Текст книги "Даром (СИ)"

Автор книги: Яна Каляева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Саша, тут акты подписать надо…

Вздрагиваю – задумался и не заметил, как вошла Нина Львовна с пачкой документов. Как же хорошо, что благодаря ей и Кате бумажки эти бесконечные мне приходится только подписывать. Хотя уже одно это, признаться, утомляет…

– Ой, а что это ты, Саша, древние песни переводишь?

– Что?

– Ну, это же из «Happy nation» у тебя текст? Ace of Base?

– Нина Львовна, дорогая, пожалуйста, не уходите, подождите минутку…

Быстро ввожу название в поисковик – действительно, в этой песне есть три строки, которые примерно так переводятся.

– Нина Львовна, о чем эта песня? Какой у нее смысл?

– Кто же знает, Сашенька… Тогда даже эстрадная музыка имела смысл, не как теперь – «люби меня, как я тебя, горит мой Дар словно пожар». А песня эта так популярна была, помню, сама подругам ее на двухкассетнике переписывала… Мне когда-то очень хотелось понять ее значение, я даже английский для этого учить начала – по-настоящему, а не для зачета. Что-то там о счастливой стране, где все понимают друг друга и мечтают об идеальном человеке. Ради народа, ради добра, ради братства всех людей. Многие думали, это про СССР, хотя под эту музыку он и распадался. Песню все равно толком не поняла, зато потом в международную компанию устроилась, они как раз открываться стали.

– А название группы что значит?

– Этого уже не помню. А раньше они назывались по-другому – «Проспект Калинина».

– Где это – проспект Калинина?

– Эх, молодежь… В Москве. Теперь – Новый Арбат. Саша, так ты акты подпишешь или мне до утра ждать?

– Да-да, извините, задумался… Спасибо вам, Нина Львовна.

Проверяю – правда, шведские красавчики когда-то назвали свою группу именем главной улицы Советского союза – той, чью фотографию Лев держал над рабочим столом. На эту улицу приехал молодой провинциальный студент, и буквы СССР сияли, будто бы зажжены на века – хотя были всего-то невыключенным светом в кабинетах какой-то бюрократической конторы. Но юный тогда Лев верил, что будет жить в счастливой стране, где все для народа, общего блага и братства всех людей. И сокровища свои он оставил тому, кто об этом догадается. Тому, кто его поймет.

Тянусь к мессенджеру, чтобы написать заказчице. Пароль нельзя пересылать через интернет, лучше мне к ней приехать и все рассказать, а там уже ей решать, рисковать ли – попытка единственная и последняя. Время позднее, но, думаю, заказчица откладывать не станет…

Рука замирает у кнопки «отправить сообщение». Собственно говоря – зачем? Покойный ведь не завещал биткоины никому из родни. Он оставил их любому, кто разгадает его ребус. Вот я и разгадал. Почему я должен отдавать свой приз?

Правда, есть еще профессиональная этика в отношении клиента… Но кто мне эта посторонняя, не особо симпатичная даже тетка? К чему такие деньжищи унылой библиотекарше? А вот мне очень даже пригодились бы. Десять биткоинов… таких возможностей у меня не было никогда. Это же выход на совершенно другой уровень и жизни, и бизнеса. И чего тут такого? Мы ведь давно уже не живем в счастливой стране, где все мечтают об идеальном человеке и прочей прекраснодушный ерунде. Да и та страна не была такой на самом деле. Как там говорил бандит Рязанцев – «правда всегда одна, Саня: сильный жрет слабых».

Сколько всего я смогу на эти деньги купить… кроме, пожалуй, одного – уважения к себе. Как Федор и другие, будущие дети смогут меня уважать, если я не смогу уважать себя сам? И Оля… для нее счастье не в деньгах, она не поймет, придется всю жизнь ей врать. Или расстаться с ней и искать другую женщину, для которой имеют значение только деньги. Нужна ли мне такая женщина, такая жизнь, такой я сам?

Час спустя сижу в гостиной у заказчицы.

– Ну, я не зна-аю… – тянет она. – А если это не то?

– Полагаю, мы проделали разумный объем работы и можем предложить вам ее результат. Использовать его или нет – решаете вы. Это ваши деньги и ваше дело.

– А как вводить?

– Как название музыкальной группы. Пробелы запрещены, потому тут нижнее подчеркивание. Вариант один. Знаете, я, пожалуй, выйду на кухню, не буду у вас за плечом стоять. Это ваше решение.

Минуту спустя заказчица сообщает, что пароль подошел. Вид у нее ошарашенный – она в одну минуту получила на порядок больше денег, чем заработала за всю трудовую биографию. Справится ли она с этим? Не мое дело.

Оставляю номер, на который надо перевести наш гонорар, и прощаюсь.

С лестничной клетки звоню Оле:

– Знаю, что поздно, но ты не против, если я сейчас приеду?

– Конечно, – слышу улыбку в ее голосе. – Приезжай, как раз мясо в духовку поставила. Ужасно по тебе соскучилась.

– Мы ведь позавчера виделись.

– Знаю, все равно соскучилась.

– Я тоже. Скоро буду.

Оля знает, что я – тот мужчина, которому она может доверять.

Потому что я сам о себе это знаю.

Глава 8

Ловцы снов. Часть 1

Октябрь 2029 года

Сияющий хурул – самое яркое пятно в этом пыльном, затерянном в степях городе. Я прилетел вечерним рейсом и уже по пути из аэропорта в тряских стареньких «Жигулях» – таким здесь оказалось такси класса «комфорт»– успел устать от унылых бурых пространств за грязным окном. Самая приличная гостиница города располагалась в пятиэтажной хрущобе, я долго шел к своему номеру по извилистой кишке коридора. Утром не удалось найти ни одной работающей кофейни, пришлось завтракать в кондовой столовке с раздачей – здесь, однако, готовили вполне съедобные местные пельмени со смешным названием «берики». От подсоленного чая с молоком я отказался, взял обычный заварочный пакетик. Потом попетлял немного между панельными домами и вышел наконец к цели своего путешествия – главному буддийскому храму страны.

Я решил приехать сюда лично, потому что поиски свободных от Дара в интернете успехом не увенчались. Буддизм я тоже погуглил, и из того, что удалось понять, получалось, что буддисты не особо-то жалуют желания. У них выходило, что причина страдания не в том, что желание не может быть исполнено, а в том, что оно вообще у человека есть. Другие религии объявили Одарение волей Бога, наградившего каждого сообразно его помыслам. Буддистские же лидеры как будто не придали ему особого значения – случилось и случилось, не отвлекайтесь, думайте о важном. Если свободные от Дара существуют, наверняка их можно отыскать среди буддистов.

Бело-золотое здание хурула выделяется среди советской типовой застройки, как лотос в болоте. Фонтан, яркие цветочные клумбы, множество павильонов с изящно изогнутыми крышами… Что-то вроде если не рая, то по крайней мере его обещания. Народу тем не менее немного. В дальнем конце парка деловито семенит пара бритых наголо монахов в багряно-оранжевых одеяниях вроде античных. Давлю порыв ускорить шаг и перехватить одного из них. Невежливо – они же идут по своим делам. Лучше отыскать какой-то прием посетителей.

С полчаса брожу по семиэтажному зданию храма. Разглядываю огромную – вроде бы самую большую не только в России, но и во всей Европе – статую Будды. В одном из лекториев монах монотонно читает текст на экзотическом языке, горстка верующих сидит на деревянных скамьях и слушает, склонив головы. Захожу в музей, совершенно бесплатный, потом случайно оказываюсь в кабинете астролога. Он и объясняет мне, как найти что-то вроде ресепшен, где можно записаться на прием к духовному учителю.

Строгая тетушка на ресепшен меряет меня раздраженным взглядом и говорит скрипучим голосом:

– Запись на беседу с учителем возможна на следующий четверг…

– Я специально прилетел из другого города!

– Нужно было забронировать время по телефону.

– Я звонил несколько раз – у вас никто не брал трубку.

– Такое у нас случается, – отвечает веселый голос из-за спины. – Выключим звонок на медитацию, а включить забудем. Никто не любит суету!

Оборачиваюсь и вижу монаха в очках с тонкой оправой. Говорю ему:

– Мне очень нужна консультация. Понимаю, что нарушаю ваши планы, но буду благодарен, если сможете уделить мне полчаса. Речь идет о человеческой жизни.

Женщина на ресепшен неодобрительно морщит лоб, но монах улыбается:

– Разумеется, раз вы прибыли издалека, было бы невежливо отказать вам в беседе. Хотя сразу предупрежу: если вы ищете не наставления в благородном пути или в медитации, то будете, скорее всего, разочарованы. Но моя работа – по мере сил объяснять учение Будды всем желающим. Я – геше Эрдем. Эрдем – имя, а геше – что-то вроде кандидатской степени.

Позже я случайно узнал, что Эрдем поскромничал. Геше – это докторская степень.

– Не возражаете, если мы побеседуем снаружи? – спрашивает монах. – Засиделся я в четырех стенах…

– Конечно же, как вам удобнее.

Выходим в окружающий хурул парк, садимся на скамью. Отсюда открывается вид на алые цилиндры, покрытые золотыми иероглифами. Время от времени кто-то подходит и вращает их один за другим. Молитвенные барабаны, вот как это называется. Удобно – просто раскручиваешь барабан, и карма очищается, или что там у них.

– О чем вы хотели бы посоветоваться? – спрашивает монах.

Речь у него простая, обыденная – так может говорить случайный попутчик в трамвае. Я, признаться, ожидал чего-то более архаичного и напыщенного. Лицо круглое, открытое, располагающее.

– Мне нужно найти свободных от Дара. Вы знаете что-нибудь о них?

– К сожалению, мне неизвестен такой духовный сан. Полагаю, у нас их нет.

– Это просто люди, не получившие Дара – взрослые, не из-за возраста. Такие должны быть среди последователей вашей… веры.

– Буддизм – скорее доктрина, философия, нежели вера, – мягко поправляет монах.

– Да, простите, я плохо разбираюсь в этом. О свободных от Дара… вы знаете, где их можно найти?

Монах перестает улыбаться и полминуты пристально наблюдает растущие перед скамейкой розовые кусты.

– Полагаю, не вполне понимаю ваш вопрос, – говорит он наконец. – Возможно, будет лучше, если вы расскажете, что у вас случилось.

Неохота откровенничать с посторонним, но я же приехал сюда просить совета… Рассказываю об Олеге, о том, как семья тоскует по нему, о необходимости дать ему шанс вернуться домой.

– Я глубоко сожалею о том, что произошло с вашим братом, – говорит геше Эрдем. – Могу посоветовать программу медитаций, которая поможет вам восстановить душевное равновесие после пережитого горя.

– Мне не нужно возвращать душевное равновесие. Мне нужно вернуть своего брата.

Слегка раздражает, что я никак не могу угадать возраст собеседника. Когда он улыбается по-мальчишески, то кажется моложе меня, а когда кивает с сочувствием – выглядит почти стариком.

– Я понимаю вас, – вздыхает монах. – К сожалению, многие обращаются к нам с подобными просьбами. Так было и до Одарения. Люди часто ищут помощи, когда сталкиваются с горем. Теперь же некоторые надеются, что мы здесь кто-то вроде Морфеуса из «Матрицы» – подскажем некий тайный способ одолеть судьбу. Мне каждый раз приходится объяснять, что буддизм – глубоко индивидуальный путь, учение, которое любой человек может применить к собственному благу. Никаких секретных способов влиять на судьбы людей у нас нет.

– Но ведь ваше учение каким-то образом объясняет Одарение?

– Для буддистов, полагаю, в этом событии было чуть меньше неожиданного, чем для прочих людей. Мы знали, что не всегда можем предсказать, как именно сработает в каждом случае закон причин и последствий… карма. Людям свойственно страдать от своих желаний, и даже удовлетворение их приносит лишь временное облегчение. Почему в этот раз подобное произошло со всеми одновременно? В буддийском ученом мире – есть и такой, не удивляйтесь – выработано несколько гипотез. Никакой тайны в них нет, вся полемика регулярно публикуется. Но если вы в самом деле хотите разобраться в вопросе, вам придется как минимум выучить санскрит, чтобы овладеть понятийным аппаратом.

– Можете простыми словами объяснить, как это понимаете лично вы?

– Пожалуйста, – монах улыбается. – К нам было проявлено милосердие. Понимаете, в буддизме же нет понятия Бога или иной высшей силы, способной даровать спасение. Спасти себя может только сам человек, тренируя свой ум для правильного понимания. Тем не менее много пристальных глаз наблюдает за срединными мирами. И вот кто-то дал нам подсказку: исполнение желаний не делает нас счастливыми.

– Но ведь исполнились не настоящие желания, а временные – те, которые преобладали в течение всего одних суток!

– Потому что никаких «настоящих нас» с «настоящими желаниями» не существует, мы – другие в каждый момент времени. Вот это и была подсказка для тех, кто готов ее воспринять. Кто не готов, те свободны интерпретировать ее согласно своим представлениям о мироустройстве. Сожалею, но насколько я способен понять, никакого практического значения для решения вашего вопроса это не имеет.

– Неужели же вы не знаете никого, кто свободен от Дара?

Геше Эрдем чуть смущенно улыбается, встает со скамейки, подходит к клумбе с розами и подносит ладони к одному из самых чахлых кустов. На глазах растение наливается соком и тянется вверх.

– Розы плохо приживаются на наших скудных почвах, – поясняет монах. – А ведь важно украшать хурул, чтобы люди чувствовали себя здесь хорошо и охотнее приходили приобщиться к благородному учению. Вот я и не проявил должной безмятежности, как выяснилось. Что же, зато розарий в этом году на высоте. А если кто-то из учителей, братьев или мирян так возвысился в дисциплине ума, что сутки воздерживался от желаний… вряд ли он… или, возможно, она… станет трубить об этом на каждом углу, понимаете? Устраивать вокруг себя суету… Благородный путь требует сосредоточения, а всякого рода чудеса и знамения в нашей традиции не поощряются.

– И все-таки. Где бы вы стали искать таких людей?

Монах разводит руками:

– Возможно, таких праведников вовсе не родилось в нашем суетливом поколении. Но если они существуют, то могут обнаружиться где угодно. Вовсе не обязательно в закрытых горных монастырях или общинах вроде нашей. Мы живем в благословенные времена – теперь следовать учению Будды может любой человек, имеющий доступ к информации. Знаете, для людей полезно поддерживать друг друга, делиться опытом… но это вовсе не обязательно. Достаточно скачать несколько книг или видеолекций, и можно практиковать самостоятельно. Возможно, праведник, которого вы ищете, живет в одном с вами подъезде, работает на соседнем предприятии, водит детей в ту же школу… Скорее всего, это скромный доброжелательный человек, ответственно относящийся к своим обязанностям. Но никакого нимба над головой вы у него не увидите.

– И что же, если я разыщу праведника, свободного от Дара… он сможет принять на себя Дар моего брата?

– Такого плана спекуляции не поощряются в нашей доктрине, – строго говорит монах, но тут же смягчается: – Как знать… В любом случае это будет его выбор и его решение. Здесь ничего не могу подсказать, у нас есть строгий запрет на превращение учения о Благородном пути в эдакий аттракцион чудес – если вы понимаете, о чем я. Могу дать совет, который точно поможет. Хотя не уверен, что вы сейчас готовы его воспринять.

– Да, я слушаю вас.

– Вам нужна помощь – так помогите кому-то сами. Бескорыстно, ничего не требуя взамен. Совершенное добро обязательно вернется к вам.

– Ну да, ну да… в какой-нибудь следующей жизни, так?

– Жаль, что вы так скептически относитесь к этому, – в голосе монаха звучит намек на упрек.

– Извините, не хотел обидеть вас. Это, конечно же, правильный подход к жизни… был бы, если бы его разделяли все или хотя бы большинство. Но я видел слишком много хороших людей, которым жизнь не спешила ответить добром на добро, и подлецов, у которых все оказывалось в шоколаде. Может, конечно, в следующих жизнях все и получат по заслугам. Но брата мне надо вернуть в этой жизни, вот в чем дело.

Монах покачал головой:

– Мы не можем знать, в каком аду живут те, кто творит зло – быть может, уже в этой жизни. Сожалею, но раз законы кармы вас не интересуют, больше ничем не могу вам помочь. Если вы хотите больше узнать о благородном пути…

– Не обижайтесь, но не сейчас, – встаю. – Спасибо, что уделили мне время. Можно ли как-то помочь… пожертвовать…

– Разумеется, – улыбается монах. – Ящик для пожертвований на благоустройство хурула в сувенирном магазине, справа от входа. Но только тогда возьмите пару бесплатных брошюр… Сейчас вы не готовы, но как знать, может, однажды полистаете их на досуге и поймете, что именно эти ответы ищете на самом деле. Да, банковские карты мы тоже принимаем.

* * *

– Сань, тут такое дело, – Катя нервно вертит в руках степлер. – Пока тебя не было, мужик этот безумный каждые два часа названивал. Михайлов фамилия его. Я так и эдак объясняла, что мы такие дела не берем, не наш профиль. Но ему что в лоб, что по лбу: вы должны взяться за поиски, и все тут. Я заблокировала его номер, так он с телефонов-автоматов стал звонить… даже не знала, что они до сих пор работают. В общем, обещала я, что ты ему перезвонишь, как только вернешься.

– Да что у него пропало-то?

Катя тяжело вздыхает:

– Не что, а кто. Дочка.

– Ох ё… Ребенок?

– Нет, двадцать три года. Месяц назад. В полицию обращался – говорит, там даже не искали.

– Мы не имеем права за такое браться.

– Да знаю, но разве ж ему объяснишь… уперся и ни в какую не слушает. Сань, пожалуйста, перезвони ему и сам скажи. Может, хоть тогда отстанет.

– Ладно, давай номер.

Вмиг повеселевшая Катя сует мне бумажку с номером и именем и убегает. Тоскливо достаю телефон. К сожалению, когда твои контакты опубликованы в открытом доступе, временами приходится отражать атаки городских сумасшедших разного толка. Их и до Одарения хватало, а от сдвига цивилизационной парадигмы психика граждан крепче не стала. С большей частью назойливых психов Катя благополучно справляется, но иногда приходится ее подстраховывать.

Подавляю порыв немедленно взяться за какое-нибудь из множества отложенных на потом дел и набираю номер:

– Валерий Георгиевич, добрый день. «Потеряли? Найдем», Александр Егоров. Мне передали ваше обращение. К сожалению, мы не имеем права…

– Вы можете сперва выслушать меня?

Вздыхаю, прикрыв рукой микрофон. Все-таки горе у человека…

– Да, разумеется…

– Алина – домашняя девочка. Она обязательно вернулась бы домой. Ее похитили!

Ну конечно.

– Вы ведь обращались в полицию?

– Да, но какой смысл? Полиция ничего не сделала. Они пытаются вывернуть все так, будто Алина ушла сама.

– Я очень сочувствую вам, правда. Но наше агентство не занимается поиском пропавших людей. Возможно, вам стоит обратиться в «Марию», у них есть эксперты разного профиля…

Обидно, конечно, рекламировать конкурентов, но вопрос-то не шуточный.

– Звонил им уже, так они цену заломили… Таких денег у меня нет, квартира заложена, я весь в долгах. А ваши расценки намного ниже.

Ну естественно, они ниже, потому что не на поиск людей же…

– Понимаете, это не…

Но несчастный отец не слушает меня. Похоже, ему просто нужно выговориться.

– Я нашел на свалке перышко, я видел сон, созданный Алиной, понимаете?

Час от часу не легче.

– Нет, не думайте, я не сумасшедший, – торопливо поясняет Михайлов. – Алине Дар такой вышел – создавать вещи, навевающие сны, которые она сочиняет. И я нашел перышко, она такие использовала в своих поделках! Значит, она жива, и она не уехала из города! Вы понимаете?

– Да, да, конечно…

– Мы с Алиной серьезно поссорились. Из-за сущей ерунды – из-за денег. Я потерял работу и спрашивал ее, долго ли она еще намерена жить за мой счет. Я… кричал на нее, понимаете? И тогда она ушла. И до сих пор не вернулась. Это случилось по моей вине, понимаете?

Не отвечаю.

– Сделайте хоть что-нибудь, – голос в трубке становится сбивчивым, задыхающимся. – Пожалуйста, верните мою девочку. Мне больше негде просить помощи.

«Вам нужна помощь – так помогите кому-то сами», сказал мне монах. Нет, ни черта я не верю во все это мракобесие. Даже и после Одарения – не верю. Если мы пока не понимаем, как что-то работает, это еще не повод натягивать на феномен свои фантазии.

И все-таки… получается, Михайлов стал нам названивать ровно тогда, когда я пришел в хурул. Обычное совпадение, конечно. И все-таки…

Говорю медленно, взвешивая каждое слово – не хватало только подать отчаявшемуся человеку ложную надежду:

– Мы в самом деле не имеем ни права, ни возможностей заниматься розыском пропавших людей. Я ничего не могу вам обещать.

Как я ни старался говорить сухо, все-таки что-то в моем тоне Михайлова обнадеживает:

– Но вы же станете искать мою девочку?

– У меня есть связи в полиции. Я узнаю, какие меры были приняты, какие есть перспективы. И поговорю с вами. Больше ничего не могу обещать. Пожалуйста, не надо нам звонить больше, я сам с вами свяжусь. Сил вам и терпения. До свидания.

Нажимаю отбой и несколько секунд слушаю короткие гудки. Потом набираю Леху:

– Поговорить надо. С меня пивас. Сегодня вечером норм?

Глава 8

Ловцы снов. Часть 2

– Полиция ничего не делает! – кипятится Леха. – Ну ясен хрен, полиция ничего не делает! Мы же только и умеем что взятки брать, штаны казенные проперживать да свидетельниц потрахивать прямо в кабинетах!

– Лех, ну чего ты завелся? Я же только попросил узнать, что там по делу…

– Сорян, бро… Просто нечеловечески достал уже всех псих этот, Михайлов, никакой терпелки не хватает. Поначалу-то его жалко было, единственная дочь из дома ушла как-никак. Но после третьего заявления в прокуратуру простое человеческое сочувствие испарилось, знаешь ли.

– Да уж, понимаю…

Официант ловко заменяет опустевшие пивные бокалы новыми.

– Он вообще – сутяга тот еще, этот Михайлов. Опеку над дочкой у жены после развода отсудил. Причем ни денег, ни связей у него не было. Он просто так завалил суд бумажками, что ему отдали ребенка, чтобы отвязаться от него наконец. Ежу понятно, что допек он девку, вот и она сбежала от него, роняя тапки.

– Ладно, ладно… А что с делом-то? У кого оно вообще?

– Пока у розыскников. Они пытаются продавить Следственный комитет на возбуждение 105-ой, убийство. Перепихнуть на убойщиков – мол, исчезновение произошло при криминальных обстоятельствах. Убойщики всячески отмазываются, потому что не нужна им эта головная боль – дело будет тухлое, темное и лишенное перспектив к раскрытию по остывшим следам.

– А кто обычно отвечает за такие дела?

– А на кого Следственный комитет пошлет. У другана моего в райцентре поставили руководом Следственного комитета тупую чушку, так она из всех потеряшек возбудила 105-ую. И теперь на них висит под два десятка темных фейковых 105-х – не вернувшиеся из леса грибники, сбежавшие алиментщики… По всем приходится имитировать бурную деятельность в режиме ошпаренной кошки.

– Влип твой друган, сочувствую. А по Михайловой-то что?

– Там розыскники провели комплекс оперативно-розыскных мероприятий… Ща скину тебе ориентировку, ты посмотри, я в сортир пока.

Мой телефон пищит. Пока Леха выбирается из-за стола, открываю присланный файл. С фотографии смотрит темноволосая девушка. Лицо слегка напуганное, причем, похоже, это его постоянное выражение. Густые брови, чуть приплюснутый нос, широкие скулы – серая мышка, хотя, наверно, становится симпатичной, когда улыбается. «Михайлова Алина Валерьевна, 23 года, одета в спортивные штаны, ветровку и кеды. При себе имела пакет из магазина „Шестерочка“. 19 сентября ушла из дома и не вернулась. В последний раз ее видели в районе жилого комплекса „Небо“».

Он же недостроенный и заброшенный, этот комплекс, там бомжи одни живут… или эти, как их, сквоттеры.

Леха возвращается за стол и начинает рассказывать:

– Эта Алина Валерьевна имела конфликт с отцом по вопросам материального характера. Не работала и не училась, поделки какие-то плела и даже пыталась продавать их через интернет, но никому и даром не нужны эти пылесборники. Ни парня, ни подруг у нее не было, школу на тройки окончила и засела дома с психически неуравновешенным папашей. А потом ему надоело ее кормить. Пособачились, и Алина убежала, наскоро покидав одежду в пакет из «Шестерочки» – у нее даже сумки не было, что многое говорит о достатке в семье. Телефона тоже не было, даже кнопочного. Паспорт, однако, прихватила, что говорит о некоторой серьезности намерений. По камерам отследили, что она дошла до «Неба», а потом – никаких следов. Все записи с того дня вплоть до сегодняшних прогоняются через программу распознавания лиц. Либо Алина не выходила из «Неба», либо прятала лицо, либо уехала из комплекса на частном транспорте. Город не покидала ни на поезде, ни на самолете, ни на автобусе. Ведется розыск по всей стране, но сам понимаешь, какая там перегрузка в системе… Можно более-менее уверенно утверждать, что документы ее нигде не всплывали, то есть в поле зрения правоохранительных органов она не попадала, междугородним общественным транспортом не пользовалась, на работу не устраивалась и все такое.

– А в самом «Небе» искали?

– Искать-то искали, – Леха делает большой глоток пива. – Но это все равно что иголку в стоге сена. Застройщик «Неба» разорился в Одарение, стройка заброшена, даже охраны толком нет. Вот и ищи девицу среди сотен, если не тысяч бомжей со всей области.

Кашляю – закуска пошла не в то горло.

– Как «тысячи бомжей»? Откуда – тысячи?

Леха мрачно усмехается:

– Ты вот, Саня, был айтишником, стал бизнесменом… Страшно далек ты от народа. Прикинь, сколько людей в Одарение тупо пожелали денег. Кто заработал, кто намутил, кому просто стало везти в финансовых вопросах. А тут же дело такое… если где-то прибавилось, значит, в другом месте убавилось. Куча народу обнищала и вылетела на занюханную обочину жизни. «Небо» это – такая обочина и есть. Там часть зданий почти достроена, даже коммуникации проложены уже, и к электричеству «небожители» подрубаются – коммунальщикам проще оставить как есть, потому что все равно будут присасываться и как бы не сожгли все к чертям собачьим. Там и совсем опустившиеся бомжи чалятся, и нарики конченные, и урки, и протестная молодежь. Некоторые, впрочем, даже работать пытаются, просто жить негде больше, вот там и ночуют. Мы, конечно, и облавы проводим, и агентуру прикармливаем, но что толку… это лабиринт, город в городе.

– Удалось найти, с кем там Алина общалась?

– Да, но толку-то… Нашли компанию хиппарей, к которой она прибилась поначалу. Ей там дали кличку Элли. Потусила с ними два дня, а потом ушла неизвестно куда. Других следов нет.

– Ясно… А как по-твоему, что с ней могло случиться?

Леха хмурится и отводит взгляд:

– Сань, ну ты сам подумай… Что могло случиться с домашней девочкой в бомжатнике? Если повезло, встретила какого-нибудь лоботряса и укатила с ним автостопом в голубую даль, а папашу забыла как страшный сон. Может, вернется, когда оголодает как следует. Или хотя бы выйдет на связь, когда попустится. Если не повезло… изнасиловали и убили, а тело спрятали в заброшенных коммуникациях, оно там может хоть десять лет пролежать ненайденным. В «Небе» ее, скорее всего, теперь нет, живой по крайней мере – не выдержала бы столько, вернулась бы домой. Жизнь там не сахар. Между нами, искать девку уже бесполезно.

Пожимаю плечами:

– Что же, бесполезно так бесполезно.

– Э-э, Саня, ты чего задумал? Знаю я этот твой взгляд! Даже не думай лезть в этот гадюшник! Там куча людей, которым терять уже нечего. Это опасно, понимаешь?

– Да, конечно, понимаю.

Леха закатывает глаза к потолку:

– Ладно, знаю тебя, все равно полезешь. Ну, пиши мне хотя бы три раза в день, что жив-здоров. Не хватало мне, чтобы и ты пропал…

* * *

– Алина была не такая, как эта похабная современная молодежь, – рассказывает гражданин Михайлов. – Никаких тусовок, пьянок, сигарет, наркотиков, распутства, понимаете? И музыку пошлую Алина не слушала, в игры для дебилов не играла. Сидела дома, читала хорошие книги.

– А почему у нее не было подруг?

– В детстве я запрещал ей водиться с одноклассницами, забирал из школы сразу после уроков, а потом и вовсе перевел на домашнее обучение. Ограждал, как мог, от дурного влияния.

– Ясно-понятно…

Михайлов – потертый мужичок с выдающимся пузом. Ему сорок пять лет, но выглядит он старше. Племяшка Юлька называет таких мужчин скуфами и еще подначивает меня, что я «оскуфился», когда я пытаюсь критиковать ее манеры. Подростки обозначают так людей старшего поколения, запустивших себя, но свято верящих в собственное моральное превосходство.

Квартира выглядит не столько грязной, сколько захламленной. Пыльные шторы едва пропускают дневной свет. И повсюду развешаны самодельные украшения – плетеные круги, унизанные бусинами и перьями. Вроде бы такие штуки называются ловцами снов.

– Это Алина мастерила?

– Да, она увлекалась рукоделием, даже пыталась продавать поделки. Правда, доходов едва хватало на материалы. Алина пыталась выйти на работу, но нигде не могла найти достойных условий, понимаете?

– А сами вы кем работаете?

– Был водителем автобуса. У меня и Дар открылся такой – езжу я ровно, в расписание попадаю. Но в администрации парка одни сволочи окопались: и обеденные перерывы у нас не по нормативам, и на премиальных обворовать пытаются. Я отстаивал свои права, жаловался в трудовую инспекцию и в профком – и меня уволили якобы по сокращению штатов! Хотя никакого сокращения нет, водителей не хватает! Ничего, я с ними сужусь уже, они за все ответят!

Мда, ну и клиент попался… Это как же надо всем выносить мозги, чтобы с профессиональным Даром умудриться потерять работу.

– С Даром к управлению транспортом вы, наверно, можете стать персональным водителем?

– Вот еще! В прислугу я идти не намерен. И Алине никогда бы не позволил заниматься унизительным трудом. Но она и в приличные места даже на собеседования перестала ходить…

– А какой у нее Дар?

– Она умеет создавать поделки, которые внушают определенные сны. Вот смотрите, эта – для радостного сна, эта – для спокойного, а вон та – для странного, мистического.

Пожалуй, с таким Даром можно было бы создать бизнес. Но тут нужно уметь в нетворкинг: рекламировать себя, раскручиваться, общаться с людьми – все то, что для «огражденной от дурного влияния» Алины должно быть запретным неизведанным миром…

– Возьмите ловца снов домой и повесьте над подушкой! – настаивал Михайлов. – Увидите, как моя дочь талантлива!

– Нет, спасибо, в другой раз…

Если оно и правда работает, то прикасаться к этому не хочется даже шестиметровой палкой. Мало ли какие сны наведет поделка девушки, выросшей в явно нездоровой атмосфере. Слишком уж свежа в памяти Анюта из «Тихой гавани» и ее шепоток: «Я уведу тебя… там хорошо». Голова у меня одна, и пускать туда кого попало запросто может выйти себе дороже.

– И вот посмотрите, что я нашел пять дней назад на улице Ленина… – Михайлов сует мне под нос грязноватое птичье перышко. – Алина вплетала такие в свои ловцы снов. Я повесил его над кроватью и увидел сон, понимаете? Попробуйте сами, вы убедитесь!