветовала ему изменить имидж. Я думала о том, как представлю его всем этим навороченным придуркам, которые ничего не понимают в искусстве, но решают, кому взлететь, а кому упасть. Тимур не должен производить впечатление провинциала, это сейчас не модно. Слишком много таких понаехало, все устали. Я уже анонсировала работы Багрова, и скоро мы повезем их на первую выставку. Там Тимура либо примут, либо – нет. И не в последнюю очередь это зависит от его внешности и умения держаться. Прости меня, что я раньше тебе этого не объяснила.

– Прости и ты, – ответила я, садясь на кровати. – Знаешь, мне вдруг показалось, что это не Тимур передо мной, а кто-то чужой! Он так переменился, стал чужим, отстраненным. Даже раньше, когда я вытворяла все свои фокусы, мы были ближе друг другу. Мы ругались, но и разговаривали! А что сейчас? Я не вижу его, не знаю, что он делает в студии, чем живет!

– Он много работает, Варя! Все будет хорошо, все наладится. Это только период такой, сложный. Потерпи.

Она уговаривала меня, как маленькую девочку, и я становилась маленькой девочкой, послушной и милой, такой, какой хотела видеть меня Тамила. Но в душе я решила найти подходящий момент и поговорить с Тимуром по душам.

Но поговорить все не удавалось. Жизнь кипела и бурлила вокруг Тамилы, каждый вечер мы поздно возвращались домой, или гости уходили от нас лишь под утро. Я шла в спальню, где уже спал Тимур, и боялась его разбудить, понимая, что ему завтра работать. Он предпочитал летом вставать рано, чтобы уловить первые, ясные до откровения, лучи утреннего солнца. Однажды, выпив немного лишнего, я попробовала прервать сон Тимура, но не смогла. Он спал как убитый, даже на висках выступил пот. Утром он исчез до моего пробуждения.

Летние дни бегут так быстро, особенно если проводишь их в праздности. Я совсем перестала заботиться о чем-либо. Вика, занимавшаяся моими делами в виртуальном борделе, предложила мне продать ей все это мероприятие. Я решила обговорить все серьезно и приехала в квартирку, которую снимала для работы в он-лайне. Вика сама была бывшей проституткой, закончившей свою отнюдь не звездную карьеру уличной шалавой. Мы были знакомы уже давно, еще до ее полного падения на дно, и когда я увидела Вику, пьяную и три дня не мытую, в компании жутких отморозков, – бросилась спасать. Мне удалось вытащить ее из пьянства и заставить закончить компьютерные курсы. Теперь она встала на ноги и хотела иметь свое дело. Вообще-то я была только рада.

Мы обсудили детали, договорились о деньгах и обмыли сделку пивом – Вика редко пила что-либо крепче. Потом поболтали немного о том, о сем. На прощание, уже провожая меня к двери, Вика сказала игриво:

– А твой американец снова звонил!

– Что значит «снова»? – не поняла я.

– Да он частенько позванивает!

– А зачем звонит?

– О тебе спрашивает. Может, влюбился? – Она хихикнула. – Хотя я видела его с такой шикарной бабой, что, прости, нам после нее не светит!

Я почувствовала ревнивое брожение в крови и оттого, что это чувство было абсолютно незаконным, взревновала еще пуще.

– Что за баба?

– Ну такая… – Вика повела плечами и картинно закатила глаза. – Ой-ой! Фифа!

– Как выглядит?

– Стройная, волосы стриженые, уложенные. Не из наших.

Пришлось успокоиться на этом. К тому же мне не хотелось выдавать свои истинные чувства подробными расспросами. Я уехала домой.

Глава 24

Едва успела войти в квартиру, как зазвонил телефон. Это был папа.

– Варя, как ты?

– Нормально. Здорова.

– Хорошо, – и добавил нелогично: – У нас несчастье – дедушка заболел.

– Дедушка Зина? – Глупо было уточнять, других дедушек у меня давно не было. Остался только Зиновий Иванович, мамин отец. Папа поддерживал с ним отношения долгие годы и после развода с мамой, и когда совсем не общался ни с ней, ни со мной, и после смерти мамы. Что уж за отношения у них были – не знаю. Но дедушка Зина никогда не оставался один надолго, несмотря на то что проживал долгие годы после отставки в Питере. Папа ездил к нему из Москвы не реже чем раз в месяц и передавал мне от деда приветы. Я в свое время, проведя год в городе, где жил родной дед, ни разу к нему не заглянула. Да и мама не просила меня об этом. А потом она умерла, я бросила все свои мечты о поступлении в вуз и вернулась домой.

Дедушку Зину я никогда особо не любила. По детским воспоминаниям, он был вредный сухопарый старик, постоянно поучавший и наставлявший меня и маму. Позже, после смерти своей жены, бабушки Маши, он совсем отказался видеться с дочерью, аргументируя это тем, что она не оправдала ни возложенных на нее надежд, ни вложенных в нее средств. Дед Зиновий приехал на мамины похороны вместе с папой. Он подошел к гробу родной дочери с таким надменным лицом, что просто захотелось закопать его самого. Постоял, помолчал. Отвернулся и пошел прочь. Это все.

– Ну, понимаешь, – завел папа в ответ на мои возмущенные вопли, – он прожил такую жизнь, в таких структурах служил… Их специально тренировали отказываться от родных на случай провала.

– Но он в КГБ служил, а не в контрразведке!

– А это одно и то же. Двадцать лет дед служил именно в разведке! Он такое знал про нас и про них! Если бы его поймали в те времена враги, ему бы живому не выбраться, а семью его расстреляли бы здесь свои. Это как пить дать!

– Ой, бредни все это! – Я была человеком нового времени. – Ну в войну, может быть, но так то при Сталине! Сухарь он, дед этот! Дочь умерла, а он ни слезинки не пролил. И нечего мне лапшу про всякие там тренировки вешать! А когда мы с мамой почти голодали! Где он был?

На этом месте мне пришлось прерваться, потому что папа заплакал сам. Я посмотрела на него пару секунд и тоже зарыдала. А потом мы обнялись и подружились. Папа сказал мне в завершение разговора:

– Все-таки, Варенька, на Зиновия Ивановича не обижайся. Он просто не умеет выражать свои чувства. И для тебя он кое-что все же сделал. Даже я удивился. Когда-нибудь расскажу!

И вот теперь дедушка Зина заболел. С ним случилось два инфаркта подряд, и дела обстояли крайне плачевно. Дед держался мужественно, как и положено разведчику. Он только попросил бывшего зятя привезти к нему внучку, попрощаться.

Если честно, то мне сейчас было не до старого зануды, о котором я не имела никаких нормальных семейных воспоминаний. Отрываться от своей спокойной и веселой жизни, ехать куда-то, терять время! А скоро состоится судебный процесс по делу профессора Кострова. До этого Седов просил не уезжать никуда, и я пообещала. Не люблю выглядеть врушкой, даже если и не солгала в полном смысле этого слова.

Еще одна заноза была в моем сердце – Тимур! Смутно, очень смутно я улавливала вокруг него черную тучу, готовую пролиться неприятностями. Не знаю, что может случиться, не знаю, откуда ждать беды, но жду все время, хоть и не разумом, а вот этой занозой в сердце. Надо бы перед отъездом еще поговорить с ним откровенно, как раньше. Ничего не сглаживать, может, поругаться, может, узнать что-то страшное. Лишь бы без этой неизвестности!

Несмотря на все эти соображения, я согласилась ехать в Питер.

А на следующий день ко мне пришел гость. Тамила уехала по каким-то делам, я отлеживалась в ванне, когда раздался звонок в дверь. Вылезать не хотелось, и я решила не открывать. Ну кто такой важный может прийти? Однако в дверь продолжали настырно звонить. Разозлившись, я вылезла, обернулась полотенцем и, нашлепав воды по всей прихожей, открыла дверь.

На пороге стоял невысокий человек средней комплекции. Будь он чуть выше и похудее, я бы решила, что пожаловал сам Дон Кихот Ламанческий. Негустые волосы его давно отхлынули со лба на затылок, но то, что росло там – росло вольготно, не зная ножниц: жиденькие пряди спускались до плеч. Удлиненное лицо с благородным, чуть заостренным кончиком носа и миндалевидными глазами под изогнутыми крутой дугой бровями украшала эспаньолка. Я бы сказала: чуть побитая молью, если бы моль имела привычку обгладывать живых людей.

– Добрый день, – размеренно произнес он хорошо поставленным голосом. – Извините, что прерываю ваши водные процедуры. К сожалению, меня привели в ваш дом отнюдь не праздные дела!

– Добрый день, – ответствовала я, завороженно глядя на гостя. – Проходите…

– Я, – представился тот, воспользовавшись предложением и продвигаясь вслед за мной в гостиную, – адвокат профессора Кострова.

– Ага! – сказала я, стряхивая очарование. – Так бы сразу и сказали! Я переоденусь!

Усадив гостя на белый диван, я ушла в гардеробную. Выйдя уже в полотняных брюках и блузке, уселась напротив него и сделала вопросительное лицо.

– Позвольте начать? – уточнил Дон Кихот. И тут я поняла – адвокат внешним видом и манерами подражал своим знаменитым дореволюционным коллегам. – Меня зовут Новохатский Владимир Геннадьевич. И я пришел к вам с миром, Варвара Игоревна.

– Я этому рада, но надеюсь, вы понимаете, что являетесь защитником убийцы моей матери?

– Прошу вас! До решения суда мы не имеем права назвать человека убийцей.

– Что-то ваш подзащитный разрешал себе убивать людей без всякого суда… – Я сообразила, что чем быстрее он изложит цель своего визита, тем скорее уйдет. – Ладно, валяйте, что у вас там!

– Евгений Семенович, – не стал ломаться стряпчий, – поручил мне предложить вам заключить некую сделку. Понятно, он надеется только на вашу доброту, на мягкость женского сердца! Костров – большой человек, известный ученый, его репутация безупречна.

– Да уж, сел в дерьмо ваш большой безупречный ученый, – зло прокомментировала я.

Владимир Геннадьевич поднял еще выше коромысла своих бровей, демонстрируя несогласие с употребленными мною терминами, и продолжил:

– Я перечислил заслуги моего подзащитного только для того, чтобы подчеркнуть размер несчастья для него, в случае если всплывет некоторая информация о его методе. Конечно, жуткий случай с харакири и пятном на картине будет разбираться на суде. Тут ничего не сделаешь. Труп обнаружен, группа крови совпадает. Но кое-что сделать можно! Остальные случаи трудно приписать к делу профессора. Нет ни свидетелей, кроме одной алкоголички, ни улик. Вы понимаете?

– А как же! Укокошил несколько бедных психов, так что, судить его за это, что ли?

– Не совсем так. Несчастные погибли из-за некоторого несовершенства методики, а вовсе не из-за ошибочности всего метода! Так вот, продолжу. Случай с вашей покойной мамой – совсем иное дело. Это личная история, не имеющая отношения к научной деятельности Евгения Семеновича.

– Грубо говоря, – возразила я, – хреноту несете, дядя. Ваш милый Евгений Семенович довел мою маму до страшного – до самоубийства, используя свою глубоко научную теорию катарсиса. Пусть это случилось не в рамках апробации его учения, но пользовался он своим обычным инструментом: накачивал жертву специальными препаратами, вызывающими у больного депрессию или истерическое состояние, и унижал его, издевался над ним, подводя к петле или ножу.

– Тем не менее мне удастся представить это дело в ином свете. А вас профессор попросил бы дать на суде показания, отличные от тех, что имеются у следователя. Вы должны сказать, что Костров сам пригласил вас в свой кабинет и сделал чистосердечное признание, раскаялся перед вами, так сказать. И он сам позвонил в милицию, движимый, единственно, идеей искупления своего греха. Это будет выглядеть трагично и благородно. А вы, в свою очередь, получите в полное свое распоряжение все картины кисти Маргариты Садковой, имеющиеся в коллекции Кострова.

Я молчала, потому что боялась распалиться и дойти до смертоубийства. Спокойно! Этот болван только выполняет свою работу! Наконец приступ бешенства прошел и я смогла говорить:

– Очень мило, но если я не захочу выглядеть дурой?

– Тогда на суде, в присутствии присяжных и приглашенной прессы, ведь процесс обещает быть громким, я ославлю вас, выдав и ваш образ жизни, и попытки самоубийства как признак начинающегося слабоумия.

И тут мне стало смешно:

– Ославите? Меня-то? Боже мой, да кто же в Гродине не знает, что я – сумасшедшая шлюха?

– Зачем вы так, – слегка опешил адвокат. – Ваша репутация…

– Моя репутация позволит мне выпроводить вас из моего дома, наградив парой оплеух, и еще пару я передам через вас трагичному и благородному профессору Кострову. И пусть он вспомнит, наконец, что убил не только мою маму, но и своего ребенка!

Я встала. Дон Кихот вскочил с места и скоренько направился к выходу. Похоже, Костров рассказал ему о моих методах дознания.

– Всего хорошего! А картины я и так заберу-у!!! – выкрикнула я на лестничную площадку, куда уже выскочил Новохатский. Он рванул к лестнице, не дожидаясь лифта и вызывая у меня соблазнительную мысль о соприкосновении моей ноги и его зада.

Глава 25

Постояв на пороге еще минуту, просто остывая, я услышала, что подъезжает лифт. Дверцы раскрылись на моем этаже, и я увидела Тамилу, выходящую на площадку.

«Стройная, волосы стриженые, уложенные. Не из наших».

– Привет, – сказала Тамила. – Смотри: купила к обеду осетрину.

Она показала тяжеленький пакетик с розовой рыбной плотью и прошла мимо меня в квартиру.

– Тамила! – окликнула я ее, еще сомневаясь. – Ты знакома с Виталием Кириным?

– Нет, – отозвалась она из кухни. – А кто это?

Я закрыла входную дверь и тоже прошла на кухню. Тамила любовалась куском рыбы, лежащим в мойке.

– Да так, никто! – Мне казалось, что надо протянуть время. – Я трахалась с ним.

– И как он тебе? – Она включила воду, и интонации голоса стали скрываться за шумом воды. – Понравился?

– Да, – говорить дальше не было смысла.

Потом мы готовили обед, и я все думала и думала о том, как Вика описала женщину, с которой она видела Кирина, и насколько это определение подходит к Тамиле. У меня не было оснований не верить Тамиле, она ни разу за время нашего знакомства не подвела меня даже в мелочах. Но что я знаю о ней на самом деле? Она никогда о себе не рассказывала ничего такого, что женщины выкладывают друг другу в первую очередь. Даже если новая подруга не спешит с откровениями, то она расскажет многое, услышав твою историю. Это закон женской болтовни: если хочешь узнать что-то – расскажи о себе. Только Тамила не попадалась и на эту удочку. Обычно я не настаивала на откровенности, но вот сейчас подумала: она живет в моем доме, близко общается с моим мужем, знает все до мелочей обо мне, разве это не повод и мне узнать Тамилу поближе?!

– Тамила, а ты замужем? – спросила я небрежно.

– А что? – подняла она глаза и улыбнулась: – Или ты придерживаешься правила: никаких незамужних женщин в доме?

– Поздновато мне, правда? – Я тоже улыбнулась ей. – Нет, все-таки, ты замужем? Ты так вкусно готовишь, и характер у тебя чудесный, и внешне ты супер, а о личной жизни ничего не говоришь!

Тамила положила на барную стойку нож, которым резала осетрину, села на высокую табуретку и сложила руки перед собой.

– Что ты хочешь узнать? Сейчас я отвечу на любые твои вопросы.

– Почему ты никогда не рассказываешь о себе?

– На это у меня есть свои причины. Мне не так легко говорить о своей личной жизни! Дело в том, что у меня много лет назад случилось несчастье. Погиб парень, которого я очень любила. Болезнь, – сказав все это, Тамила опустила голову. Помолчав немного, продолжила: – После его смерти я не смогла никого полюбить. Никто не смог заменить его. Ну, с мужчинами я встречаюсь, несколько раз пыталась наладить постоянные отношения, но все не то. Вот недавно я рассталась с очень хорошим человеком. Просто не смогла находиться с ним рядом дольше. Кажется, я причинила ему боль, но избежать разрыва я не могла. Понимаешь?

– Кажется, да. Я бы никогда не смогла полюбить никого после Тимура.

– Ты любишь Тимура? – Собеседница заглянула мне прямо в глаза теплым взглядом карих глаз.

– Да, очень, – я сказала это почти невольно. – Даже сама себе не признаюсь, насколько я люблю его.

– Хорошо.

Так я узнала историю Тамилы. Пусть без подробностей, но ведь не всегда надо много говорить, чтобы много сказать! Я догадалась по ее тону, по выразительной паузе, по наклону головы, по трепету пальцев на столешнице – смерть не убила любовь! Тот парень по-настоящему умрет только вместе с Тамилой. Он был необыкновенным и потрясающим, он сумел разбудить такую любовь в ее сердце, что оно до сих пор поет только при звуке одного имени. Я продолжала думать об этом, пока не пришел Тимур. На его носу сидели стильные очки.

Я накрыла стол в столовой, украшенной тремя работами «Дервиша Тимура» – «Стеклом, пробитом пулей», «Толпой вокруг мертвого тела» и «Зимним утром». Все эти жуткие творения «Дервиша» изображали именно то, что стояло в названии. Только «Зимнее утро» можно было бы немного расшифровать. Это был необыкновенной красоты зимний пейзаж: глубокая ложбина в лесу, покрытом снегом, по дну ложбины протекает ручей, над которым нависают сугробы. Стволы деревьев, земля в проталинах и берега ручья темно-коричневые. Снег и небо бело-голубые. Рисунок изумительный, ощущения великолепные – свежий холодный воздух, прозрачный февральский свет. Но «Дервиш Тимур» не мог не сотворить похабщины: из заводи, куда вливался ручеек, торчала серая человеческая рука.

Это творение стоило Багрову необыкновенно долгого запоя. Я мучилась почти месяц, пока он не пришел в себя. Зато работу уже купили. На днях новый хозяин собирался забрать полотно. «Зимнее утро» и еще пара небольших пейзажей позволили Тимуру обзавестись новой «Хондой» и местом в подземном гараже нашего дома.

Муж вошел в столовую и упал в пучину дивана. Он снял свои новые очки и протер стекла краем длинной майки. Это была дорогая стильная вещь из купленных в мужском дорогом магазине за дикие деньги.

– Очки тоже Тамила посоветовала? – спросила я, скрывая свои истинные чувства.

– Нет, это у меня зрение падает, – ответил муж своим новым безличным тоном.

– Ты у врача был?

– Да, а кто же мне рецепт на очки выписал?

– А у тебя близорукость или дальнозоркость?

– Дальнозоркость вроде бы, но очки бифокальные. Вроде бы и близорукость есть тоже.

– Так не бывает! – Я точно знала, что одно исключает другое.

– У моей бабушки было. – Он начал раздражаться. – Отцепись, а? У меня голова болит.

Я вспомнила, как довела своими настырными вопросами папу до того, что он бросил трубку, и замолчала. Поговорю с ним, но потом, завтра. Послезавтра вечером я уже буду в Москве, там мы с папой вместе сядем на поезд и укатим в Питер, где я встречусь с дедом.