Текст книги "Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (СИ)"
Автор книги: Ян Громов
Соавторы: Ник Тарасов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 12
Утро началось как обычно не с запаха кофе, но и не с пороховой гари. Пахло победой. Тихой, кабинетной, канцелярской победой, замешанной на чернилах и человеческой алчности.
Иван Петрович Кулибин вошел в мой кабинет без стука, но на этот раз не как разъяренный медведь, а как кот, только что сожравший особенно жирную сметану. Он аккуратно прикрыл за собой дверь и, встретившись со мной взглядом, едва заметно подмигнул.
– Нету, – коротко сообщил он, усаживаясь на стул и вытирая руки неизменной ветошью. – Пропал чертеж. Как корова языком слизала.
Я отложил перо. Внутри разлилось приятное тепло.
– Уверены, Иван Петрович? Может, уборщица смахнула?
– Какая уборщица, Егор Андреевич? Я ж, как мы и договаривались, устроил тогда спектакль. Орал так, что стекла дрожали. Швырял лекала. Бумагу эту – с «ошибочкой» нашей – на край стола кинул, мол, переделывать всё надо, к чертям собачьим! И ушел, дверью хлопнув. А ящик-то, якобы в сердцах, не до конца задвинул.
Он хищно усмехнулся в бороду.
– А вот сегодня прихожу – чисто. Лежит всё на месте, кроме того самого листа. А Федька, иуда, ходит смирный, глаза в пол, веником шуршит так усердно, что пыль столбом.
Дверь снова скрипнула. На пороге возникла тень в сером сюртуке – Иван Дмитриевич. Начальник Тайной канцелярии выглядел, как всегда, безупречно скучным, если не знать, что за этой скукой скрывается стальная хватка бульдога.
– Доброе утро, господа инженеры, – произнес он ровным голосом. – Вижу по лицам, новости у нас схожие.
– Ушла бумага? – спросил я, подаваясь вперед.
– Ушла, – кивнул Иван Дмитриевич, проходя в кабинет. – Письмо перехвачено на почтовой станции, скопировано и отправлено дальше. Срочной эстафетой. «Дядюшка Прохор» в Варшаве получит гостинец через три дня. А с ним – и рецепт самоубийства для своих канониров.
Мы переглянулись. Мышеловка, которую мы так тщательно строили, захлопнулась. Французская разведка проглотила наживку – чертеж затвора с концентратором напряжения и перекаленной сталью. Теперь им предстояло потратить месяцы на создание оружия, которое взорвется у них в руках.
– Федьку не трогали? – уточнил Кулибин, и в его голосе проскользнула тень жалости, тут же сменившаяся брезгливостью.
– Пока нет, – ответил глава канцелярии. – Пусть живет. Пока он думает, что он в безопасности, канал работает. Мы еще не раз сыграем на этом рояле.
– Ну и славно, – я встал, чувствуя прилив энергии. Интриги интригами, но настоящая работа ждала в цеху. – С бюрократией покончено. Пора заняться делом. Сегодня у нас по графику – генеральная проба гидравлики перед выездом на полигон. Если наша «Царь-дудка» не выдержит отката – никакие шпионы нас не спасут.
* * *
В сборочном цеху было прохладно. Наш монстр – стальная гаубица на широких колесах с грунтозацепами – стояла посередине, отливая вороненой сталью. Она казалась спящим зверем, готовым в любой момент проснуться и рявкнуть так, что небеса содрогнутся.
Мастера заканчивали последние приготовления. Смазывали цапфы, проверяли затяжку болтов на лафете. Работа шла ровно, без суеты.
Я подошел к орудию, привычно оглядывая узлы. Взгляд зацепился за Кулибина. Иван Петрович стоял у правого цилиндра тормоза отката и хмурился. Он открутил заливную пробку и теперь, вооружившись длинным щупом, брал пробу жидкости.
– Что-то не так, Иван Петрович? – спросил я, подходя ближе.
– Цвет не нравится, – буркнул механик, не оборачиваясь. – Вчера заливали чистое веретенное масло. Прозрачное, как слеза младенца. А сегодня…
Он вытащил щуп. С конца капала мутная, белесая жижа.
– Эмульсия? – предположил я. – Вода попала? Крыша течет?
– Какая вода, Егор Андреевич? Здесь все герметично, пробки на сурике сидят!
Кулибин поднес щуп к носу, принюхался. И вдруг отшатнулся, словно его ударили. Лицо его перекосилось, глаза за стеклами очков расширились от ужаса.
– Уксус! – выдохнул он.
– Что⁈
– Кислота! – взревел он, поворачиваясь ко мне. – Уксусом несет, аж глаза режет! Кто-то влил кислоту в цилиндры!
Меня словно ледяной водой окатили. Мозг мгновенно просчитал последствия.
Тормоз отката – это сердце безопасности пушки. Внутри цилиндров – поршни с кожаными манжетами и уплотнителями, которые мы с таким трудом делали. Кислота…
– Манжеты… – прошептал я. – Она же их сожрет. Разъест кожу, превратит её в сопли.
– За пару часов! – подхватил Кулибин, уже лихорадочно откручивая сливной болт. – А на стрельбах, при первом же ударе, давление прорвет изъеденные уплотнения. Масло ударит фонтаном, торможения не будет!
Я представил это с пугающей ясностью. Выстрел. Ствол летит назад, не встречая сопротивления вязкой жидкости. Удар металла о металл. Лафет разлетается в щепки. Ствол срывает с цапф, и эта многопудовая стальная дубина летит назад, давя расчет, ломая кости, превращая людей в фарш.
Это была не просто поломка. Это было покушение. Массовое убийство, замаскированное под техническую неисправность.
– Сливай! – заорал я так, что рабочие вздрогнули. – Сливай все к чертям! Разбирать цилиндры! Промывать щелочью! Содой! Быстро!
Кулибин уже орудовал ключом. Из отверстия хлынула белесая струя, и резкий, кислый запах ударил в ноздри, перебивая привычный дух масла.
– Кто⁈ – рявкнул я, оглядывая цех бешеным взглядом. – Кто подходил к пушке⁈
В этот момент я краем глаза заметил движение. В тени, за штабелем деревянных ящиков с инструментом, метнулась фигура.
Иван Дмитриевич, который все это время стоял молчаливой тенью у ворот, среагировал мгновенно. Он даже не крикнул. Просто поднял руку.
Из полумрака углов, словно из ниоткуда, возникли двое его «волкодавов» – неприметных мужичков, которых я раньше принимал за грузчиков. Они двигались с пугающей, нечеловеческой скоростью.
– Стоять!
Фигура метнулась к малой двери, но путь ей был уже отрезан.
Тем временем Кулибин, продолжая что-то бормотать себе под нос, рыскал вокруг лафета, словно ищейка. Он заглядывал под колеса, шарил руками по полу.
– Ага! – торжествующе воскликнул он, выныривая из-под станины.
В руке он держал небольшую, темного стекла склянку. Пустую. Но даже отсюда я почувствовал тот же резкий, едкий запах.
– Вот она, отрава! – он потряс уликой. – Бросил, гад, прямо тут, в опилки закопал! Думал, не найдем!
Он обернулся к задержанному, которого «волкодавы» уже волокли к нам, заломив ему руки за спину так, что тот заскулил от боли.
Это был не Федька. И не кто-то из наших старых мастеров. Это был один из новеньких, которых прислали неделю назад таскать тяжести и убирать мусор. Невзрачный мужичок с бегающими глазками, в грязном фартуке.
– Ты⁈ – Кулибин подскочил к нему, сунув склянку под нос. – Твоя работа, ирод⁈ Ты зачем дудку отравить хотел⁈
Мужик затрясся, ноги его подогнулись.
– Не я! Не я, барин! – заверещал он. – Я только подметал! Нашел!
– Нашел он! – Иван Дмитриевич подошел к нему вплотную. Его голос был тихим, ласковым, отчего становилось еще страшнее. – А руки почему трясутся? И пятно на рукаве свежее… Позвольте-ка.
Он перехватил запястье рабочего, поднес рукав к носу.
– Уксусом пахнет. И серой. Адская смесь, чтобы наверняка. Кто дал?
– Не знаю! Человек в городе! Дал целковый, сказал, плесни «водички» в бачки, чтоб не скрипело! Я ж не знал, что это…
– Врет, – спокойно констатировал Иван Дмитриевич. – В расход хотел пустить и пушку, и людей. Увести.
Охранники дернули задержанного. Тот попытался упираться, но получил короткий удар под дых и обвис мешком. Его поволокли к выходу – быстро, бесшумно, чтобы не смущать остальных рабочих.
Кулибин стоял, тяжело дыша, сжимая в руке проклятую склянку. Его трясло от ярости.
– Варвары… – прошипел он. – Ладно чертеж украли, ладно подсмотрели… Но машину-то зачем уродовать? Она ж живая! Ей же больно!
Я улыбнулся его причитаниям.
– Они не машину хотели убить, Иван Петрович. Они хотели убить нас. На полигоне. Сделать так, чтобы пушка взорвалась, и все решили, что ваша конструкция никуда не годится.
– Сволочи, – выплюнул он. – Ну ничего. Сейчас промоем. Манжеты запасные есть, я, слава богу, запасливый. Переберем за ночь. К утру будет как новая.
– Я вам своих ребят в помощь дам, – кивнул я.
– И охрану удвоим. Теперь к пушке никто ближе чем на сажень не подойдет без моего личного разрешения. – Добавил Иван Дмитриевич, подошедший к нам. Он вытирал руки платком, хотя никого не трогал.
– Хорошая реакция, Иван Петрович, – сказал он сухо. – Нюх у вас, как у гончей. Мы предотвратили катастрофу.
– Какая там реакция, – махнул рукой Кулибин, уже успокаиваясь и переключаясь на техническую задачу. – Просто привычка. Мастер должен знать, чем его машина пахнет. Если пахнет неправильно – значит, беда.
Он повернулся к рабочим, которые стояли, оцепенев от произошедшего.
– Чего встали⁈ Тащите ведра! Спирт несите! Весь запас! Будем лечить пострадавшую!
Работа снова закипела, но теперь в ней чувствовалась нервозность. Люди поняли: война пришла прямо в цех.
Я отошел в сторону, глядя на суету вокруг орудия. Страх прошел, уступая место холодному, злому пониманию.
– Они паникуют, Иван Дмитриевич, – сказал я негромко. – Чертеж – это игра вдолгую. А кислота – это истерика. Это ва-банк.
– Согласен, – кивнул глава Тайной канцелярии. – Они поняли, что мы создали что-то по-настоящему опасное. И они боятся. Они пытаются бить сразу по всем фронтам: воровать секреты, чтобы сделать самим, и ломать оригиналы, чтобы нас остановить.
Он посмотрел на дверь, куда уволокли диверсанта.
– «Дядюшка» в Варшаве нервничает. И тот, кто стоит за ним. Значит, мы все делаем правильно.
– Правильно-то правильно… – я посмотрел на нашу гаубицу, которую сейчас промывали спиртом, словно раненого солдата. – Только теперь ставки выросли. Раньше это было соревнование умов. А теперь это война на уничтожение. Гонка.
– А вы думали, будет иначе? – усмехнулся Иван Дмитриевич. – Добро пожаловать в большую игру, полковник. Здесь правил нет. Есть только победители и мертвецы. И судя по тому, что мы до сих пор стоим здесь, а диверсант уже дает показания в подвале, – мы пока ведем в счете.
Он поправил манжеты сюртука.
– Я займусь гостем. А вы, Егор Андреевич, доводите вашу «Царь-дудку» до ума. Она должна стрелять так, чтобы в Париже стекла дребезжали. И без всяких осечек.
Он развернулся и вышел, растворившись в полумраке коридора.
Я остался стоять в цеху, вдыхая смешанный запах спирта, металла и страха. Мы были на волосок от гибели. Но этот волосок оказался стальным.
– Федор! – крикнул я. – Неси новые мембраны! Лично проверю каждый миллиметр!
* * *
Ночь в Тайной канцелярии не отличалась от дня. Те же толстые стены, поглощающие звуки, тот же запах сургуча и старой бумаги, к которому теперь примешивался едва уловимый, но отчетливый дух страха, исходящий от нашего «гостя».
Я сидел в углу кабинета Ивана Дмитриевича, глядя, как пламя свечи отражается в темном окне. Сам хозяин кабинета стоял у стола, просматривая протокол допроса. Его лицо было спокойным, даже скучающим, но я видел, как подрагивали пальцы, сжимающие лист.
– Значит, атташе, – наконец произнес он, бросая бумагу на столешницу. – Торговый атташе Франции господин Дюпре.
– Вы уверены? – спросил я. – Диверсант мог соврать, чтобы набить себе цену или пустить нас по ложному следу.
– Диверсант пел как соловей, Егор Андреевич, – усмехнулся Иван Дмитриевич, и от этой усмешки мне стало зябко. – После третьего часа «беседы» люди обычно не имеют фантазии. Они хотят только одного – чтобы боль прекратилась. Он описал внешность посредника. Описал карету с гербами, стоявшую в переулке, когда ему передавали склянку. Описал даже перстень на руке, протянувшей ему деньги. Всё сходится.
Он прошелся по кабинету, заложив руки за спину.
– Жан-Поль Дюпре. Официально – занимается закупками пеньки и леса для французского флота. Неофициально – глаза и уши Наполеона в Москве. И теперь, как выясняется, еще и руки, готовые лить кислоту в наши механизмы.
– Вы его возьмете? – спросил я, чувствуя, как внутри закипает глухая злость. – Этот человек пытался убить нас, между прочим. Убить моих мастеров. Уничтожить труд полугода.
Иван Дмитриевич остановился и посмотрел на меня с сожалением, как смотрят на неразумное дитя.
– Взять? Атташе? Егор Андреевич, вы забываетесь. Пока пушки молчат, говорят дипломаты. Арест официального представителя Франции сейчас – это casus belli. Это война. Прямо завтра. Мы готовы?
– Нет, – глухо признал я. – Пушка только одна. Снарядов – кот наплакал. Телеграф не достроен.
– Вот именно. Наполеон только и ждет повода. Если мы тронем Дюпре, мы дадим ему этот повод на блюдечке с голубой каемкой. Нет, полковник. Мы вынуждены терпеть.
Он подошел к столу и накрыл протокол ладонью.
– Но это не значит, что мы оставим это без ответа. Мы теперь знаем, откуда ветер дует. И мы заколотим эту форточку. За Дюпре установят круглосуточное наблюдение. Каждый его шаг, каждый вздох будет под контролем. Мы обрежем все его контакты. Он останется генералом без армии, сидя в своем особняке.
– Этого мало, – сказал я, вставая. – Это политика. А мне нужно защитить завод. Сегодня кислота. Завтра – поджог. Послезавтра – пуля в спину Кулибину.
Иван Дмитриевич кивнул.
– Вы правы. Игры в шпионов закончились. Началась война на истощение. Я дам вам людей. Десяток моих лучших агентов переоденутся в рабочих и будут дежурить в цехах. Ни одна мышь не проскочит.
Он подошел ко мне вплотную, и его голос стал жестким, без привычной светской мягкости.
– Но и вы, Егор Андреевич, должны понять: вы больше не просто изобретатель. Вы – снова мишень. Жирная, приоритетная мишень. Они поняли, что устранить вас проще, чем украсть ваши идеи.
– Я это уже понял, когда меня везли в мешке, – огрызнулся я.
– Тогда вам повезло. Второй раз везения может не случиться. Я удваиваю охрану вашего особняка. И вы, и ваша супруга, и… – он на секунду запнулся, – … ваш сын теперь под опекой короны. Лично.
– Маша… – прошептал я.
– Мария Фоминична – умная женщина. Объясните ей. Не пугайте, но дайте понять серьезность. Времена галантности прошли, полковник. На пороге стоит зверь, и он уже пробует нашу плоть на зуб.
* * *
Домой я возвращался глубокой ночью. Захар семенил за мной молча, не нарушая ход моих мыслей. Город спал, укутанный весенним туманом, но мне этот покой казался обманчивым. В каждом темном переулке теперь мерещился французский агент со склянкой кислоты или кинжалом.
У ворот нашего дома уже стояли двое новых часовых – крепкие парни в неприметных серых кафтанах, но с той особой выправкой, которую не спрячешь. Они молча отдали честь, пропуская меня.
В доме было тихо. Только в нашей спальне горел слабый свет.
Маша не спала. Она сидела в кресле у окна, накинув шаль, и что-то вышивала. Увидев меня, она отложила пяльцы, но не бросилась навстречу, как обычно. В ее взгляде была тревога.
– Ты поздно, – сказала она тихо. – Что-то случилось?
Я подошел, сел на корточки рядом с креслом и взял её руки в свои. Они были теплыми, живыми.
– Маша, нам нужно поговорить.
Она напряглась, но взгляда не отвела. В этой женщине, бывшей купчихе, вырос такой стержень, которому позавидовала бы любая светская львица.
– Говори, Егор. Я вижу, что случилось что-то плохое.
– На заводе была диверсия, – я решил не ходить вокруг да около. – Пытались испортить новую пушку. Мы поймали исполнителя.
Она чуть сжала мои пальцы.
– Это опасно? Для тебя?
– Это опасно для всех нас, родная. Это уже не просто зависть конкурентов или воровство секретов. Это война. Пока тайная, но война.
Я глубоко вздохнул.
– Иван Дмитриевич приставил к нашему дому дополнительную охрану. Ты видела новых людей у ворот?
– Видела, – кивнула она. – Суровые. Волками смотрят.
– Это цепные псы, Маша. И они здесь, чтобы с нами ничего не случилось. Я… не могу рисковать тобой и Сашкой. Меня уже однажды похищали. Я знаю, каково это. И я не допущу, чтобы кто-то даже косо посмотрел в вашу сторону.
Я ждал слез, истерики, упреков в том, что втянул семью в опасные игры. Но Маша только грустно улыбнулась и погладила меня по щеке.
– Глупый ты, Егор Андреевич. Думаешь, я не понимаю? Я же вижу, как ты на этот завод ездишь – как на фронт. И возвращаешься серый от усталости, а глаза горят. Ты делаешь большое дело. Страшное, но большое. А у больших дел всегда есть враги.
Она нагнулась и поцеловала меня в лоб.
– Пусть охраняют. Если надо – мы и из дома выходить не будем без нужды. Главное – ты береги себя. Не лезь на рожон. Ты нам нужен живой. Сашке отец нужен, а не герой на картине.
– Обещаю, – прошептал я, уткнувшись лицом в ее ладони. – Я буду осторожен. Я буду самым осторожным человеком в Империи.
В эту ночь мы засыпали, тесно прижавшись друг к другу, словно стараясь защититься теплом тел от холода надвигающейся бури. За окном ходили часовые, меряя шагами мостовую, а я слушал ровное дыхание жены и думал о том, что мне есть, что защищать.
Глава 13
А на следующий день был праздник.
Жизнь – странная штука. Она не останавливается, даже когда за спиной дышит смерть. Сыну исполнилось два года, и я решил, что ни один французский шпион не испортит нам этот день.
Погода смилостивилась, подарив нам настоящее, теплое солнце. Мы выставили столы прямо во двор. Расстелили белые скатерти, вынесли парадный фарфор – тот самый, что начали делать в Уваровке. Пыхтели самовары, отражая в своих медных боках проплывающие облака.
Гости съезжались с полудня.
Первыми, конечно, прибыли мои старики – отец Андрей Петрович и матушка. Отец, постаревший, но все еще прямой, как жердь, долго тряс мне руку, а потом, кряхтя, подхватил внука на руки.
– Орел! – басил он, подбрасывая хохочущего Сашку. – Вылитый Воронцов! Нос мой, порода! А хватка-то, хватка! Смотри, как за палец уцепился! Генералом будет, не иначе!
Матушка украдкой вытирала слезы умиления, тиская внука и о чем-то шепчась с Машей.
Фома с тещей подъехали на телеге, груженой подарками так, что рессоры проседали.
– Вот, зятек, принимай! – Фома выволок огромного деревянного коня-качалку, изукрашенного резьбой. – Наши мастера старались. Уваровская работа! Не сломается, хоть до Парижа скачи!
Я улыбнулся. Намек понял.
Игорь Савельевич, наш главный купец, прибыл степенно, в новом сюртуке. Он привез Сашке серебряную ложку, а мне – последние сводки с рынка. Но я махнул рукой: сегодня никаких дел.
Ближе к вечеру, когда солнце начало золотить верхушки лип, ворота распахнулись для экипажа с гербами. Княгиня Елизавета Петровна Шуйская, крестная фея моей Маши в московском свете, вышла из кареты, опираясь на руку лакея.
– А, Егорушка! – проворковала она, протягивая руку для поцелуя. – Слышала, слышала о твоих успехах. Весь город шепчется, что ты какого-то дракона железного построил. Но сегодня о железе ни слова! Где именинник?
Она прошла к столам, шурша шелками, и тут же завладела вниманием всей женской половины. Сашке досталась бархатная коробочка с золотым крестиком на цепочке – подарок царский.
В разгар веселья во двор зашел Иван Дмитриевич. Он был в штатском, без охраны (хотя я знал, что его люди где-то рядом), и, на удивление, улыбался. Не той, официальной улыбкой, а простой, человеческой.
– Поздравляю, Егор Андреевич, – сказал он, вручая Сашке набор оловянных солдатиков. – Пусть учится командовать с малых лет. В нашем деле пригодится.
– Спасибо, Иван Дмитриевич, – я пожал ему руку. – Рад, что вы нашли время.
– Для будущего поколения время всегда найдется, – ответил он тише. – Как там… обстановка?
– Тихо, – так же шепотом ответил я. – Пока тихо.
В этот момент ворота снова скрипнули. В проеме показалась долговязая фигура в неизменном синем кафтане. Кулибин!
Старик шел, гордо неся перед собой странный сверток. Сзади семенил подмастерье с каким-то ящиком.
– Иван Петрович! – обрадовался я. – Проходите! К столу!
– К столу успеется! – пророкотал Кулибин, сверкая очками. – Инженер без подарка – что сапожник без сапог. Сашка! Александр Егорович! А ну иди к деду Ивану!
Сашка, уже ошалевший от внимания, доверчиво пошлепал к механику.
– Смотри, малец, – Кулибин развернул сверток.
Там была небольшая повозка с лошадкой на колесиках Из латуни и дерева, раскрашенная эмалью. Кулибин катнул игрушку навстречу Сашке.
Тот замер, открыв рот. Гости ахнули. Даже княгиня Шуйская поднесла лорнет к глазам.
– Чудо! – выдохнула Маша.
– Благодарю-с, – скромно поклонился Кулибин, но я видел, как он сияет.
А потом, когда совсем стемнело, Кулибин подмигнул мне и махнул рукой подмастерью. Тот завозился с ящиком в дальнем конце сада.
– А теперь – салют! В честь наследника!
Шшшшш… Бах!
В темное небо взвилась огненная змея. Она рассыпалась на высоте снопом разноцветных искр, на мгновение осветив восторженные лица гостей, счастливые глаза Маши и испуганно-восхищенный взгляд Сашки, прижавшегося к матери.
Я стоял, обнимая жену за плечи, смотрел на угасающие огни фейерверка и думал. Думал о том, что этот момент – когда Иван Дмитриевич чокается наливкой с моим отцом, когда Кулибин объясняет какое-то устройство княгине, когда мой сын смеется, глядя в небо, – и есть то, ради чего я готов грызть землю, лить сталь и убивать врагов.
В ворота осторожно заглянул градоначальник, Глеб Иванович Дубинин. Он извинился за опоздание – дела службы – вручил Сашке огромный тульский пряник и быстро влился в компанию, обсуждая с Игорем Савельевичем новые мостовые.
Мир казался прочным. Надежным. Вечным.
Но я знал, что это иллюзия. За забором, в темноте, стояли часовые с заряженными ружьями. Где-то в Варшаве «дядюшка Прохор» уже наверное разворачивал фальшивый чертеж. А на заводе, в промасленном полумраке, ждал своего часа стальной монстр, которого мы спасли от яда.
Я крепче прижал к себе Машу.
– С днем рождения, сын, – прошептал я в темноту. – Расти большим. А мы постараемся, чтобы небо над тобой взрывалось только по праздникам.
* * *
На следующий день хмельной туман праздника рассеялся без следа. Я снова был на заводе.
Охрана на проходной проверяла пропуска так, словно мы входили в Алмазный фонд. Ощупывали, заглядывали в сумки, сверяли лица со списками. Люди Ивана Дмитриевича своё дело знали.
В цеху было тихо и деловито. Никаких «посторонних». Только проверенные мастера – Федор, Илья, Степан – и сам Кулибин, который, казалось, вообще тут жил.
– Цилиндры промыли, – доложил Иван Петрович вместо приветствия. – Манжеты новые поставили. Масло залили. Прокачали систему – воздуха нет. Жмет как надо.
– Отлично, – кивнул я. – Тогда не будем терять времени. Полигон ждет.
Николай Федоров сидел за аппаратом телеграфной станции, словно пианист перед решающим аккордом. Его пальцы подрагивали над ключом.
– Линия чиста, Егор Андреевич, – доложил он, поправляя пенсне. – Подольск ответил, ретранслятор работает. Москва на приеме.
Я кивнул. Момент был исторический, хотя выглядел буднично: просто щелчки в душной комнате.
– Передавай, – сказал я. – «Главнокомандующему графу Каменскому. Орудие готово к полевым испытаниям на предельную дальность. Выезжаем на позицию завтра на рассвете. Полковник Воронцов».
Николай начал отбивать ритм. Точки и тире летели по проводам, обгоняя самых быстрых курьеров. Тик-так-тик… В этом звуке была магия, к которой я, человек двадцать первого века, привык, но здесь она казалась чудом.
Мы ждали ответа минут десять. Иван Дмитриевич, стоявший у окна, нервно крутил пуговицу на сюртуке. Кулибин, примостившийся на табурете, протирал очки, делая вид, что спокоен, но я видел, как ходит его кадык.
Вдруг аппарат ожил. Лента поползла, выплевывая бумажную змею с корявыми точками и тире.
Николай схватил ленту, расшифровывая на лету.
– «Воронцову», – читал он вслух, и голос его становился торжественным. – «Стоять. Без меня не начинать. Запрещаю… тратить… боезапас… впустую. Выезжаю немедленно со штабом. Ждать на позиции. Каменский».
Я выдохнул. Фельдмаршал клюнул. Он не просто дал добро, он летел сюда сам, чтобы увидеть, на что мы потратили казну Империи.
– Ну, что ж, – я повернулся к Кулибину. – Иван Петрович, готовьте зверя. Нам предстоит ночевка в поле. Фельдмаршал любит точность, но дороги нынче плохие, раньше завтрашнего полудня не поспеет. А мы должны быть там, окопаться и ждать.
* * *
Сборы напоминали похороны великана или подготовку к похищению казны.
Нашу «Царь-дудку» мы укутали в промасленную ткань так тщательно, что даже намека на хищный силуэт не осталось. Только длинный, похожий на бревно ствол торчал вперед, да массивные стальные колеса с грунтозацепами выдавали, что под брезентом не телега с сеном.
Запрягли шестерку битюгов – тех самых, что уже привыкли к тяжести. Охрану Иван Дмитриевич выделил тройную. Казаки ехали в авангарде, «волкодавы» в штатском сидели на повозках с боеприпасами, а с тыла нас прикрывал полувзвод егерей.
Мы выехали из города, глубоко после обеда, стараясь не привлекать лишнего внимания. Путь лежал в Дикое поле – дальний артиллерийский полигон, заброшенный еще при Петре Федоровиче, где можно было стрелять хоть на двадцать верст, не боясь попасть в корову или крестьянскую избу.
Дорога была тяжелой. Обозы вязли, но наша гаубица шла уверенно. Широкие стальные обода с хрустом и чавканьем перемалывали грязь, оставляя за собой след, похожий на след доисторического ящера. Я ехал рядом, слушая, как скрипит упряжь и фыркают кони, и чувствовал, как внутри нарастает напряжение. Завтра. Завтра либо триумф, либо позор.
К месту добрались уже в сумерках. Поле было огромным, пустым и продуваемым всеми ветрами. Лес чернел вдалеке зубчатой стеной.
– Распрягай! – скомандовал я. – Орудие на позицию, но ткань не снимать до приезда генерала. Пусть сюрприз будет.
Казаки разбили лагерь чуть в стороне, в низине у ручья. Запылали костры. Запахло кашей и дымком. Но возле самой пушки, стоявшей на пригорке, как одинокий черный идол, остались только мы – я, Кулибин и пара часовых, отвернувшихся лицом в поле.
Мы развели небольшой костерок прямо у лафета. Ночь выдалась зябкой, майское тепло оказалось обманчивым, и от земли тянуло сыростью.
Кулибин сидел на зарядном ящике, накинув на плечи тулуп. Очки его отблескивали в свете пламени, делая глаза невидимыми. Он смотрел на огонь, не мигая, и вид у него был отрешенный, философский.
Я подбросил в костер сушняк. Искры взвились в черное небо, смешиваясь со звездами.
– О чем думаете, Иван Петрович? – тихо спросил я.
Старик помолчал.
– О мостах, Егор Андреевич, – наконец ответил он, и голос его прозвучал глухо, надтреснуто. – Я ведь всю жизнь мечтал построить мост через Неву. Одноарочный. Чтобы летел над водой, как птица, и ни одной опоры в реке. Чтобы льды весной проходили свободно…
Он кивнул в сторону зачехленной громады пушки.
– А построил вот это.
– Это нужно России сейчас больше, чем мост, – возразил я, хотя понимал его горечь.
– Нужно… – эхом отозвался он. – Знаю, что нужно. Умом понимаю. А душа… Душа инженера противится. Механика, Егор Андреевич, она ведь от Бога. Она для того, чтобы облегчать труд, чтобы воду поднимать, часы заводить, тяжести возить. А мы… мы взяли божественную геометрию, взяли законы природы и заставили их служить смерти.
Он повернулся ко мне.
– Скажите честно… Вы ведь знаете больше, чем говорите. Я вижу, как вы чертите. Вы не ищете решение, вы его как будто вспоминаете.
Я напрягся. Кулибин был слишком проницателен.
– Я просто умею предполагать, Иван Петрович. Логика развития техники.
– Логика… – усмехнулся он грустно. – Ну, допустим. Тогда скажите мне, согласно вашей логике… Что будет дальше? Вот мы победим Наполеона. С помощью этой дубины, с помощью телеграфа. А что потом?
Я посмотрел в огонь. Я видел там, в пляске языков, будущее. Танки, перепахивающие поля Вердена. Газовые атаки. Гриб над Хиросимой. Ракеты, способные стереть города за полчаса.
– Потом, Иван Петрович, война изменится, – сказал я медленно, подбирая слова. – Она перестанет быть делом храбрецов в красивых мундирах. Она станет делом машин.
Кулибин вздрогнул, кутаясь в тулуп.
– Машин?
– Да. Сегодня мы сделали пушку, которая стреляет за горизонт. Завтра мы поставим ее на паровой ход – помните тот ваш чертеж трактора? И она поедет сама, давя все на пути. Потом мы поднимем машины в воздух, и смерть будет падать с неба, как град. Химия, которую мы применили для горючих смесей, станет ядом, от которого не спрятаться в крепости.
Старик слушал, и лицо его в отсветах костра казалось высеченным из камня.
– Страшную картину вы рисуете, полковник. Апокалипсис от механики. Неужели человечество настолько безумно?
– Человечество изобретательно в убийстве, – жестко сказал я. – Но в этом есть и надежда.
– Надежда? В смерти с небес?
– В страхе, Иван Петрович.
Я встал и подошел к пушке, положив руку на холодную, влажную от росы ткань.
– Знаете, почему я так бился за этот калибр? За эту дальность? За пироксилин, который разносит в щепки любой редут?
– Чтобы убить врага?
– Нет. Чтобы напугать его так, что у него поджилки затрясутся от одной мысли о войне.
Я повернулся к Кулибину.
– Представьте оружие такой силы, что защита от него невозможна. Что одна батарея может уничтожить целый полк, даже не видя его лиц. Что любой генерал поймет: если он отдаст приказ наступать, его армия исчезнет в огненном смерче за пять минут.
Кулибин снял очки и потер усталые глаза.
– Вы хотите сказать… что ужас перед оружием остановит руку, его держащую?
– Я называю это сдерживанием. Мы создаем эту пушку не для того, чтобы завалить поля трупами французов. Мы создаем ее, чтобы эта война стала последней большой войной. Чтобы Наполеон, или любой другой завоеватель, увидев ЭТО, понял: цена победы стала непомерной. Невозможной.
– «Пушка мира»… – прошептал Кулибин, пробуя слова на вкус. В его голосе звучала смесь скепсиса и отчаянной надежды. – Звучит как оксюморон. Как «живая смерть».
– Может быть. Но если этот металлический монстр спасет хотя бы одну деревню от сожжения, если он заставит врага сесть за стол переговоров вместо того, чтобы идти на Москву… Значит, мы не зря грешили, Иван Петрович. Не зря ковали стволы вместо мостов.
Старик долго смотрел на огонь, потом медленно кивнул.
– Ваши бы слова, Егор Андреевич, да Богу в уши. Я хочу верить. Правда, хочу. Что я не убийца, а… сторож. Сторож с берданкой у ворот, чтобы волки не лезли.
Он встал, кряхтя, подошел к пушке и похлопал ее по колесу, как старого друга.
– Спи, чудовище. Завтра тебе голос подавать. Рычи громче, чтобы в Париже слышно было. Может, и правда испугаются…
Он побрел к шатру, сгорбленный, старый, несущий на плечах груз ответственности за всю будущую механизированную войну.
Я остался у костра один. Где-то в темноте перекликались часовые. Утренняя роса уже начинала серебрить траву. Я смотрел на зачехленный ствол, нацеленный в звездное небо, и молился про себя. Молился, чтобы моя теория сдерживания сработала в этом веке лучше, чем в моем родном. Потому что если нет… Если этот зверь вырвется на волю и просто станет еще одним инструментом в мясорубке истории… То гореть мне в аду вместе с моими чертежами.
