Текст книги "Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 (СИ)"

Автор книги: Ян Громов

Соавторы: Ник Тарасов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 14

Жизнь – это зебра. То тебя пытаются съесть волки, то ты на коне. Ну, или на паровом вездеходе, что в данном случае одно и то же, только грохочет громче.

После того как мы пробили «угольный путь», дела на прииске пошли в гору так резво, что у меня иногда кружилась голова. «Ерофеич» трудился без устали. Это чудовище, порожденное бессонными ночами и инженерным отчаянием, оказалось на удивление живучим. Фома, с его смекалкой и природным чутьем, освоил управление за два дня. Он чувствовал машину, как живое существо. Разговаривал с котлом, гладил рычаги и клялся, что у «Ерофеича» есть душа, причем душа эта вредная, мужицкая, любящая крепкое слово и сытную топку.

Уголь тек рекой. Не черные золотые горы, конечно, но достаточно, чтобы печи гудели сыто, а в цехах и бараках можно было ходить в рубашках. По несколько ходок сделали на каждый прииск. Жизнь налаживалась. В лазарете стало пусто, школа гудела детскими голосами, а Архип уже требовал расширения кузницы, потому что «на таком угле, Андрей Петрович, грех подковы гнуть, тут пушки лить впору».

Но был один человек, который не разделял всеобщего ликования.

Игнат.

Мой главный «волкодав» ходил мрачнее тучи. Он проверял посты по три раза за ночь, гонял дозорных до седьмого пота и постоянно нюхал воздух, как старый пес, чующий беду.

– Что не так? – спросил я его как-то утром, когда мы собирались в поездку к соседней артели. – Демидов притих. Волки разбежались. Чего ты дергаешься?

Игнат только сплюнул в снег и поправил перевязь с штуцером.

– Тихо больно, Петрович. Слишком тихо. Так не бывает. Когда враг молчит, он не спит. Он целится.

Я тогда отмахнулся. Мне казалось, что мы поймали удачу за хвост.

В тот день мы ехали на «Змеиный». Нужно было проверить, как там справляются с новыми насосами, и отвезти партию инструмента. Я решил ехать сам. Во-первых, проветриться. Во-вторых, Анна напросилась со мной.

Официально – для инспекции механизмов. Неофициально… ну, кого мы обманываем? Нам просто хотелось побыть вместе.

Мы ехали на широких, удобных санях, прицепленных к хвосту «Ерофеича». Впереди, на площадке, гордо восседал Фома, дергая за рычаги. Для страховки в соседних санях спереди сидели Савельев и Яков. Мы с Анной устроились сзади, укутанные в тулупы так, что торчали одни носы.

Погода стояла сказочная. Мороз и солнце, как у классика, только без дворянской хандры. Снег искрился так, что глазам больно, ели стояли в белых шапках, небо – синее и высокое.

– Знаешь, Андрей, – Анна сняла капюшон, подставляя лицо солнцу. Ей нравилась эта поездка. Щеки разрумянились, глаза сияли. – Я всё думаю про звездочку для ведущего колеса.

Я рассмеялся.

– Аня, помилосердствуй! Мы посреди красивейшего леса, птички поют (ну, если бы не грохот паровика), а ты про шестеренки?

– Это не просто шестеренки, – она повернулась ко мне, и я снова утонул в этих глазах. – «Ерофеич» – это прототип. Грубый, тяжелый. Он жрет топливо, как полк солдат кашу. Если мы хотим строить сеть, нам нужны машины легче. Быстрее.

– И что ты предлагаешь?

– Раздельную подачу пара на бортовые цилиндры, – она начала загибать пальцы в варежке. – Уменьшить диаметр ведущих колес, но увеличить передаточное число. И траки… Дуб хорош, но он намокает. Надо пробовать композит с проваркой в битуме. Или вообще переходить на литые звенья, как только Архип наладит литье.

Мы увлеклись. Я попросил Фому остановить машину на широкой прогалине, откуда открывался вид на распадок. Грохот стих, сменившись уютным посапыванием котла и шипением клапанов.

Мы спрыгнули в снег, чтобы размяться. Савельев молча слез с передних саней и занял позицию у «Ерофеича», сканируя лес. Привычка.

Я чертил веточкой на снегу схему новой подвески.

– Смотри, – говорил я, увлекаясь. – Если мы поставим сюда балансир… Простой, как на телеге, только мощнее. Мы снизим тряску. Машина перестанет ломать себе хребет на каждом пне.

– А как ты говорил? Торсионы? – подхватила Анна. – Ты сказал тогда про скручивание. Если взять пучок стальных прутков…

– Сложно в закалке. Пока не потянем. Но вот рессоры от кареты, если сложить пакетом…

Мы стояли близко. Слишком близко для делового разговора. Я видел, как пар от её дыхания смешивается с моим. Спор был жарким, азартным. Мы снова были теми двумя сумасшедшими, что спасали котел от взрыва.

– Ты неисправима, – улыбнулся я, глядя на неё. – Другие барышни мечтают о балах и кринолинах, а ты хочешь варить битум для гусениц.

– А ты имеешь что-то против? – она лукаво прищурилась, и на её щеке появилась та самая ямочка, от которой у меня внутри что-то сладко екало.

– Я? Боже упаси. Я в восторге.

Я хотел взять её за руку. Инстинктивно. Просто потянул ладонь.

Савельев, стоявший метрах в десяти от нас, вдруг резко повернул голову. Его лицо вмиг закаменело. Он смотрел куда-то на кромку леса, медленно смещаясь в нашу с Аней сторону.

– Андрей Петрович… – начал было он спокойно, но голос его сорвался на рык.

В кустах, метрах в ста от нас, что-то блеснуло. Холодный, недобрый блик. Солнечный зайчик на вороненой стали.

Я даже не успел понять, что это. Мозг еще обрабатывал информацию – «блик», «опасность», – а тело Савельева уже действовало.

– ЛОЖИСЬ!!!

Этот крик был страшнее волчьего воя.

Старый казак не побежал. Он прыгнул. Прыгнул с места, как барс, сбивая меня с ног. Тяжелое тело в тулупе рухнуло на меня, впечатывая в снег, выбивая воздух из легких.

ХЛЕСТЬ!

Звук был сухим, коротким. Как будто сломали сухую ветку прямо над ухом.

Никакого киношного «бабах». Просто щелчок кнута.

И сразу за ним – глухой, мокрый звук удара пули о живую плоть.

Я лежал в сугробе, задыхаясь под тяжестью Савельева, и мозг отказывался верить. Вокруг была тишина. Птицы не пели. Ветер не шумел.

Только где-то далеко, на пределе слышимости, эхо выстрела гуляло по распадку.

– Савельев? – прохрипел я, пытаясь выбраться.

Он не ответил. Его тело на мне стало вдруг невыносимо тяжелым и обмякшим.

– К БОЮ!!! – завопил Фома с площадки «Ерофеича», и тут же грохнул ответный выстрел – Яков палил из ружья наугад, в сторону леса.

Я спихнул казака с себя. Снег под ним стремительно окрашивался в алый цвет. Темный, густой и пугающе яркий на белом фоне.

Пуля, предназначавшаяся мне, ударила его в спину, где-то на уровне лопатки.

Анна стояла на коленях рядом, закрыв рот руками. В её глазах застыл ужас.

Я перевернулся, вжимаясь в снег, дернув её за одежду.

– Аня! Ползком! За гусеницу! Живо!!!

Реальность вернулась с визгом пули, которая взбила фонтанчик снега в полуметре от моей головы.

Нас убивали. Прицельно и хладнокровно. Посреди белого дня. Игнат был прав. Враг не спал. Он целился.

* * *

А потом пришла боль. Не моя. Его.

Савельев хрипел мне прямо в ухо, булькающе, страшно, и этот звук заставил меня действовать быстрее, чем заработал мозг.

Кровавое пятно расползалось с пугающей скоростью, как чернила на промокашке.

– Всем ложись!!! – заорал я диким голосом, вжимая голову в плечи.

Где-то справа, со стороны «Ерофеича», грохнул выстрел – это Яков, не видя цели, просто палил в «зеленку» для острастки. Следом треснул штуцер Фомы.

Анна упала рядом. Её лицо было белее мела, глаза огромные, черные от расширенных зрачков. Она не кричала. Она просто ползла ко мне, к Савельеву, на коленях, прямо по окровавленному снегу, судорожно пытаясь прижать руки к его спине.

– Андрей… – только и выдохнула она, и в этом шепоте было столько ужаса, что у меня внутри все похолодело.

Я рванул ворот тулупа Савельева. Ткань затрещала.

– Не лезь! – рявкнул я Анне, отстраняя её. – Санитарную сумку! Живо!

В этот момент я перестал быть инженером, строителем и «барином». Я снова был фельдшером «Скорой».

Дырка была в спине. На уровне левой лопатки. Края рваные, тулуп пробит, сукно вдавлено внутрь вместе с пулей. Кровь шла не фонтаном, слава богу, но сочилась уверенно, темно-вишневой струей.

– Гадство… – прошипел я, прижимая ладонь прямо к ране, чувствуя горячую, липкую влагу.

Савельев дернулся, его веки дрогнули. Он открыл глаза – мутные, подернутые пеленой боли, но всё ещё живые. Губы его растянулись в жутковатой, окровавленной ухмылке.

– Не достал… гад… – прохрипел он, и на губах запузырилась розовая пена.

– Молчать! – скомандовал я, чувствуя, как мелко дрожат собственные пальцы. – Береги силы, Ефим Григорьевич. Молчи, тебе говорят!

Анна сунула мне в руки мой же походный набор. Я выхватил ножницы, разрезая пропитанную кровью рубаху.

Свист пули над головой заставил нас всех вжаться в снег.

– Вижу блик! – заорал Яков, который уже спрыгнул с саней и залег за гусеницей «Ерофеича». – В подлеске! У самой толстой ели!

БА-БАХ!

Его штуцер рявкнул так, что с веток посыпался снег.

В лесу воцарилась тишина. Зловещая, звенящая тишина, в которой хриплое дыхание Савельева казалось громом.

– Ушел? – спросила Анна, не отрывая взгляда от леса.

– Или ушел, или выжидает, – процедил я, не прекращая осмотр.

Я прощупывал рану. Пуля вошла глубоко, но…

Стоп.

Я наткнулся пальцем на что-то твердое. Не кость. Деформированная пуля.

– Повезло тебе, старый черт… – выдохнул я, чувствуя, как от сердца отлегает огромный ледяной камень.

– Что? – Анна наклонилась ниже, её волосы коснулись моего лица.

– Лопатка, – быстро сказал я, вытирая пот со лба окровавленным рукавом. – Пуля шла на излете. Или пороха пожалели, или расстояние большое. Пробила тулуп, мышцы, но застряла в кости.

Я посмотрел на розовую пену на губах казака.

– Жить будет. Если крови не потеряет много.

– Бинт, – Анна уже протягивала мне скрутку, её руки дрожали, но действовала она четко. – Тампонируй.

Я затолкал марлю в рану, туго, жестко. Савельев зарычал сквозь стиснутые зубы, выгнувшись дугой.

– Терпи, брат, терпи! – приговаривал я. – Больно – значит живой. Мертвым не больно.

Мы работали в четыре руки. Я держал тампон, Анна быстро, ловко накладывала давящую повязку поверх тела, прямо по тулупу, чтобы не морозить его.

– Фома! – крикнул я, не оборачиваясь. – Разворачивай машину! Бортом к лесу! Прикрой нас!

«Ерофеич» взревел, выпустив клуб черного дыма. Гусеницы скрежетнули, и многотонная туша начала медленно поворачиваться, создавая стальной щит между нами и невидимым стрелком.

Мы закончили перевязку. Руки были по локоть в крови. Савельев дышал тяжело, с присвистом, но ровно. Кровотечение замедлилось.

– Ну что, Ефим Григорьевич, – я склонился над ним, заглядывая в глаза. – Рано тебе к апостолу Петру. Там очередь, да и без доклада не пустят.

Казак слабо улыбнулся, показывая красные зубы.

– А ты… фартовый, Петрович… – прошептал он. – И главное, что сам… цел… А меня уж подлатай.

Меня передернуло. Я только сейчас осознал, что пуля летела в меня. Савельев увидел блик. Савельев прыгнул. Он поймал этот свинец своей спиной, подарив мне жизнь.

Я сжал его здоровую руку.

– Ты мне брат теперь, Ефим. Слышишь? Брат. Вытащу. Зубами выгрызу, но вытащу.

Я поднял голову. Фома уже бежал к кромке леса, пригибаясь, перебежками. Яков страховал его с саней.

– Не суйтесь глубоко! – крикнул я. – Это может быть засада!

Фома скрылся в деревьях. Минуты тянулись, как резина. Анна сидела прямо на снегу, не обращая внимания на холод, и держала голову Савельева на коленях, гладя его по седым, слипшимся от пота волосам.

– Тихо, тихо… – шептала она, как ребенку. – Сейчас поедем. Сейчас в тепло. Арсеньев посмотрит. Всё будет хорошо.

Наконец, из леса вышел Фома. Лицо у него было черное, злое. В руках он что-то держал.

Он подошел к нам, тяжело дыша, и бросил на снег рукавицу.

– Ушел, сука, – сплюнул он. – Как призрак растворился. Снег только примят за елкой. Лыж нет, следы на снегу глубокие.

Я взглянул на рукавицу.

– Не охотник, – констатировал Фома. – И не разбойник с большой дороги. Те бы из мушкетов палили или картечью. А это… штуцер нарезной скорее всего. Дорогой. Английский, поди.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я прочитал то, что и так знал.

– По твою душу приходили, Андрей Петрович. Точно.

– Я понял, – кивнул я, вглядываясь в подлесок.

Холодная ярость поднималась внутри.

Кто-то очень хотел моей смерти.

– Грузим, – скомандовал я, вставая. Ноги были ватными, но голос звучал твердо. – Аккуратно. На сани. Аня, ты с ним. Следи за повязкой. Если кровь проступит – дави сильнее.

Мы подняли Савельева. Он застонал, но сознание не потерял. Уложили на волокушу, укутали шкурами.

Я забрался на площадку к Фоме.

– Ну что, – кивнул я парню. – Давай, жми на всю железку. До лазарета надо долететь мухой. Плевать на уголь, плевать на ресурс. Жми!

«Ерофеич» рванул с места так, что сани занесло.

Я стоял, вцепившись в поручень, и смотрел на уплывающий назад лес. Где-то там, в белом безмолвии, был человек, который только что пытался меня убить. И он вернется. Я знал это.

* * *

В лазарете пахло кровью, карболкой и тем специфическим железистым духом, который неизменно сопровождает смерть, топчущуюся у порога.

Арсеньев, закатав рукава рубахи, уже мыл руки в тазу с хлорной водой. Спина его, обычно сутулая, сейчас была прямой, как струна. В глазах старого доктора я видел не страх, а холодную сосредоточенность хирурга.

Савельев лежал на столе. Бледный, как полотно, с липким потом на лбу. Дышал тяжело, но – благодарение всем богам инженерии – без того страшного булькающего звука, который я боялся услышать больше всего.

– В рубашке родился, – быстро говорил я, натягивая чистый фартук. – Пуля шла на излете. Угодила в самую толстую часть лопатки. И застряла.

Я провел пальцем рядом с раной. Савельев дернулся.

– Кость не пробила, даже не раскрошила – просто ввязла, как гвоздь в дубовую доску. Легкое чистое, пневмоторакса нет.

Арсеньев кивнул, бросая короткий взгляд на мои руки.

– Это чудо, коллега. Просто достать и зашить?

– Да. Как занозу. Глубокую, свинцовую занозу. Мышцы порваны, крови много, но жизненно важные не задеты. Вы справитесь, Павел Игнатьевич. Вы лучший хирург на ближайшие сотни верст. А я… – я посмотрел на распростертое тело казака, который закрыл меня своей грудью. – А я пойду делать то, что должен. Мстить.

Я сорвал фартук, так и не завязав тесемки.

– Аня! – рявкнул я в приоткрытую дверь, где маячила бледная тень моей радистки.

Она влетела мгновенно.

– Я здесь.

– Марш в радиорубку. Срочно! Эфир – на полную мощность.

Я схватил со стола лист бумаги, макнул перо в чернильницу так, что брызги полетели на пол, и быстро, размашисто набросал таблицу кодов. Голосом мы передавать еще не научились – наши искровые передатчики умели только трещать морзянкой. А времени выстукивать поэмы не было.

– Слушай задачу. Код «Один» – сбор всех командиров. Код «Волк» – обнаружен враг. Код «Кольцо» – окружение. Код «Топь» – гнать к болотам. Передавай циркулярно, без остановки. И объявляй сбор всех с оружием.

Она пробежала глазами по строчкам, кивнула, закусив губу.

– Поняла. Отправлю.

– С Богом.

Я вышел из лазарета в морозный воздух. Злость внутри меня не кипела – она застыла ледяной глыбой, тяжелой и острой.

У крыльца уже стояли сани-волокуши. Но ждали меня не только бородатые мужики с ружьями. Рядом с Игнатом, переминаясь с ноги на ногу, стояла шеренга моих «радистов» – лучших учеников из школы, которых Аня натаскивала последние недели. Ванька, Прошка, Сенька-малой и еще трое ребят постарше.

Только у них, с их гибкими пальцами и свежей памятью, получалось быстро работать с ключом. Мужики в азарте погони просто поломали бы технику или спутали точки с тире.

На санях были закреплены наши тяжеленные переносные рации – ящики, обшитые войлоком, с торчащими усами антенн. Пуда по полтора каждый, с аккумуляторами.

– Готово? – спросил я, беря в руки протянутый Игнатом штуцер.

– Так точно, – глухо отозвался он. – Кузьма своих поднял. Елизар охотников собрал. Все выходы к тракту перекрываем. К каждой группе приставили по мальцу с «трещоткой». Своих не бросим, тащить поможем, главное – чтоб связь была.

– Ванька, ты со мной, – скомандовал я самому шустрому. – Твоя задача – слушать эфир и бить то, что я скажу. Ошибешься – уши оборву. Понял?

– Понял, Андрей Петрович! – мальчишка шмыгнул носом. Глаза у него горели не страхом, а азартом большой игры.

– По коням! То есть, на лыжи!

Тайга ожила.

Это была странная охота. Без криков, без улюлюканья. Двести злых мужчин шли молча, цепью. Тишину нарушал только скрип снега и сухой, резкий треск морзянки в морозном воздухе.

Мы шли по следу. Снайпер был профи, шел хитро, петлял. Но он не учел одного: против него работала не толпа с вилами, а единый организм, связанный невидимыми нитями радиоволн.

– Андрей Петрович! – окликнул меня Ванька, показывая листок с точками и тире. Он шел рядом с санями которые тащил Фома. – Сигнал от группы Елизара! Я все записал.

– Что по таблице?

– «Нашел след». Квадрат четыре.

Я развернул карту.

– Ванька, бей ответ: «Код Кольцо-4». Пусть Кузьма (группа два) режет угол к горелой просеке. Не дать уйти на тракт!

Мальчишка застучал ключом. Ти-ти-та-ти…

Это было похоже на управление войсками из будущего. Я видел поле боя сверху, в своей голове. Снайпер метался. Он сунулся к скалам – там его встретил предупредительный залп (сигнал прошел двадцать минут назад). Он рванулся к просеке – там уже замкнули цепь казаки.

Мы отсекали ему путь за путем, оставляя только один коридор. В сторону Гнилых болот.

– Есть сигнал! – пропищал голос Ваньки. – От дяди Степана: «Видим цель. Мелькает в ельнике. Один выстрел нам в ответ. Раненых нет».

– Ванька, передавай: «Код Стоп». Не лезть на рожон. Дистанцию держать. Гнать огнем, но не сближаться. Давите его в трясину!

Мы загнали его.

Через два часа гонки мы вышли к кромке Гнилых болот. Лес здесь редел, переходя в чахлый кустарник. Над незамерзающей топью висел белесый туман.

Снайпер был там. Он залег на островке твердой земли, метрах в ста от края.

Глава 15

Это была не перестрелка. Это была агония бешеного зверя, которому уже некуда бежать, но у которого ещё остались клыки.

Трясина чавкала под ногами, словно голодная старуха, дожевывающая жидкую кашу. Туман висел низко, цепляясь за коряги и стволы чахлых берёз, превращая поле боя в сюрреалистичную декорацию к дешевому хоррору.

– Не лезть! – орал я, прижимая Ваньку рукой к мокрому мху. – Головы не поднимать!

БАМ!

Выстрел со стороны островка был сухим, злым и чертовски точным. Пуля срезала ветку ольхи в дюйме от моего уха. Щепа брызнула в лицо.

– Сука… – прошипел Игнат, ползущий слева от меня. – Бьет как на стрельбище. Патронов не жалеет.

Я видел вспышку. Метров сто впереди, за поваленным стволом черной, гнилой сосны. Там, на клочке твердой земли, засел тот, кто чуть не отправил Савельева на тот свет.

Справа раздался вскрик. Короткий, сдавленный, перешедший в шипение.

– Гришку зацепило! – донесся голос одного из пластунов. – В плечо! Кость разворотило!

– Врача туда! – крикнул я, хотя понимал, что единственный врач тут я, и я прижат к земле свинцовым дождем. – Жгут накладывай! Передавите рану!

БАМ!

Еще один вскрик. На этот раз молодой казачок из пополнения, Сёмка. Взвыл, схватился за ногу.

Этот урод на острове не просто отстреливался. Он методично, холодно выбивал моих людей. Он знал, что умрет. Он не пытался прорваться. Он просто хотел забрать с собой побольше душ в ад. Хладнокровный ублюдок.

Выстрелы прекратились. На островке стало тихо.

Я приподнял голову. Тишина звенела. Только стонали раненые Сёмка и Гришка где-то справа, да хлюпала вода.

– Патроны кончились? – предположил Игнат, щелкая затвором своего карабина.

– Или перезаряжается. Или готовит сюрприз. Вперед! Перебежками! Кольцо сжимать!

Мы рванули. Чавкая сапогами, проваливаясь по колено в ледяную жижу, мы бежали к этому проклятому островку.

– Сдавайся! – заорал Игнат. – Бросай оружие, сука, и ползи сюда! Жив останешься!

Ответа не было.

Я увидел, как с другой стороны островка, из камышей, метнулись серые тени. Это Митька-Уж и его головорезы. Они шли в ножи.

– Стой! – заорал я что есть мочи, понимая, что сейчас они просто нарежут стрелка на ремни.

Но стрелок не ждал их. И не ждал нас.

Он поднялся во весь рост. Фигура в грязном, измазанном тиной маскхалате.

Я увидел его лицо. Это был не беглый каторжник и не местный разбойник с большой дороги. Даже сквозь грязь проступали черты… другие. Тонкие. Европейские, мать их. Холодные светлые глаза смотрели на нас без страха – с презрением. Как на насекомых, которые посмели ужалить льва.

Он отбросил винтовку в сторону. Штуцер, дорогой, с оптикой – невиданная роскошь – плюхнулся в грязь. Плеснула вода.

– Брать! – рявкнул Митька, прыгая на него с ножом.

Иностранец усмехнулся. Улыбка вышла кривой, страшной. Он не стал драться. Он поднес руку ко рту. Быстрое движение, словно он поправлял усы.

Что-то хрустнуло на его зубах.

– Нет!!! – я рванул к нему, забыв про осторожность, про трясину, про всё на свете. – Держи ему руки! Челюсть разожми!

Митька сбил его с ног, придавил коленом к земле. Пластуны навалились кучей-малой.

Но было поздно.

Тело под ними выгнулось дугой. Лицо стрелка исказила судорога – страшная, ломающая мышцы гримаса. Глаза закатились, обнажая белки с лопнувшими капиллярами. Изо рта пошла розовая пена, пахнущая…

Миндалем? Нет, это клише из дешевых детективов. Пахло чем-то едким, химическим.

– Разжимай! – орал я, пытаясь всунуть нож между его стиснутых зубов, чтобы хоть как-то дать доступ воздуху, чтобы заставить его выплюнуть эту дрянь.

Бесполезно.

Спазм был чудовищной силы. Он бился в конвульсиях еще секунд десять, хрипя и булькая. Затем тело обмякло. Тяжело, как мешок с песком.

Зрачки замерли, глядя в серое уральское небо.

Я отшвырнул нож и сел прямо в грязь, тяжело дыша.

– Сдох, паскуда… – сплюнул Митька, вытирая пот со лба. – Сам себя решил.

– Яд, – констатировал я, чувствуя, как внутри разливается холодная пустота. – Быстродействующий. Профи. Мать его, настоящий профи…

Вокруг трупа столпились мои люди. Мрачные, злые, перемазанные болотной жижей. Кто-то матерился, глядя на раненых товарищей, которых уже тащили на волокуши.

– Ну и кто таков? – спросил Игнат, пиная носком сапога ногу мертвеца. – Вроде не из наших краев птица. Сапоги-то глянь. Кожа тонкая, выделка заморская.

Я поднялся, отряхивая колени. Фельдшер во мне умер, уступив место следователю.

– Обыскать, – скомандовал я. – Всё до нитки. Каждый шов, каждую складку. Если он такой аккуратист, то и документы должны быть при нем. Такие люди не ходят без страховки. Или без гонорара.

Мы начали мародерствовать. Звучит мерзко, но на войне как на войне.

Сначала оружие. Я поднял штуцер. Английский нарезной карабин. «Ригби» или что-то похожее, штучной работы. Прицел – стекло чистейшее. С таким можно белке в глаз попасть за триста метров.

– Дорогая игрушка, – присвистнул Митька. – Целое состояние стоит.

– Не игрушка, а улика, – отрезал я.

Потом одежда. Под грязным маскхалатом обнаружился добротный суконный костюм. Европейский крой. Не уральский армяк, и не казенный мундир. В карманах – мелочь. Серебряные монеты, не рубли – талеры. И часы. Золотой брегет с монограммой, но стертой, заполированной специально.

– Андрей Петрович, – позвал Игнат. Он распарывал подкладку пиджака ножом. – Глянь-ка. Тут что-то жесткое вшито.

Он с треском рванул ткань.

На свет показался плоский пакет, завернутый в промасленную бумагу. Водонепроницаемый. Умница, покойничек. Знал, что в болотах бывает сыро.

Я взял пакет. Руки дрожали. Не от холода – от предчувствия.

Развернул бумагу. Внутри лежали два сложенных листа.

Первый – плотная, желтоватая бумага с тиснением. Письмо. Без подписи, без обращения. Сухой, деловой почерк.

«Объект: рост средний, телосложение крепкое. Особые приметы: шрам на левом запястье (ожог), говорит странно, использует непонятные слова. Часто бывает на передней площадке паровой машины. Стрелять наверняка. Свидетелей не оставлять. Оплата по предъявлении векселя».

Это была ориентировка на меня. Точная, детальная. Кто-то очень внимательно наблюдал за мной.

Я развернул второй лист.

Это был банковский вексель. На предъявителя. Сумма, от которой у нормального человека глаза на лоб полезут. Десять тысяч рублей ассигнациями. За мою голову давали как за генерала вражеской армии.

Но главное было внизу.

Подпись.

Размашистая, властная, с завитушками, которые ни с чем не спутаешь. Я видел эту подпись на документах в горной канцелярии. Я видел её на исках, которые подавали против меня.

«П. Н. Демидов»

Павел Николаевич Демидов.

Я смотрел на эту бумажку, и буквы плясали перед глазами. Это было не просто доказательство. Это был гвоздь. Гвоздь в крышку гроба одного из самых влиятельных людей империи.

Он не просто нанял бандитов. Он лично подписал смертный приговор, оставив свой автограф наемному убийце. Скорее всего, иностранец потребовал гарантий. «Бумага с подписью – или я никуда не еду». И загнанный в угол, обезумевший от злости и унижения Демидов дал ему эту бумагу.

– Ну что там, Петрович? – спросил Митька, заглядывая через плечо. – Кто заказчик-то?

Я медленно свернул документы и спрятал их во внутренний карман, поближе к сердцу.

– Демидов, – выдохнул я. Пар вырвался изо рта белым облаком. – Сам Павел Николаевич.

По толпе казаков и артельщиков прошел гул. Демидов здесь был фигурой мифической. Почти богом. Злым, жестоким, но недосягаемым. Убить его человека – это одно. Но обвинить самого Хозяина Горы…

– И что теперь? – тихо спросил Игнат. – Нам теперь всем каюк? Он же нас сотрет.

Я посмотрел на труп наемника. Лицо его уже посинело, глаза остекленели, уставившись в небо с немым укором. Он был инструментом. Дорогим, смертоносным, но сломанным.

А я был жив. И в моем кармане лежал динамит, способный снести фундамент демидовской империи.

Мне не было радостно. Не было триумфа, не хотелось кричать «победа» или танцевать джигу. Внутри была только гулкая, звериная пустота. Опустошение.

Мы победили, но какой ценой? Савельев с дыркой в спине. Двое раненых казаков здесь. Это болото, пропитанное кровью.

– Сотрет? – переспросил я, и мой голос прозвучал чужим, стальным скрежетом. – Нет, Игнат. Теперь стирать будем мы.

Я повернулся к своим людям.

– Грузите тело. Осторожно, не потеряйте ничего. Винтовку мне. Ванька, отбивай Степану: «Дичь взята. Лиса в капкане. Доказательства на руках».

– Сворачиваемся, – бросил я, не оборачиваясь. – Игра закончилась. Дальше суд.

Я сжал приклад трофейной винтовки. Вексель в кармане жег грудь.

Всё. Точка. Теперь у меня есть не только право защищаться. Теперь у меня есть право карать. И я воспользуюсь им сполна.

* * *

Поездка к Демидову напоминала не визит вежливости, а карательную экспедицию. Только вместо пушек мы везли бумагу. Один маленький, засаленный листок, который весил больше, чем весь золотой запас моей артели.

«Ерофеич» остался в лагере – пугать своим видом тайгу и вогулов. В Екатеринбург мы въезжали на санях, запряженных тройкой лощеных вороных, которых Игнат где-то «реквизировал» (читать: арендовал за бешеные деньги, пользуясь моим кошельком).

Я, Игнат, Фома и Аня. Плюс десяток пластунов из «волков», которые незаметно рассосались по периметру особняка Демидовых еще до того, как мы подъехали к парадному входу.

Особняк Павла Николаевича сиял огнями. Там, похоже, готовились к очередному балу или приему. Музыка, лакеи в ливреях, кареты, запряженные лошадьми, каждая из которых стоила как небольшая деревня вместе с крепостными.

– Красиво живут, сволочи, – сплюнул Игнат, поправляя под тулупом кобуру с оружием. – А мы за углем хрен пойми куда катаемся.

– Скоро посчитаемся, – процедил я, стряхивая снег с воротника. – Ванька, ты с нами. Держись за моей спиной. Если что начнется – падай на пол и ори как резаный, чтобы отвлечь внимание.

– Понял, Андрей Петрович! – мальчишка кивнул.

Мы поднялись по мраморной лестнице. Швейцар в треуголке, увидев нашу компанию – меня в добротном, но все же таежном тулупе, Аню в дорожном платье и двух угрюмых мужиков с явным отпечатком «не влезай – убьет» на лицах, – попытался преградить путь своим накрахмаленным телом – видать, кто-то из новеньких, раз Анну не узнал.

– Господа, вход только по пригласительным…

Игнат молча, без лишних движений, сдвинул его плечом. Швейцар отлетел к колонне, как кегля.

– Мы не в гости, – буркнул унтер. – Мы к хозяину. С докладом.

– Барин занят! У них совещание с господами из министерства! – заверещал лакей, пытаясь сохранить лицо (и, возможно, зубы).

– Вот и отлично, – я улыбнулся самой плотоядной улыбкой, на которую был способен. – Министерству будет интересно послушать.

Мы распахнули двойные дубовые двери кабинета.

Демидов сидел во главе длинного стола из красного дерева. Вокруг – человек пять важных господ в сюртуках и мундирах, с бокалами коньяка в руках. Дым сигар висел под потолком густыми слоями. Павел Николаевич что-то вещал, вальяжно откинувшись в кресле, поигрывая золотой цепочкой часов.

При нашем появлении в кабинете повисла тишина. Такая, что было слышно, как тикают напольные часы в углу.

– Что за… – начал было один из чиновников, но осекся, увидев лицо Игната.

Демидов медленно, очень медленно поставил бокал на стол. Его лицо еще не выражало страха – только крайнее недоумение и растущее раздражение.

– Воронов? – его брови поползли вверх. – Ты? И… Анна?

– Представьте себе! Живее всех живых, Павел Николаевич, – я прошел к столу, не снимая шапки. Мои сапоги оставляли грязные следы на персидском ковре, но мне было плевать. – Извините, что без стука. Дверь у вас тугая, пришлось с ноги.

– Вон, – тихо сказал Демидов. – Вон отсюда, чернь. Иначе я прикажу спустить собак.

– Собак ваших я уже видел, – я сунул руку во внутренний карман. – Но, боюсь, у них несварение желудка.

Демидов побледнел. Едва заметно, но я увидел, как дернулся уголок его рта.

– Господа, – я обвел взглядом присутствующих чиновников. – Прошу прощения, но у нас с Павлом Николаевичем семейный разговор.

– Это возмутительно! – вскочил какой-то толстяк с бакенбардами. – Я вызову полицмейстера!

– Сидеть! – рявкнул Игнат так, что хрусталь в серванте звякнул.

Толстяк плюхнулся обратно в кресло, хватая ртом воздух, как рыба на берегу.

Я подошел к Демидову вплотную. Наклонился над столом, глядя ему прямо в глаза. Я чувствовал запах его дорогого одеколона и табака. И запах страха, который начинал пробиваться сквозь этот лоск.

– У меня для вас подарок, дядя, – сказал я, нарочито выделив последнее слово.

И бросил на полированную столешницу пакет. Тот самый, промасленный, с бурыми пятнами болотной грязи и крови.

Демидов смотрел на него, как на ядовитую змею.

– Что это? – спросил он, и голос его предательски дрогнул.

– Откройте. Не стесняйтесь. Это привет с того света. От вашего… специалиста по решению деликатных вопросов.