Текст книги "Даром (СИ)"

Автор книги: Яна Каляева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Леха хмуро глядит на дорогу. Его грабли слишком сильно сжимают руль. Пожалуй, зря я сорвался на него.

– Знаешь, Леха, я, может, не очень хороший старший брат. Олег вечно меня выбешивал, я его прессовал. Но я всегда защищал его. Заботился о нем, как умел. Находил его, когда он терялся. И если сейчас я забью на него, не стану его искать… ну, просто я не я буду, понимаешь, Лех?

– Ладно, ну чо ты, – Леха чуть расслабляет руки и улыбается краешком рта. – Я ж сам с тобой тогда на стрелки ходил, когда на брательника твоего наезжали. И теперь ищем, как можем. Все будет нормалды, Саня.

Последние сорок минут едем в молчании. Потрескавшийся асфальт вырождается в грейдер, а потом вдруг сменяется новеньким, идеально ровным покрытием. Вдоль бетонного забора подъезжаем к серым металлическим воротам. Всего каких-то десять минут переговоров по интеркому с охранником – и двери пансионата закрытого типа «Тихая гавань» распахиваются перед нами.

Глава 6

Зазеркалье. Часть 2

За воротами нас встречает верткий усатый мужичок. Тянет ладонь для пожатия и представляется: Николай Сергеевич Онуфриев, главврач пансионата «Тихая гавань». Вид у него такой, словно он вышел из советских комедий об управленцах. Разве что драповой кепки-восьмиклинки не хватает.

– Слава Богу, вы наконец приехали! – суетится главврач. – Я извелся весь, третью ночь не сплю! Уже и не знал, куда звонить, что делать! А ведь пансионат восемь лет проработал без единого ЧП! Даже Одарение пережили благополучно, что для учреждений нашего профиля, сами понимаете, огромная редкость. Но у нас буйных нет, пациенты все в компенсации, на правильно подобранных лекарствах. Все коммуникабельны, со всеми удалось договориться. И Дары им безобидные вышли… ну, насколько мы выяснили. И тут – два происшествия с разницей в десять дней! Двое сотрудников госпитализированы в остром состоянии. Персонал в панике, трое уже уволились, как я ни уговаривал… С чего вы начнете?

– Изучим списки пациентов, – говорит Леха хмурым начальственным тоном. – Кто когда поступил, какой у кого Дар.

– Конечно-конечно! Пройдемте в корпус, там у нас канцелярия и архив.

Идем через просторный сад по мощеной цветной плиткой дорожке. Старые мощные дубы, розарий, пруд, садовая скульптура под античность, уютные беседки… А вот людей во всем этом великолепии что-то не видать. Поэтому вздрагиваю, услышав высокий, как звон колокольчика, девичий голос:

– Я хорошо себя вела, Николай Сергеич! Вы сказали никого не водить, и я не водила!

Девушка подкралась к нам как призрак, да и вид у нее соответствующий: синяя юбка до колена, туфли с тупыми носами и матроска… неужели их кто-то носит еще? Волосы цвета соломы рассыпаны по плечам, огромные голубые глаза широко распахнуты.

– Молодец, молодец, Анюта, – на ходу говорит ей главврач. – Давно гуляешь? Не замерзла? Беги в столовую, скоро полдник.

Девушка заливисто смеется и вприпрыжку, словно ребенок, бежит в сторону корпуса – к центральному входу, а мы направляемся к боковому.

– Анюта у нас безобидная, – поясняет главврач. – Персонала для сопровождения сейчас не хватает, гулять выпускаем только самых спокойных постояльцев.

Запоздало соображаю, что стоило бы, пожалуй, воспользоваться возможностью задать Анюте вопрос о ее Даре, чтобы сразу запустить период восстановления, но девушка уже убежала. Не догонять же ее – мы же решили никого не пугать. Может, она и безобидная, но какая же криповая…

Здание пансионата излучает беспощадный гламур нулевых: яркие принты и пестрые обои с бордюрами, золоченая лепнина и роспись на потолках, гроздья светильников в самых неожиданных местах. От этой варварской роскоши рябит в глазах. Кажется, дизайн назойливо призывает забыть, что ты находишься в психиатрической больнице, но работает это почему-то скорее в обратную сторону.

Карточки пациентов здесь действительно бумажные, как в давние времена. С трудом разбираю врачебный почерк и сразу тону в симптомах, синдромах, психозах и разновидностях бреда… сколько их, оказывается. И как понять, кто из этих пациентов опаснее, с кого следует начать? Примерно в половине диагнозов есть слово «алкогольный», но ведь алкаши – они тоже разные.

Леха действует по-другому и сортирует карточки по времени поступления пациентов. Логично, если проблемы начались недавно, значит, с последних постояльцев и надо начинать.

– Куда мы можем вызывать ваших пациентов, чтобы не напугать их? – спрашивает Леха у главврача. – Где они бывают регулярно?

– Постояльцы, – поправляет главврач. – Да вот хотя бы в процедурной. Сейчас процедуры приостановлены, персонала нет… пройдемте.

Процедурная похожа на обычный врачебный кабинет – по крайней мере, стены белые. Оборудование выглядит дорогим, эргономичным, хотя и не особо новым.

Первым главврач приводит старичка с раздутым носом и красными прожилками в глазах – явно алкаш. Не знаю уж, дают им тут прибухивать под присмотром или как, ну да не мое это дело. Дар у деда оказывается безобидный – он умеет унимать кожный зуд. Странно, в таком пафосном заведении – и вдруг чесотка… Но с ума он точно никого не сводил.

Пока идет период восстановления, выхожу в сортир в свободном номере. Обстановка такая же тягостно-роскошная, а вот на глянцевом кафеле – держалка с дрянной серой туалетной бумагой, жидкое мыло реально очень жидкое, от него несет дешевой отдушкой. Вытирать руки предлагается застиранным вафельным полотенцем. Проверяю – постель застелена скользким синтетическим бельем. Я такое купил как-то по глупости, когда только переехал в свою квартиру – молод был, не понимал, зачем платить больше. Попробовал на нем поспать и тут же обзавелся нормальным. На некоторых вещах лучше не экономить. Да, кто-то неслабо так наживается на безответных психах…

Следующие три Дара оказываются тоже безобидными, бытовыми. Тетка с неподвижным взглядом, например, хотела слышать в плеере музыку своей молодости. Один парень умел летать, невысоко и недалеко. За ограду не вылететь, разве что санитарам нервы помотать. Так себе супергерой. Хотя в обычной жизни психические больные изъясняются невнятно или вовсе предпочитают молчать, под действием моего Дара они начинают говорить вполне осмысленно. Какой-то особой агрессии, к персоналу или в целом, у пациентов не просматривается. Борюсь с усталостью – две бессонные ночи все-таки догнали. Несколько раз беру в руки телефон, чтобы позвонить Оле, но вспоминаю, что сети здесь нет. В канцелярии есть стационарный телефон, но неохота лишний раз гулять по дурдому, по которому бродит сумасшедший выжигатель мозгов.

В одиннадцать пациенты ложатся спать. Если что и напугает нашего выжигателя, так это побудка посреди ночи на допрос, потому до утра берем паузу. Женщина средних лет в униформе – санитарка или горничная, не знаю, как правильно – проводит нас в подготовленный двухместный номер и приносит на ужин скучную больничную еду.

Спрашиваю Леху:

– Что-нибудь удалось выяснить?

Он весь день опрашивал персонал.

– Да так, рутина. Они тут сами уже как постояльцы – живут по давно заведенному распорядку, даже отпуска часто здесь же проводят. Только вот главврач недавно по скорой уехал, что-то хроническое обострилось у него. Вернулся шестнадцать дней назад. Так что во время обоих ЧП все сотрудники были тут. С кем говорили пострадавшие, установить не удалось. Их нашли в саду, где гуляли все пациенты в тот момент, и уже невменяемых – ничего внятного они не сказали. Где находился кто из персонала, теперь не установить, и камер нет. Так что, в принципе, выжигателем может оказаться кто угодно. Надо, как называют это забугорные коллеги, держать низкий профиль.

– Оставаться в тени. Говори на великом и могучем, джеймсбонд областного масштаба… А про хищение имущества что-нибудь выяснил? Воруют тут как не в себя, туалетная бумага как наждачная.

– Какое еще воровство… – в голосе Лехи сквозят усталость и, кажется, раздражение. – Все тут нормально. Вот что, давай спать. Завтра еще кучу психов на чистую воду выводить.

После завтрака из пшенки и вызывающего ностальгию по советской столовой какао продолжаем допросы. Первый, второй, третий пациенты – ничего такого, что воздействует на других.

– По ходу, на продуктах тоже неплохо наживаются, – говорю Лехе в перерыве. – Питание как-то не соответствует обстановке. Вряд ли богатенькие родственники платят за такое…

Леха сосредоточенно пырится в карточки пациентов. И что он надеется там обнаружить?

– Да ничо, – буркает он, не поднимая глаз. – Обычная больничная жратва…

Это мне уже не нравится. Ладно, вчера Леха был усталый. Но вообще он нормальный цепкий опер. Вот так игнорировать явные нарушения, всплывающие в ходе следствия? Не похоже на него…

Щелкаю пальцами перед его лицом:

– Але, гараж! Ты меня слышишь вообще? Ну не может быть в пафосном заведении таких дешманских расходников! Кто-то ворует внаглую и вообще не пытается это скрыть.

– Да чего ты заладил, как попугай! Тут люди с катушек съезжают, а мы будем хищение туалетной бумаги расследовать? Отвянь, а?

– Нервный ты что-то стал, Леха. Наверно, атмосфера на тебя воздействует. Пойду воздухом подышу, час до конца восстановления…

Выхожу в сад, восхитительно пустой. Воздух наполнен запахом прелых листьев и влажной земли. Солнце, проглядывая сквозь листву, рисует на земле причудливые узоры из света и тени. А не так уж тут и плохо… Может, однажды и я сойду с ума и обрету наконец покой…

– Пожалуйста, не грустите, – звенит рядом девичий голосок. – Я надеюсь, что все будет хорошо.

Анюта! Как она опять подкралась незаметно? Дар у нее такой, что ли? Или я просто задумался? Анюту мы еще не вызывали – она в этом заведении давно, до нее не дошла очередь. Карточку ее я смотрел, но мало что понял. «Бред отрицания», что-то в таком духе.

Хоть она и сумасшедшая, но человек же. Пожалуй, стоит что-то ей ответить:

– Анюта, я тоже надеюсь, что все будет хорошо. Вы не замерзли? Может, проводить вас в корпус?

– Благодарю вас, мне очень тепло. У нас такой красивый сад. Мы знаем, кто мы есть, но не знаем, кем можем стать… Вы знаете, а я думала, у меня почти получилось…

– Что получилось, Анюта?

Вместо ответа девушка застенчиво хихикает и опускает глаза. Раз уж мы разговариваем, пробую извлечь немного информации:

– Вас никто здесь не обижает?

– Нет-нет! Я хорошо себя веду, – Анюта безмятежно улыбается. – Я слушаюсь. Не водила. Водила, только когда надо.

Просто бред, что бы это ни значило, отрицания? Или девушка сейчас признается в чем-то?

– Кого ты водила, куда?

– Ну, водила… туда. Там пахнет… не то чтобы цветами, а скорее… смыслом. Да-да, смысл! Он в воздухе, словно пар. Иногда он сладкий как мед, а иногда… ну, иногда его вкус напоминает… ну… вытяжку из старых, полусгнивших книг. Ты сам увидишь, я тебя уведу, тебе надо…

Меня прошибает холодный пот. Так вот кто… Надо ее отвлечь, любой ценой отвлечь!

– Анюта, объясни сначала, почему надо именно мне?

По только что безмятежному лицу девушки пробегает рябь. Ей явно трудно понять вопрос и сформулировать ответ.

– Ну надо, надо потому что. Тебе надо. Не волнуйся, я уведу, я умею. Ты грустный. А там тебе будет хорошо…

Пока она говорит, быстро оглядываюсь. Толкнуть ее и убежать? Тогда-то она с перепугу в меня и пальнет своим Даром. Нужно ее заболтать, завести куда-то и запереть. До пансионата далеко… Но метрах в семидесяти – кирпичный сарайчик, для садовых инструментов, наверно.

Стараюсь говорить как можно спокойнее:

– Хорошо, Анюта, не беспокойся ни о чем. Но сперва я кое-что тебе покажу. Надо увидеть это, надо, понимаешь, Анюта? Тебе надо.

– Надо… – это слово она знает.

Беру ее руку, как гранату с вырванной чекой, и веду девушку в сторону сарайчика. Она слушается машинально – привыкла. Как бы сейчас пригодился мой Дар! Отвлек бы ее. Но время восстановления еще не подошло, придется действовать своими силами. По пути не даю Анюте сосредоточиться, отвлекаю потоком слов, составленным из ее же фраз:

– Тебе надо идти со мной, Анюта. Ты молодец, ты слушаешься. Все будет хорошо, вот увидишь. Перешагиваем бревно, вот так… Ты грустная, Анюта, но это ничего, мы не знаем, черт возьми, кем можем стать…

До сарайчика остается метров двадцать. Анюта, поначалу слегка загипнотизированная моими словами, вдруг спотыкается и замирает, ее лицо искажается капризной гримаской:

– Я не хочу, не хочу, не хочу! Здесь нельзя! Надо уйти!

Отчаянно смотрит на меня блюдцами-глазищами. Черт, сейчас эта психическая выжжет мне мозги, заберет в свое сраное зазеркалье! Я отъеду в дурку – не в эту глянцевую, в настоящую – и Оля решит, что я ее тупо поматросил и бросил! Ну уж нет. Говорю твердо:

– Анюта, ты что же это, не слушаешься?

– Я слушаюсь, – пискает сумасшедшая и позволяет оттащить себя к сарайчику.

Только бы дверь была не заперта! Дергаю ручку со всей силы, выбивая ржавый замок. Толкаю девушку внутрь, захлопываю дверь, приваливаюсь спиной.

Тяжело дышу. Уровень адреналина в крови резко падает, и слабеют колени. Анюта хнычет внутри:

– Почему-у? Я же слу-ушалась! Пусти-и! Я тебя уведу в смыслы. Там хорошо и спокойно, вот увидишь!

Спрашиваю через дверь – без Дара, просто так:

– Анюта, что произошло? Почему ты вдруг решила меня увести? Ты раньше уже уводила людей?

Девушка не отвечает, только плачет навзрыд.

Ко мне почти бежит Леха:

– Эй, Саня, ты чего прилип к этому сараю? Нормально все?

– Нормально… теперь. Нашел я нашего выжигателя. И изолировал, уж как получилось. – Не могу удержаться от подколки: – Пока ты там на карточки дрочил. Это Анюта, которая… в своем зазеркалье живет. И иногда, значит, кого-то туда с собой забирает.

– Уфф, – выдыхает Леха. – Дурак я, что тебя одного отпустил… Ну да ты справился и без меня. Чем бы подпереть дверь?.. Вот этой доской, например, и еще кирпичами для надежности. Все, можешь отойти. Теперь не выберется. Что, правда эта блаженная людям мозги выжигает? А с виду такая безобидная, божий одуванчик прям.

Пожимаю плечами:

– Кто ж разберет, что у нее в башке. С ее точки зрения, она в какое-то хорошее место людей уводила. Хотела как лучше.

– Ладно, в изоляторе разберутся. Ты покарауль пока, чтобы никто дверь не открыл, а я спецперевозку вызову. Через пару часов подъедет. Сдадим нашу клиентку в режимный отдел и сразу выдвинемся отсюда. Вечером уже будешь свою пирожковую мастерицу обнимать.

– А по хищениям местным не будешь дело возбуждать?

– Да ну, мелочевка и не наш профиль – никакого резонанса. Давай, держи оборону тут. Я скоро.

Леха уходит размашистым шагом. Бдительно смотрю на сарайчик – Анюта даже не пытается выбраться, только тихо плачет внутри. Казалось бы, надо радоваться – опасная преступница обезврежена, теперь никто больше от нее не пострадает. Но никакого торжества я не испытываю.

Что-то здесь не сходится. Одарению уже семь месяцев, а Анюта пустила в ход свой Дар только меньше двух недель назад? Если в ее перекрученной картине мира она таким образом причиняла людям добро, то почему сдерживалась столько времени? Может, конечно, Анюта и раньше «уводила» вот так других пациентов, а обленившиеся врачи просто не замечали у психов появления еще одного синдрома? Или все-таки что-то изменилось?

Столько вопросов… и как раз Дар мой восстановился. Мне даже не нужно смотреть на телефон – человек всегда знает, активен его Дар или нет. Но что толку? Через дверь мой Дар не работает, как и Анютин. А если я ее выпущу, то подставлюсь под удар.

– Анюта, почему ты решила, что меня надо увести?

Девушка скулит за дверью:

– Я слу-ушаюсь! Я всегда слушаюсь!

– Кого ты слушаешься, Анюта?

Девушка молчит.

Скоро прибудут спецы с укрепленными щитами, запихнут опасную сумасшедшую в фургон и увезут в режимное учреждение с оборудованными боксами. Навсегда, и связи семьи не помогут – все слишком хорошо помнят Красный Ключ. Лица людей Анюта будет видеть только на экране и только в записи – некоторые Дары работают при прямой связи через сеть. И никогда больше не выйдет ни в какой сад.

Вроде впору гордиться собой: избавил общество от опасной психопатки. Но никакой гордости нет, а есть только саднящее чувство досады, которое остается от плохо выполненной работы. Я не выяснил, какие у Анюты были мотивы. То, что она сумасшедшая, не означает, что у нее не было мотивов.

Была не была. Включаю мобилу за запись, разблокирую дверь, открываю и быстро, пока девушка не опомнилась, задаю особенный вопрос:

– Анюта, скажи как есть, почему ты стала использовать Дар?

Девушка отвечает спокойно и серьезно:

– Я во всем слушаюсь своего лечащего врача, Онуфриева Николая Сергеевича. Сперва он запретил мне воздействовать на людей, а потом указывал тех, кого необходимо увести.

* * *

– Короче, чистосердечное написал этот жулик Онуфриев, – рассказывает Леха. – Даже тебя по Дару напрягать не пришлось, сам все рассказал.

Мы сидим в Лехином кабинете. Из «Тихой гавани» вернулись позавчера ночью. Сегодня я снова ночевал у Оли – хоть ей и неудобно было отправлять сына к сестре, она соскучилась и рада была меня видеть. В этот раз, однако, часа четыре мы все же поспали, так что соображал я вполне сносно.

– Давно это у них там началось?

– Воровство-то? Да с самого основания пансионата, считай. Но поначалу он еще аккуратно крал, концы в воду прятал, а потом уже вовсе страх потерял. Родственники не особо часто к постояльцам этим заглядывали и в детали быта не вдавались, так что по документам пансионат снабжался по высшему разряду, а на самом деле – закупали фуфло всякое. От продуктов до туалетной бумаги. Психи, типа, разницы не замечают. И Дар Онуфриеву вышел – отводить глаза от своего мухлежа. Так, что человек вроде бы смотрит в упор, но до мозга не доходит, что именно он видит.

– Но теперь-то до тебя дошло?

Леха потер виски:

– С трудом… Муть какая-то в голове до сих пор, даже когда в документы по делу смотрю. Ну да ничего, парни все оформят. Главное, ты же мне в лицо все это говорил там, в «Гавани» – а у меня мимо мозга проскальзывало. Даже когда сам Онуфриев показания давал, я будто… отвлекался все время. Только когда протокол увидел, чуть-чуть все в голове улеглось. Дар этот так действует, что у меня месяц еще такое как бы зашумление будет этой по теме.

– И что, Онуфриев всему персоналу вот так глаза отводил?

– Не всему, завхоз и сестра-хозяйка с ним в доле были. А остальным – да, Даром морочил голову. И тогда совсем уже берега попутал. Если раньше та же бумага хотя бы белого цвета была, то теперь перешел на самую дешманскую. И только когда Онуфриев в больницу загремел с острым приступом, одна из медсестер из-под действия Дара вышла. Вернулся главврач из больницы, стал восстанавливать свой морок. А сестричка уже жалобу строчит – обидно ей стало за безответных психов. У Дара период восстановления – двое суток, Онуфриев никак не успевал заморочить всех. Тогда и натравил на сестру эту Анюту, бедняжка во всем его слушалась. А потом и на санитара, тот тоже что-то успел заметить. Ну а как мы приехали, мне он глаза отвел, а тебя думал устранить при помощи Анюты. Понял, что мы ее все равно вычислим, и решил использовать по полной напоследок.

– Вот же мразь… Ради этой сраной туалетной бумаги трем людям мозги решил расплавить?

– Ну там не только бумага, там знаешь какие суммы по всем поставкам набегали… Наш жулик почти скопил уже себе на безбедную старость в теплой стране третьего мира в окружении сисястых туземок. Теперь-то заливает – не планировал, мол, что так все обернется, просто сначала одно, потом другое, вот он и реагировал на ситуацию.

– А с Анютой что теперь будет?

– Временно помещена в медицинскую организацию, оказывающую психиатрическую помощь в стационарных условиях, – казенным тоном отвечает Леха.

– Ей строгая изоляция светит?

– Уж наверное. Она же невменяема и опасна.

– Да не она опасна, не она… Если рядом с ней мудла всякого не будет, то никакой опасности она не представляет ни для кого. Она слушается, она… старается быть хорошей. Просто зло берет, сколько там этот Онуфриев получит, лет семь? Ну десять в лучшем случае и по УДО выйдет еще небось. А девчонке до самой смерти гнить в уголовном изоляторе? Только за то, что она слушалась своего врача?

– Ну Сань, я что тебе, суд? У нас разделение властей еще никто не отменял.

– Леха, нельзя так. Узнай, что можно сделать.

– Лан, узнаю. Там семья непростая, может, удастся в приличный стационар определить девчонку, до уголовного изолятора не дойдет. Видос, который ты снял, я к делу приобщил. Должно помочь.

– Вот и славно. Ну, бывай, до связи.

Уже почти дохожу до двери, когда Леха окликает меня:

– Слышь, Сань… Спасибо тебе. Ты круто все разрулил, пока я сопли распускал. За мной должок, если чего, звони в любое время суток – наизнанку вывернусь. А теперь ты куда? Может, по пивку?

Улыбаюсь:

– В другой раз.

Не сегодня. Сегодня я гуляю с Олей и ее сыном.

Не все же отлаживать чужие жизни. Надо заняться и собственной.

Глава 7

Где он был счастлив. Часть 1

Сентябрь 2029 года

Утро в офисе началось с драмы.

– Как так вышло, сама не понимаю, как так вышло! – причитает Нина Львовна и растерянно вертит в руках яркую коробочку с логотипом – надкушенным яблоком. – Я же зашла в ларек этот поганый, чтобы только зарядный шнур купить, старый не заряжает уже совсем. И девочка-продавщица внимательная такая, заботливая… Заговорила меня, я и не поняла, как купила айфон этот, прости Господи… А деньги были на новую кухню отложены.

– Чего вы, как лохушка, в магаз с деньгами поперлись, Нин Львовна? Мы с пацанами сразу после Одарения просекли эту фишку, – сообщает не отличающийся тактом Виталя. – Продаваны с Даром – хуже цыган, снег зимой продадут за три цены, и еще счастлив будешь, что дешево урвал. Но мы-то не пальцем деланные, если чо надо – в интернете покупаем. Бухло только онлайн не продают, так надо по дороге в магаз как молитву твердить, например: две сиськи пива и поллитра, две сиськи пива и поллитра. А то припрешься домой с вискарем ценой в зарплату, полный тунец…

Раз даже Виталя и его пацаны осознали новые реалии и приспособились к ним… А действительно, год назад на моей улице работали четыре магазина, а теперь остался один. Куда же ринется вся эта масса продавцов от черта? Чтобы ворочать миллионами в корпорациях, одного умения впаривать завалящий товар мало, надо еще кое-что знать и уметь; да и места у этих кормушек давно поделены, счастливчики держатся за них цепко. Так что останется одаренным продаванам идти по квартирам, втюхивая доверчивым гражданам пылесосы по цене ракет и бытовую химию по цене ракетного топлива. Надо бы маме видеодомофон поставить, чтобы посторонним не открывала… заказать, конечно, через интернет.

– Не переживайте, Нина Львовна, – утешает бухгалтершу Катя. – Я сейчас условия возврата посмотрю на их сайте. У вас же чек сохранился?

– Саня, я должен тебе что-то рассказать! – громко сообщает Виталя. – Кон-фи-ден-ци-аль-но!

Женщины отвлекаются от своих дел и смотрят на цветок подворотни несколько озадаченно. Виталя принимает это за восхищение и приосанивается. Усмехаюсь:

– Ну, пойдем ко мне в кабинет, агент ноль-ноль-семь…

Виталя закрывает дверь и торжественно сообщает:

– Саня, меня пытались захантить.

– Чего? По-русски можешь сказать, во что опять вляпался?

– Ну вербовали меня! Переманивали то есть. Мажоры эти из «Марии». Денег предлагали почти в три раза больше, чем тут у нас. В штат обещали взять без испытательного срока.

Складываю руки на груди:

– И что ты им ответил?

Виталя лукаво улыбается:

– Спросил, не ели ли они уху.

Определенный прогресс налицо – долго я отучал этот цветок помойки материться на работе.

– Ни за какое бабло не сменяю нашу шарагу на этих гнид, – проникновенно говорит Виталя. – Разве они вписались бы за меня перед Рязанцевым? Я тебе торчу, Саня…

Открываю рот, чтобы по привычке одернуть Виталю, но успеваю передумать: больно уж искренне говорит этот уличный самурай. «Торчать кому-то» на сленге значит «быть должным», вроде бы.

Однако раз «Мария» тянет лапы к Витале, значит, планирует расширяться и отжимать нашу нишу. Интересно, к Ксюше они уже подкатывали? Или к моим экспертам по поиску собачек?

Стоило вспомнить Ксюшу, как она вваливается в кабинет. Без стука – это я так всех приучил. Стучаться в рабочий кабинет – дурной тон, будто предполагаешь, что тут может происходить такое, что надо скрывать.

– Вызов – пустышка! – выпаливает Ксюша, плюхаясь на стул. – Зря скаталась в Каменку, три часа убила… Представляешь, Саша, эта фифа сама без понятия, что надо искать! То ли флешку, то ли жесткий диск, то ли QR-код, то ли вовсе бумажку с паролем! У нее не то что фотографии нет, она даже не знает, в какой форме пароль этот вообще существует! Вот такие пироги с котятами!

– Ксюша, расскажи, пожалуйста, с самого начала. Что за заказ, в чем там проблема?

Оказывается, заказ оформила женщина, у которой месяц назад умер дядя. Официальное наследство она делит с его братом, но домик в Каменке и счет в банке – это далеко не все. Дядя оставил любимой племяннице десяток биткоинов, купленных по дешевке в благословенные времена до бума криптовалюты. Вот только смерть от сердечного приступа настигла пожилого мужчину внезапно, и пароль от сетевого хранилища он передать не успел. Заказчица полагает, что пароль должен храниться где-то в доме, но в каком виде – не знает. Завещание дядя не написал, так что с точки зрения имущественного права этих биткоинов как бы не существует. По факту доступ к ним получит тот, у кого будет пароль.

Киваю. Мутная тема с этой криптой… Десять биткоинов – это четыре-пять квартир бизнес-класса в лучших новостройках города… ну или одна, зато в Москве, да не в Новой какой-нибудь, а у Садового кольца. У заказчицы есть веские причины использовать все возможности. Вот только Ксюша, как и Виталя, умеют искать лишь конкретные предметы, настраиваясь по фотографии или упаковке, а не «то, не знаю что». Мой Дар на первый взгляд тоже бесполезен – покойнику невозможно задать ни обычный вопрос, ни особенный. Но ведь не Даром единым, как говорится. Можно тряхнуть стариной и мозгами поработать – как-то же выживало человечество тысячи лет до этого расчудесного Одарения.

Прошу Ксюшу:

– Дай мне телефон заказчицы. Сам к ней выеду.

– Я с тобой, – встревает Виталя.

– Ты не понял? Неизвестно, в каком виде существует этот пароль. Как ты будешь искать? Настраиваться-то не на чем.

– Да поэл я, не тупой… Ну а чо я, как служебная собачка, что ли, только нюхом могу работать? У меня башка не только чтобы в нее есть. На подхвате у тебя буду, ну или вдруг чего намозгуем вместе.

Удерживаю готовый сорваться с языка саркастический комментарий о ценности Виталиного мозга. Прекрасные порывы следует не душить, а поощрять.

– Ладно, выезжаем через час. Я пока Лехе звякну, узнаю, что там в полицейских базах есть на покойника.

* * *

– Расскажите нам о своем дяде.

– Признаться, мы не были особенно близки, – говорит наследница, интеллигентная дама лет пятидесяти. – Лев Викторович жил достаточно замкнуто. Он ценил одиночество, даже семьи не создал. Наше общение сводилось к тому, что я поздравляла его с праздниками, а он неизменно вежливо благодарил. С другими родственниками он также не поддерживал близких отношений. С Кириллом Викторовичем, это его брат и мой дядя, и вовсе не общался много лет.

– Перед смертью Лев Викторович не пытался с вами связаться, передать какую-то информацию?

– Увы, нет. В последнем разговоре жаловался, что сердце пошаливает. Он почувствовал себя плохо и успел вызвать скорую помощь, но когда она приехала, было уже поздно. Надо ли говорить, что похоронами занимались я и мой супруг, а дядя Кирилл даже не явился, – дама поджала накрашенные неброской помадой губы. – Зато теперь претендует на половину наследства.

Мы беседуем в доме покойного, который, если не считать биткоинов, и был основным его наследством. Каменка еще с советских времен считалась городским районом, однако состояла в основном из частного сектора. Дом добротный, кирпичный, двухэтажный, с асфальтированным подъездом к большому гаражу. Покойник в свои семьдесят лет явно не бедствовал.

– А что еще дядя вам сообщил в последнем телефонном разговоре?

Заказчица с полминуты жует губы, потом тянет:

– Слушайте, да не помню… Это ж первого мая было. Дядя День Труда уважал, я его всегда поздравляла.

С такими случаями я сталкиваюсь регулярно. Мой Дар может вытаскивать из людей не только то, что они пытаются скрыть, но и то, что они добросовестно забыли. На каком-то уровне мы все помним, просто не все можем сознательно воспроизвести. Правда, эксперименты показали, что и тут есть ограничения: слишком уж далекие или развернутые воспоминания мой Дар не оживляет. Если запросить что-то вроде «перечислите последовательно, что вы ели каждый день в детском саду», человек просто теряет сознание от перегрузки. Но на воспроизведение одного телефонного разговора моего Дара как раз хватает. Объясняю все это заказчице и получаю ее согласие на «скажи как есть» под запись.

Женщина слово в слово воспроизводит телефонный разговор. Действительно, ничего особенного: дежурные поздравления с праздником, вопросы о здоровье, общие слова. Типичная беседа двух чужих, по сути, людей, которым надо имитировать внимание друг к другу. И только одна фраза привлекла мое внимание посреди стариковских жалоб на сердце и ревматизм: «утешаюсь только воспоминаниями о местах, где был счастлив».

Где же ты был счастлив, Лев Викторович?

Заказчица заканчивает пересказывать разговор и выходит из транса. Перехожу к обычным расспросам:

– Если вы так мало общались с дядей, то как узнали, что он владеет биткоинами?

– Лев Викторович сообщил об этом давно на семейном ужине, тогда мы их еще проводили. Моя мать, его старшая сестра, отнеслась к виртуальной валюте довольно скептически. Высмеяла, как она выразилась, «покупку воздуха», и стала настаивать, чтобы брат приобрел акции финансовой пирамиды – они, мол, приносят реальные деньги. К сожалению, с тех пор отношение Льва Викторовича к моим родителям сделалось довольно прохладным – он даже на похороны их не приходил. Я приглашала его на свою свадьбу, но он только прислал в подарок вот эти часы. – Дама протянула мне худую руку. – Это Картье, модель называется «Танк».

– Позволите взглянуть?

– Пожалуйста…

Рассматриваю часы с прямоугольным корпусом. На обороте гравировка: «Мы путешествуем во времени». Романтик, похоже, был покойный Лев Викторович… И, действительно, состоятельный человек – вещь недешевая.

– После похорон я вспомнила о цифровой валюте и обратилась к… эксперту по компьютерам. Сама я в этом ничего не понимаю, но он смог найти счет дяди в одном из… как он это называл… блокчейнов. Сетевых хранилищ. Но для доступа необходим пароль в каком-то виде. И есть всего десять попыток ввода, после чего хранилище заблокируется навсегда.