Текст книги "Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (СИ)"

Автор книги: Ян Громов

Соавторы: Ник Тарасов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 8

Железо имеет поганое свойство – оно заканчивается всегда не вовремя. Как патроны в бою или туалетная бумага в… впрочем, неважно.

Мы с Анной создали на бумаге шедевр. Но когда я сунулся на склад с ведомостью, реальность щелкнула меня по носу. Для котла высокого давления нужна была не просто сталь, а сталь без изъянов. Не та, из которой гнут подковы, а та, которая выдержит десять атмосфер и не превратится в шрапнель, убив своего создателя.

– Пусто, Андрей Петрович, – кладовщик развел руками, показывая на пустые стеллажи, где раньше лежала стальная полоса. – Остатки на кирки ушли. Есть чугун, есть крица сырая… А листа котлового – тю-тю.

Я стоял посреди полутемного сарая и чувствовал, как закипает злость. Машина была в голове, чертежи лежали на столе, а собирать её было не из чего.

– Значит, сварим сами, – процедил я сквозь зубы.

Я вышел во двор, где ветер швырял в лицо ледяную крошку, и направился к нашей вагранке. Малая домна, которую мы сложили в авральном режиме, сейчас работала еле-еле, в щадящем режиме. Запускать её на максимум ради мелочевки было расточительством – она жрала уголь, как голодный динозавр. Тот самый уголь, который мы экономили по граммам.

Но выбора не было. Либо мы тратим топливо, на транспорт, чтобы потом то самое топливо возить, либо же бережем его, впахивая как проклятые на его доставке.

Инвестиции, мать их.

– Илья Петрович! – рявкнул я, входя под навес литейки. – Зови смену! Раздуваем!

Старый мастер, переманенный с Невьянского завода, посмотрел на меня как на умалишенного.

– Андрей Петрович, так ведь… угля ж мало. Архип сказывал – беречь.

– К черту беречь! – я ударил кулаком по холодному кирпичу печи. – Мне нужен металл, Илья! Мне нужен выход, как при полной загрузке! Мы не просто плавим, мы варим сталь для «зверя». Сыпь антрацит! Не жалей! Если через сутки у меня не будет проката – мы все тут превратимся в ледяные статуи.

Это был ва-банк. Я бросал в топку стратегический запас, надеясь, что ставка сыграет.

Работа закипела. Гудение вентилятора, раздувающего «спящего дракона», стало ритмом нашей жизни. Искры полетели в серое небо, смешиваясь со снежинками. Мы начали плавку.

Но котел – это полбеды. Герметичность. Вот где дьявол кроется.

Двадцать первый век избаловал нас паронитом, термостойким силиконом и медными кольцами любых диаметров. Здесь же, в девятнадцатом, стык трубы с коллектором уплотняли пенькой с суриком, а это держало давление до первого серьезного перегрева.

– Прокладки, – бормотал я, носясь по лагерю как ужаленный. – Мне нужна мягкая медь. Отожженная медь. Много меди!

Я собрал свою «зондеркоманду» мародеров – Игната, Сеньку и еще пару шустрых парней.

– Задача простая, – сказал я им, стоя посреди двора. – Мы идем шерстить всё. Каждый сарай, каждый заброшенный угол, каждый сундук. Ищем медь. Листовую, трубную – плевать. Тащите всё, что не прибито. А что прибито – отрывайте и тащите.

Мы перевернули лагерь вверх дном. Вскрывали старые ящики, оставшиеся еще от Рябова, лезли на чердаки, где десятилетиями копился хлам.

– Андрей Петрович! – окликнул Сенька из дальнего угла «мертвого склада», где мы сваливали совсем уж безнадежный лом. – Глянь-ка, чего нашел!

Я, чихая от пыли, пролез через завалы дырявых ведер и сломанных колес.

В углу, под грудой гнилой рогожи, тускло блестел огромный, помятый бок.

– Мать честная… – выдохнул Игнат, крестясь. – Это ж куб! Перегонный!

Это был он. Памятник человеческой жажде веселья. Огромный медный чан с остатками змеевика, на котором, судя по нагару, гнали первач еще при царе Горохе. Медь толстая, добротная, хоть и позеленевшая от времени.

– Да тут больше пуда меди! – Сенька аж пританцовывал. – Только это… Андрей Петрович, грех же. Аппарат портить.

– Грех – это когда без нужды, – усмехнулся я, доставая нож и царапая патину. Под зеленью блеснул чистый красноватый металл. – А у нас нужда.

– Кощунство, – вздохнул Игнат, но в глазах плясали бесенята. – Такую вещь – на прокладки…

– Режь, Игнат. Представь, что мы совершаем обряд экзорцизма. Изгоняем зеленого змия, чтобы вселить дух пара. Эта медь идеально пойдет на фланцы и уплотнения цилиндров. Мягкая, пластичная. То, что доктор прописал.

Мы тащили этот куб в цех, как трофейного вепря. Мужики провожали нас скорбными взглядами, понимая, что самогоноварение на «Лисьем хвосте» закончилась, не успев начаться. Но медь пошла в дело.

В цеху творилось безумие.

Это больше не было похоже на мастерскую. Это была преисподняя, где грешники отрабатывали карму ударным трудом. Дым стоял коромыслом. Вагранка выла, выплевывая жидкий огонь. Архип, черный как чёрт, орал матом, который перекрывал грохот пневматического молота (да-да, мы и его приспособили, подключив к приводу паровой машины).

Люди работали как заведенные. Я видел, как усталость сменяется какой-то истеричной, звенящей энергией. Это бывает на фронте перед атакой. Когда страх исчезает, остается только цель.

Мы с Игнатам рубили медный куб на полосы. Архип формовал листы для котла. Аня… Аня была везде. Она с чертежами в руках бегала от горна к токарному станку, периодически что то объясняя и споря с мастерами.

Но оставалась главная проблема. Гусеницы.

Чертежи были красивые, но металла не хватало катастрофически. Если мы сделаем траки целиком из стали, они будут весить столько, что машина провалится до центра Земли. Да и не хватит нам железа, даже с учетом ночной плавки.

Я стоял над верстаком, вертя в руках тяжелый стальной трак, который Архип вылил «на пробу». Хороший, надежный. Но тяжелый, зараза.

– Не потянет, – пробормотал я. – Разорвет цепь.

Взгляд упал на кучу дубовых чурбаков, заготовленных для хозяйственных нужд. Дуб. Текстура плотная, тяжелый. Как раз то, что нужно.

– Эврика! – хлопнул я себя по лбу. – Архип! Брось молот!

Кузнец подошел, тяжело дыша.

– Чего еще, Петрович?

– Траки. Мы не будем делать их железными.

– Из соломы сплетем? – огрызнулся он.

– Из дуба, – парировал я.

Я схватил уголек и начал чертить прямо на верстаке, поверх копоти.

– Смотри. Основа – дубовая плаха. Толстая, вершка в два. Она держит вес. Она не мёрзнет, снег к ней не липнет так, как к железу. А железо пустим только по краям – окантовку. И грунтозацепы – стальные скобы.

– Хм… – Архип прищурился. – Дерево внутри, железо снаружи?

– Именно! Композит, мать его! Вес снижаем втрое! Железа экономим пудов сорок! А прочность… дуб на сжатие держит как бетон. Главное – в металл его заковать, чтобы не кололся.

Архип почесал лысину, оставляя на ней сажный след.

– Деревянные башмаки… А что? Может и сдюжит. Санные полозья же делаем с подрезом. Давай пробовать. Зови плотников, пусть плахи тешут, а мы скобы нагнем. Ободное железо еще осталось.

И работа закрутилась с новой силой.

Визжали пилы, вгрызаясь в дуб. Звенел металл, обнимая дерево раскаленными полосами. Запах паленой древесины (когда набивали горячее железо на дуб) смешивался с запахом каленого металла.

Я потерял счет времени. День за окном сменялся ночью, потом, кажется, снова наступало серое утро. Я спал урывками, по двадцать минут, прислонившись к стене цеха, под грохот молотов, который стал для меня колыбельной.

Мы были одержимы. Идея «парового зверя» перестала быть просто инженерной задачей. Она стала вызовом. Вызовом природе, а возможно даже самому дьяволу. Мы строили Ковчег, который должен вывезти нас из ледяного плена.

К концу вторых суток я уже едва держался на ногах. Руки были в ссадинах и ожогах, лицо покрыто коркой копоти, которую не брало даже мыло. Горло саднило от дыма и команд.

Я вышел из цеха, чтобы глотнуть морозного воздуха. Тишина ночи оглушила после цехового грохота. Звезды висели низко, колючие и равнодушные.

Пошатываясь, я добрел до своей конторы. Ноги гудели, спина не разгибалась. Хотелось просто упасть лицом в подушку и выключиться.

Я толкнул дверь. Тепло печки обняло меня, как пуховое одеяло.

На столе, среди вороха чертежей и огарышей свечей, стояла большая глиняная кружка, накрытая блюдцем. А рядом белел клочок бумаги.

Я подошел, стянул варежки зубами (руки не слушались). Поднял блюдце.

В лицо ударил аромат меда, трав и пряностей. Сбитень. Горячий, густой сбитень.

Я взял бумажку. Почерк был летящим, с острыми росчерками.

«Железо гнётся, Андрей. А ты – нет. Пей, пока горячо. Мы сможем. А.»

Всего пара строк. Никакой лирики, никаких признаний. Но в этот момент этот клочок бумаги весил для меня больше, чем все патенты мира.

Я сделал глоток. Горячая, сладкая волна прокатилась по пищеводу, взрываясь теплом в желудке. Усталость никуда не делась, но она перестала быть свинцовой. Она стала… осмысленной.

– Сможем, Аня, – прошептал я в тишину комнаты, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке. – Куда мы денемся. Мы же русские инженеры. Мы и на деревянных гусеницах в рай въедем.

* * *

Посреди расчищенной площадки нашего цеха, на козлах, возвышалось «сердце» будущего зверя. Котел. Мы сварили его из того, что было, скрестив бульдога с носорогом: прокат, медные заплатки из самогонного куба и километры нервов. Он был уродлив, черен от графитовой смазки и пугающе огромен.

– Двенадцать атмосфер, Андрей Петрович, – голос Раевского дрожал, и я не мог его винить. – Это безумие. Английские локомобили – вроде на четырех. Двенадцать – это не давление. Это бомба.

Молодой инженер стоял, вцепившись в борт верстака. Очки сползли на кончик носа, но поправлять он их не спешил.

– На четырех мы не уедем, Саша, – я затягивал последний болт на фланце, чувствуя, как гаечный ключ скользит в промасленной рукавице. – На четырех мы будем ползти, как беременная черепаха. А нам нужно тащить триста пудов угля через сугробы. Мне нужна мощь. Мне нужен рывок.

– Клепки не выдержат! – почти выкрикнул Раевский. – Шов на коллекторе… мы же его вручную били! Если рванет – от цеха останется воронка, а нас со стен будут соскребать ложкой!

Я спрыгнул с подмостков, вытирая лицо рукавом. Сажа размазалась, превращая меня в подобие негра с плантации.

– Не рванет. Аня пересчитала запас прочности.

– Анна Сергеевна считала идеальный металл! – не унимался Раевский. – А у нас… у нас «франкенштейн»!

– Хватит истерик, – отрезал я, хотя внутри у самого холодело. – Начинаем опрессовку. Архип, воду давай.

Мы начали качать.

Ручной насос сипел и хлюпал, загоняя ледяную воду в чрево железного монстра. Сначала звук был пустым, гулким, как удар в бочку. Потом, по мере заполнения, металл начал «петь». Глухие, утробные звуки, щелчки, стоны остывающего на морозе железа, в которое вливали жизнь.

В цеху повисла тишина, какую можно услышать только перед расстрелом или перед первым вздохом новорожденного. Десятки мужиков, столпившихся у стен, замерли. Никто не курил, никто не шептался. Все смотрели на манометр – примитивный прибор, который мы с Яковом собрали из U-образной трубки, откалибровав по моим расчетам.

– Уровень на максимуме, – глухо сказал Архип, отступая от горловины. – Задраивай люк, Петрович.

Я закрутил вентиль. Теперь система была замкнута.

– Разжигай, – скомандовал я.

Под «брюхом» котла, в топке, затанцевали языки пламени. Мы использовали тот самый антрацит, ради которого все это и затевалось. Я сжигал драгоценное топливо, чтобы проверить, сможем ли мы привезти еще. Ирония судьбы.

Вода внутри начала нагреваться. Физика – бессердечная стерва. Нагреваясь в замкнутом объеме, вода расширяется. Давление пошло вверх.

Первые деления нашего столбика проскочило резво. Две атмосферы. Три.

Котел, до этого молчаливый и холодный, начал оживать. Он потрескивал, как сухие дрова в костре. Металл расширялся, выбирая микроскопические зазоры в клепках. Каждый такой щелчок бил по нервам, как выстрел.

– Пять, – прошептал Раевский, не сводя глаз с трубки.

На пяти атмосферах появился первый свищ. Тоненькая, как игла, струйка пара с шипением вырвалась из-под фланца.

– Стоп! – дернулся Архип.

– Стоять! – рявкнул я. – Это ерунда. Прокладка садится. Течь не критичная. Давай дальше!

Шесть. Семь.

Звуки изменились. Теперь это был не треск, а низкий, давящий гул. Казалось, воздух в цеху сгустился. Стенки котла вибрировали, передавая дрожь в пол, в подошвы сапог и все это отдавалось прямо в позвоночник.

– Восемь… – голос Раевского сорвался на фальцет. – Андрей Петрович, хватит! Это предел!

– Десять! – заорал я, перекрывая гул топки. – Мне нужно двенадцать! Кидай уголь, Архип!

Манометр полз вверх медленно, издевательски медленно. Красная метка, которую я нарисовал суриком на трубке, приближалась.

Десять с половиной.

В этот момент раздался звук, от которого у меня волосы встали дыбом даже под шапкой.

Скрип. Протяжный, жалобный скрежет металла о металл. Словно кто-то огромный проводил гвоздем по стеклу.

– Шов! – взвизгнул Раевский. – Продольный шов плывет!

Все головы повернулись к левому боку котла. Там, где сходились листы стали, на стыке, клепаном в два ряда, выступила вода.

Не пар. Вода.

Одна капля. Тяжелая, темная. Она набухла на шляпке заклепки, дрогнула и сорвалась вниз, в шипящую лужу под котлом.

За ней вторая. Третья.

– Течь! – заорал Архип, бросая лопату. – Туши! Сейчас рванет!

Если шов разойдется на десяти атмосферах с перегретой водой внутри – это будет объемный взрыв. Вода мгновенно вскипит, превращаясь в пар, расширяясь в 1600 раз.

– Не сметь тушить! – мой крик хлестнул их, как кнут. – Давление не сбрасывать!

Я схватил огромный гаечный ключ и прыгнул к котлу.

– Андрей! Нет! – это был голос Анны.

Я не обернулся. Я видел только эту проклятую каплю, которая превращалась в тонкую струйку.

– Хомут! – орал я, пытаясь перекричать нарастающий вой выходящего пара. – Тащи стяжку! Живо!

Это было безумие. Лезть под котел, который готов лопнуть. Но сбрасывать давление означало признать поражение. Означало остужать махину сутки, переклепывать, терять время. А времени не было.

Я упал на колени прямо в жидкую грязь. Ледяная жижа мгновенно пропитала штаны, обжигая холодом, но сверху, от раскаленного металла, на меня пахнуло жаром преисподней.

– Давай! – я подсунул тяжелый стальной хомут под брюхо «зверя».

Руки скользили. Болт не попадал в резьбу. Струйка кипятка брызнула мне на щеку, я зашипел от боли, но не отдернулся.

– Держи! – раздалось рядом.

Я скосил глаза.

Прямо в грязь, рядом со мной, плюхнулась Анна. В своем добротном платье, в тулупчике – прямо в грязную ледяную жижу.

Она перехватила второй конец хомута своими тонкими пальцами, которые сейчас были перемазаны сажей.

– Помогу! – крикнула она, глядя мне в глаза. В её взгляде не было паники. Только бешеная, злая решимость.

– Дура! – выдохнул я с восхищением. – Уходи, ошпарит!

– Крути, черт тебя дери, Воронов! – огрызнулась она, упираясь ногой в козлы.

Мы работали в четыре руки. Я тянул ключом, она держала гайку. Вода капала нам на головы, пар шипел, обжигая лицо, грязь хлюпала под коленями.

Металл стонал над нами. Казалось, котел дышит, раздуваясь, как готовая лопнуть жаба. Каждый оборот гайки давался с боем. Резьба скрипела.

– Ещё! – хрипел я, наваливаясь всем весом на рычаг. – Ещё пол-оборота!

Анна вскрикнула – гайка на хомуте сдвинулась, ободрав ей костяшки пальцев, но она не выпустила её, ухватившись сильнее, закусив губу до крови.

Внезапно раздался резкий, звонкий щелчок. Как выстрел пистолета у самого уха.

Я рванулся инстинктивно. Не от котла. К ней.

Я сбил Анну с ног, накрывая её своим телом, вжимая в грязный пол, закрывая голову руками. Я ждал удара. Ждал, что сейчас нас сварит заживо в облаке перегретого пара.

Секунда. Две.

Тишина. Только тяжелое дыхание и стук моего сердца, которое колотилось где-то в горле. И шипение… но тихое.

Я приоткрыл один глаз.

Пар не валил клубами. Котел стоял целый. Щелчок – это просто села на место перекошеная шайба. Или металл сыграл, принимая форму обжима.

Хомут держал. Течь прекратилась.

Я лежал на ней, придавливая своим весом к полу. Мы были оба мокрые, грязные, как черти, перемазанные сажей и маслом. Мое лицо было в сантиметре от её лица.

Я видел капельки пота на её носу. Видел расширенные зрачки, в которых отражался отблеск топки. Видел, как пульсирует жилка на её шее.

Она часто, прерывисто дышала, и её дыхание смешивалось с моим. Теплое, живое.

– Не рвануло? – прошептала она, не делая попытки выбраться из-под меня.

– Вроде нет… – прохрипел я.

Я медленно поднял голову, оглядываясь.

Красная черта была пройдена.

– Двенадцать! – донесся сверху ошалелый вопль Раевского. – Двенадцать, держит! Держит, сукин сын!

Цех взорвался криками. Мужики орали, кидали шапки вверх. Кто-то хлопал Архипа по спине.

А мы все еще лежали в грязи под этим железным брюхом.

Я посмотрел на Анну. На её щеке была черная полоса от сажи. Волосы выбились, прилипли к мокрому лбу.

Она была… великолепна.

Красивее всех барышень на балах, красивее любой, которую я видел в прошлой жизни. В ней была энергия. В ней была такая же дикая, неукротимая тяга к жизни, как и во мне.

– Ты сумасшедшая, – сказал я тихо, улыбаясь как идиот. – Ты же понимаешь, что мы могли сейчас улететь на Луну?

– Зато вместе, – вдруг сказала она, и уголки её губ дрогнули в ответной улыбке. – А то одной там скучно.

Я не хотел вставать. Я хотел лежать так вечность, чувствуя её тепло сквозь мокрый тулуп, слушая гул прирученного зверя над головой.

Я позволил себе долгий, изучающий взгляд. Прошелся по линии её губ, по изгибу шеи, заглянул в глаза, которые теперь сияли не только отраженным огнем, но и триумфом.

Это был взгляд не коллеги. И не начальника. Это был взгляд мужчины, который только что понял, что нашел нечто более ценное, чем что бы то ни было.

– Вставай, герой, – она легонько толкнула меня в грудь, хотя щеки её предательски зарделись под слоем грязи. – У нас еще гусеницы не клепаны.

Я поднялся, протягивая ей руку. Она вложила свою ладонь в мою – твердо, уверенно. Я рывком поставил её на ноги.

Мы стояли посреди ликующего цеха, мокрые, дрожащие от холода и адреналина, грязные до неприличия. Но я чувствовал себя так, словно только что выиграл войну.

Глава 9

Шум в цеху не стихал, но для меня он словно отошёл на второй план, превратившись в далекий гул прибоя. Адреналин отпускал, оставляя после себя свинцовую тяжесть в ногах и какую-то звенящую пустоту в голове. Котел, наш железный монстр, стоял, сыто урча и излучая тепло, которое ещё час назад грозило превратить нас всех в варёное мясо.

Я огляделся. Архип уже гонял подручных, что-то объясняя про крепление маховика, Раевский, всё ещё бледный, что-то строчил в блокноте, опираясь на верстак. А Анна…

Она стояла чуть в стороне, у закопченной кирпичной колонны, и, казалось, пыталась стать невидимой. Её плечи, ещё минуту назад расправленные, как крылья перед боем, теперь поникли. Она судорожно прятала руки в рукава своего не по размеру большого тулупа, словно школьница, пойманная с чернильными пятнами на пальцах.

Я подошел к ней. Она вздрогнула и отступила на шаг, но уперлась спиной в кирпичную кладку.

– Аня, – тихо позвал я.

Она не подняла глаз. Смотрела куда-то в пол, на свои стоптанные валенки.

– Всё в порядке, Андрей. Иди к Архипу, там… там наверняка что-то нужно…

Я молча протянул руку и попытался взять её за запястье. Она тут же дернулась, спрятав руки за спину.

– Не надо! – её голос сорвался, прозвучав резко и испуганно. – Не смотри. Я грязная, как… как кочегар.

– А я чистый, как ангел небесный? – усмехнулся я, проводя ладонью по своему лицу и чувствуя, как на пальцах остаётся жирная сажа. – Мы тут все одной мазью мазаны, Аня. Покажи руки.

– Нет.

– Это приказ врача.

– Ты здесь не врач, ты инженер. Иди командуй гайками.

Она огрызалась, как затравленный зверек, но я видел, как дрожит её нижняя губа. Дворянская гордость трещала по швам, уступая место простой человеческой боли и стыду. Стыду за то, что барышня из высшего света выглядит сейчас хуже, чем портовая прачка.

Я не стал спорить. Просто шагнул к ней вплотную, отсекая путь к отступлению, мягко, но настойчиво взял её за плечи и развернул к выходу из цеха.

– Отпусти! – шикнула она, но сопротивлялась вяло. Больше для видимости.

– Идем.

Мы вышли на морозный воздух, но я не дал ей остановиться. Протащил через двор, мимо глазеющих часовых, прямо к двери старой караулки, которую мы временно приспособили под лазарет для лёгких травм. Там сейчас было пусто – всех «тяжёлых» Арсеньев увёз, а новые пока не поступали, слава богу.

Внутри было тепло и пахло сушеными травами – наследство Марфы. Я усадил Анну на грубую деревянную скамью, а сам метнулся к шкафчику, где хранил свой неприкосновенный запас.

Спирт. Чистые бинты. И моя гордость – баночка с мазью на основе барсучьего жира, живицы и прополиса. Местный аналог «Спасателя», только вонючий страшно.

Я пододвинул табурет, сел напротив неё и протянул руку ладонью вверх.

– Давай сюда.

Она помедлила секунду, кусая губы, потом медленно, неохотно вытащила руки из рукавов.

У меня сжалось сердце.

Это были руки пианистки, которую заставили копать траншеи. Тонкие, аристократические пальцы с идеальной формой ногтевой пластины были сбиты в кровь. Костяшки ободраны о ржавый металл, кожа покраснела и шелушилась от едкого технического масла и ледяной воды. На подушечках – волдыри от ожогов о горячий металл.

Я поднял взгляд на неё. Анна сидела, отвернувшись к стене, и по её грязной щеке катилась слеза, оставляя светлую дорожку на саже.

– Боже мой, Аня… – прошептал я. – Зачем ты полезла туда голыми руками?

– Перчатки скользили, – глухо ответила она, не глядя на меня. – Я не могла удержать гайку.

Я осторожно, боясь причинить боль, взял её левую руку. Она была ледяной. Мои собственные ладони – грубые, мозолистые – казались на фоне её хрупких пальцев медвежьими лапами.

– Сейчас будет немного щипать, – предупредил я, макая ватный тампон в спирт.

Она втянула воздух сквозь зубы, когда спирт коснулся ссадины, но не отдернула руку. Только плечи напряглись.

– Терпи, моя хорошая. Терпи. Ты же у меня герой. Ты же «зверя» удержала.

Я обрабатывал каждый палец, каждую царапину с тщательностью ювелира. Смывал грязь, дезинфицировал. Это было странное чувство. Интимное. Куда более личное, чем если бы я увидел её раздетой. Здесь, в этих израненных руках, была вся её душа – обнажённая, уязвимая, пожертвовавшая своей красотой ради нашего общего безумного дела.

– Знаешь, – тихо сказала она, когда я перешел к правой руке. – Мама всегда говорила, что мои руки – это единственное приданное, которое никто не сможет отобрать. Она мечтала, чтобы я играла при дворе. Учила французскому, манерам… Как правильно держать чашку, как подавать руку для поцелуя.

Она горько усмехнулась.

– Видела бы она сейчас эту руку. Она бы упала в обморок.

– Твои руки прекрасны, – серьезно сказал я, стирая масло с её запястья. – Потому что они живые. Потому что они настоящие. Те, придворные ручки, они только для того и годны, чтобы веер держать да интриги плести. А твои… твои спасли нас всех сегодня.

Я взял баночку с мазью. Резкий запах хвои и жира ударил в нос.

– Сейчас будет легче.

Я зачерпнул мазь пальцем и начал втирать её в кожу. Медленно, круговыми движениями. Массируя каждый сустав, каждую фалангу. Я чувствовал, как под моими пальцами расслабляются её мышцы, как уходит напряжение. Кожа у неё была всё ещё нежной, несмотря на повреждения. Мягкой.

Это было похоже на молитву. На поклонение. Грязный мужик в тулупе, склонившийся над руками принцессы, изгнанной в тайгу.

– А когда ты в последний раз играла? – спросил я, чтобы отвлечь её от боли.

– Давно… – она прикрыла глаза, откидывая голову назад, к бревенчатой стене. – Еще до приезда дяди. В Петербурге. Был вечер у княгини Белозерской. Я играла Бетховена. К Элизе. Там было столько света, Андрей… Люстры, зеркала, шелест платьев. Все улыбались, пили шампанское. Казалось, что жизнь – это бесконечный праздник.

Она замолчала, и в тишине слышалось только потрескивание дров в печи и наше дыхание.

– А теперь здесь только сажа, грязь и этот чёртов тиф, – продолжила она шепотом. – И я… я превращаюсь в кого-то другого. Я смотрю в зеркало и не узнаю себя. Злая, уставшая, руки как у крестьянки. Я боюсь, Андрей. Боюсь, что та девочка, которая играла Моцарта и Бетховена, умерла.

Я перестал массировать и крепко сжал её ладони в своих.

– Она не умерла, Аня. Она просто выросла. Стала стальной. Классиков может сыграть любая институтка. А вот рассчитать раму для вездехода и не побояться лечь под паровой котел… Таких единицы. Ты – бриллиант, Аня. Просто сейчас ты проходишь огранку. Жесткую, страшную, да. Но ты сияешь. Видела бы ты себя там, в цеху. Ты была красивее любой княгини.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. В полумраке избы её глаза казались бездонными. Вуаль аристократичности спала, оставив только женщину – уставшую, испуганную, но невероятно притягательную. Я видел, как часто бьется жилка на её шее.

Я достал бинт. Чистый, белый, хрустящий.

– Давай забинтуем. Чтобы грязь не попала.

Я начал накладывать повязку. Виток за витком. Вокруг запястья, через ладонь, между пальцами. Как рыцарь, надевающий перчатку на даму сердца. Только вместо шелка была марля, а вместо турнира – битва за выживание.

– Ты делаешь это так… привычно, – прошептал она.

– Я фельдшер. Я умею латать людей. Но редко когда мне приходится латать что-то настолько ценное.

Я закончил перевязку, аккуратно подвернув конец бинта. Теперь её руки были спрятаны в белые коконы. Мягкие, безопасные.

Я не отпустил её ладони. Продолжал держать их в своих, чувствуя, как тепло возвращается к её пальцам.

Мы сидели так, колени почти касались друг друга. Воздух в маленькой комнате сгустился, стал вязким и горячим. Запах живицы, спирта и её едва уловимых духов кружил голову.

Она смотрела на меня, и в её взгляде больше не было страха. Был вопрос. И ожидание.

Мой взгляд скользнул с её глаз на губы. Обветренные, покусанные, но такие желанные. Я подался вперед. Чуть-чуть. Сантиметр. Она не отстранилась. Наоборот, её губы слегка приоткрылись, дыхание стало прерывистым.

Мир сузился до её губ. Всё остальное – цех, котел, уголь, вогулы – перестало существовать. Было только это непреодолимое притяжение, гравитация двух одиноких планет, столкнувшихся в пустоте.

Я уже чувствовал её тепло на своём лице. Ещё мгновение…

Дверь распахнулась с грохотом, от которого, казалось, подпрыгнула крыша. Вместе с клубами морозного пара и шумом улицы в лазарет ворвалась реальность.

– Андрей Петрович! – бас Архипа заполнил всё пространство, разрушая магию момента вдребезги, как кувалда хрусталь. – Ты тут⁈ Там это…

Мы с Анной отпрянули друг от друга, словно школьники, пойманные директором за курением в туалете.

Архип стоял в дверях, огромный, заслоняющий собой полмира, и тяжело дышал. Даже сквозь копоть на лице было видно, что он бледен.

– Что там? – мой голос прозвучал хрипло, как у простуженного ворона.

– Цилиндры, Петрович, – выдохнул кузнец, стирая пот со лба грязным рукавом. – Беда. Не выходят.

Я посмотрел на Анну. Она молча кивнула, поправляя сбившиеся волосы забинтованной рукой. Романтика кончилась. Началась жопа. Простите, производственный кризис.

Мы выскочили из лазарета и побежали к механическому цеху.

Внутри царила тишина. Та самая, кладбищенская, когда покойника уже вынесли, а плакальщицы еще не пришли. Яков стоял у нашего самодельного токарного станка, опустив руки. Рядом валялась бракованная отливка.

– Ну? – бросил я, подходя к верстаку.

– Эллипс, – глухо сказал Яков, не поднимая глаз. – И конус. Мы не можем расточить их в идеал, Андрей Петрович. Станина бьет. Люфт у шпинделя – в палец толщиной.

Он пнул металлическую стружку под ногами.

– Поршень клинит на половине хода. Если подать пар – его просто заклинит намертво, и шатун оборвет к чертям, разнесет полмашины.

Я провел пальцем по внутренней поверхности цилиндра. Шершавая. Неровная. Рука ощущала бугорки и впадины. Зеркало? Ха. Тут даже до кривого зеркала из комнаты смеха было как до Китая раком.

– Мы три заготовки запороли, – прогудел Архип за спиной. – Больше металла нет. Это финиш, Петрович. Не поедет твоя каракатица. Сердце у неё гнилое.

Я почувствовал, как внутри обрывается последняя струна.

Все зря.

Бессонные ночи.

Поездка к вогулам.

Героический ремонт котла под угрозой взрыва.

Сбитые в кровь руки Анны.

Мы построили тело Атланта, но не смогли дать ему легкие. Мы сделали скелет, мышцы, но задохнулись на такой банальности, как точность обработки металла. Девятнадцатый век показал нам средний палец.

Я сел прямо на холодный земляной пол, прислонившись спиной к верстаку. Сил не было даже на злость. Только пустота. Серая, беспросветная, как небо над Уралом.

– Разбирайте, – сказал я тихо. – Котёл на отопление пустим. Остальное – в переплавку. Не судьба.

– Андрей!

Анна стояла надо мной. Ее забинтованные руки были сжаты в кулаки.

– Ты сдаешься? Вот так просто? Из-за кривой железки?

– Это не просто железка, Аня! – я вскинул голову. – Это пара трения! Это прецизионная механика! Мы не можем выточить цилиндр напильником! У нас нет оборудования! Мы дикари с палкой-копалкой, которые замахнулись на космический корабль!

– У нас нет станка, – согласилась она, и голос ее звенел сталью. – Но у нас есть физика. И у нас есть время. Пусть и не много.

Она подошла к станку, взяла тяжелый поршень, который Яков в сердцах бросил на пол. Попыталась поднять – тяжело. Архип тут же подскочил, подхватил железку.

– Сунь в цилиндр, – скомандовала она.

Архип послушно опустил поршень. Тот прошел половину пути и застрял.

– Не лезет, – констатировал кузнец.

– Конечно, не лезет, – кивнула Анна. – Там выступы. Раковины, которые для нас сейчас как горы.

Она повернулась ко мне.

– Андрей, их надо притирать, вот только чем?

– Притирают пастой, – буркнул я. – Алмазной. Или корундовой. У нас нет алмазов, Аня. У нас есть грязь и угольная пыль.

– Стекло, – вдруг сказала она.

– Что?

– Песок. Кварц. Если его растолочь в пыль… в муку… – она говорила быстро. – И смешать с салом. Гусиным или свиным. Получится абразив. Грубый, страшный, но абразив.

Я начал медленно подниматься с пола. Мозг, который уже готовился к капитуляции, вдруг зацепился за эту идею, как утопающий за бревно.

– Холодная обкатка… – прошептал я.

– Да! – она схватила меня за руку, забыв про боль. – Мы не будем точить резцом. Мы заставим их притереться друг к другу силой. Насильно мил не будешь, а поршень – будет!

Я посмотрел на Архипа.

– У нас вал от парового свободен?

– Ну… так он молот крутит, – растерялся кузнец. – Но можно перекинуть ремень.

– Ну так перекидывай! – рявкнул я так, что Яков подпрыгнул. – Сцепляй шатун с валом колеса! Яков, бери мужиков, ребятню – кто свободен и бегом к теплякам – там точно песок в верхних слоях должен быть. Спрашивай тот, что блестит на солнце! Степан, сало из кладовой! Много сала!