Текст книги "Воронцов. Перезагрузка. Книга 12 (СИ)"
Автор книги: Ян Громов
Соавторы: Ник Тарасов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 15
Пальцы правой руки, обмотанные пенькой, сжались в кулак. Раз.
Я чувствовал на себе взгляды десятков глаз. Старый фельдмаршал Каменский, щурящийся от яркого света. Штабс-капитан, уже, наверное, мысленно прощающийся с деньгами или, наоборот, предвкушающий триумф. Иван Петрович Кулибин, похожий на изваяние святого, молящегося за грешников.
Два.
В голове промелькнула дурацкая мысль о том, что если ствол сейчас лопнет, то я даже не успею услышать звук. Скорость детонации пироксилина выше скорости звука в металле. Мы просто исчезнем в раскаленном облаке, превратившись в воспоминание.
Три.
Я рванул шнур на себя. Резко. Жестко. Как выдирают больной зуб.
Мир не взорвался.
Штабные офицеры, привыкшие к тягучему, утробному «БУ-У-УМ» дымного пороха, к этому раскатистому грому, от которого дрожит земля и вылетают стекла в версте от батареи, инстинктивно вжали головы в плечи. Они ждали удара молотом по перепонкам. Ждали, что земля подпрыгнет.
Но вместо этого воздух разорвало совершенно другим звуком.
ТРАК!!!
Это было не похоже на пушечный выстрел. Это был сухой, невероятно резкий, хлесткий щелчок. Словно сам Господь Бог взял гигантский пастуший кнут размером с версту и со всей силы стеганул им по натянутому небу.
Звук был коротким, плоским и злым. Он не давил на уши тяжелой ватой, он бил по ним острой иглой. Ударная волна – резкая, концентрированная – ударила в грудь, вышибая воздух из легких, но тут же исчезла, оставив после себя звон в ушах.
Я не зажмурился. Я смотрел.
Я видел, как туша нашего монстра ожила.
В момент выстрела ствол дернулся назад. Но не подпрыгнул, как взбесившаяся кобыла, ломая лафет и дробя колеса. Нет. Он скользнул.
Длинная черная труба пошла назад внутри люльки, словно поршень в цилиндре. Плавное, мощное, маслянистое движение. Я слышал – или мне показалось, что слышал сквозь звон – хищное шипение гидравлики. Тот самый уксус, который мы сливали вчера, сейчас убил бы нас. Но чистое веретенное масло приняло на себя чудовищный удар сотен тонн кинетической энергии. Приняло, сжалось, протиснулось сквозь калиброванные отверстия дросселей, превращая смертоносный откат в безопасное тепло.
Лафет даже не шелохнулся. Широкие стальные колеса с «когтями» лишь чуть глубже вдавились в дерн, сцепившись с землей мертвой хваткой. Никакого подскока. Никакого «козления».
Ствол дошел до крайней задней точки, замер на мгновение, погасив импульс, и тут же, повинуясь пружинам накатника, мягко, с тяжелым сытым клацаньем вернулся на место.
Встало. Как влитое.
– А где⁈.. – раздался чей-то истеричный возглас за спиной.
Это орал толстый генерал. Он отнял руки от ушей и теперь дико вращал глазами, пытаясь разглядеть то, чего не было.
Дыма.
При выстреле из обычной пушки такого калибра полигон мгновенно накрыло бы плотное, густое, жирное облако серо-белого дыма. Оно бы закрыло цель, закрыло солнце, забило бы легкие серной вонью. Канониры кашляли бы, протирая слезящиеся глаза, и ждали бы минуту, пока ветер разгонит эту пелену, чтобы увидеть, куда хоть примерно упало ядро.
Здесь же не было ничего.
Только прозрачное дрожание воздуха у дульного среза. Тепловое марево, похожее на то, что висит над раскаленным асфальтом в жаркий день. Воздух струился, искажая перспективу, словно кто-то плеснул на реальность кипятком.
И маленький, едва заметный плевок сизого, полупрозрачного дымка, который тут же, за секунду, растворился в майском утре, не оставив и следа.
– Куда⁈.. – снова крикнул генерал, шаря глазами по горизонту.
Они не понимали. Они привыкли видеть ядро. Черный мячик, летящий по дуге, который опытный глаз может проследить в полете.
Здесь следить было не за чем.
Наш снаряд покинул ствол на скорости, вдвое превышающей скорость звука.
И только сейчас, с опозданием в долю секунды, до нас дошел звук самого полета.
Вжжжж-И-И-И-У-У-У!..
Это был вой. Жуткий, пронзительный, сверлящий мозг вой, уходящий вертикально вверх, в синеву. Звук разрываемой атмосферы. Снаряд не летел – он вспарывал небо, словно раскаленный нож, устремляясь к цели, стоящей за двенадцать верст.
На полигоне повисла абсолютная, мертвая тишина.
Генералы стояли с открытыми ртами, глядя на чистое небо, где не было ни дымного облака, ни видимой траектории, только затихающий в вышине, леденящий душу свист.
Пушка стояла неподвижно, лишь легкий парок курился от нагретого ствола, да пахло не тухлыми яйцами сгоревшего пороха, а чем-то резко-химическим, кислым – запахом новой войны.
Тишина.
Она навалилась на полигон, плотная и вязкая, как кисель. Исчез злой свист, растворилось эхо сухого хлопка. Осталось только тяжелое дыхание десятков людей и легкий шелест ветра в сухой траве.
Я стоял, глядя на секундную стрелку карманных часов, которые держал в потной ладони.
Десять секунд.
Снаряд сейчас прошел полпути, вращаясь вокруг своей оси, вгрызаясь в воздух стальной головой.
Двадцать секунд.
Генералы начали переглядываться. Я видел, как на лице штабс-капитана, поставившего против меня, проступает неуверенная, жалкая улыбка надежды. «Не долетел», – читалось в его глазах. – «Упал где-то в лесу. Или вообще развалился в воздухе».
– Осечка? – громко шепнул толстый майор. – Или порох сырой? Где разрыв? Где звук?
Тридцать секунд.
Звук отставал. Даже если снаряд уже упал, звук взрыва полз бы к нам обратно почти полминуты. Но нам не нужен был звук. Нам нужна была правда, которая летела быстрее звука.
Тридцать пять.
Каменский не шевелился. Он стоял, опираясь на трость, и смотрел на кожаный кокон радиостанции, словно гипнотизировал змею. Его лицо, серое, пергаментное, казалось маской. Если я ошибся в расчетах… Если «Зоркий» проспал… Если снаряд ушел в «молоко»…
Сорок.
Вдруг кожаный мешок на столе ожил.
ЗЗЗЗ-З-З-Т! ЗЗЗТ! ЗЗЗЗ-ЗЗЗ-Т!
Зуммер забился в истерике. Это был не спокойный доклад о погоде. Это был вопль. Точки и тире сливались в сплошную пулеметную очередь морзянки, захлебываясь, перебивая друг друга. Сомов, до этого сидевший истуканом, дернулся, всматриваясь в бумажную ленту.
– Пиши! – рявкнул я, хотя голос мой сорвался на хрип.
Карандаш радиста плясал по бумаге, ломая грифель.
– «ЕСТЬ!» – заорал Сомов, срывая голос. – «Попадание! Прямое! Центр квадрата!»
Толпа ахнула. Единый выдох, похожий на шум прибоя.
– Дальше! Что дальше⁈ – я подскочил к столу, нависая над радистом.
Зуммер продолжал бесноваться.
– «Макет… макет уничтожен!» – читал Сомов с листа, глотая окончания. – «Щепки… ничего не осталось… Воронка… Господи Иисусе… Воронка две сажени! Две сажени в суглинке!»
Две сажени. Четыре с лишним метра. Мощность пироксилина, помноженная на заглубление фугасного действия. Старый добрый черный порох оставил бы ямку по колено. Мы же вырыли могилу для слона.
Иван Дмитриевич шагнул вперед, но его опередили.
Граф Каменский, забыв о ревматизме, о чинах, о приличиях, рванулся к столу. Он выхватил бумажную ленту из рук ошалевшего Сомова. Его руки дрожали, сминая узкую полоску бумаги.
– Где⁈ – прохрипел фельдмаршал. – Где тут написано? Читай, черт тебя дери! Я не понимаю этих каракулей!
Он сунул ленту мне в лицо.
– Здесь, ваше сиятельство, – я ткнул пальцем в группы точек. – Вот код. «Прямое попадание». Вот: «Уничтожен полностью».
Каменский посмотрел на меня. В его глазах стояли слезы. Не старческие, слезливые, а злые слезы невероятного, нечеловеческого напряжения, которое отпустило его только сейчас. Он медленно разжал пальцы, и лента, подхваченная ветром, змеей скользнула на мокрую траву.
Он повернулся к орудию.
Наш монстр стоял неподвижно. Пахло горячим маслом. Стальная тварь сделала свое дело. Она плюнула смертью на двенадцать верст и даже не поперхнулась.
Фельдмаршал медленно снял треуголку. Ветер растрепал его седые, редкие волосы.
И тогда случилось то, о чем потом будут шептаться во всех гвардейских казармах от Петербурга до Варшавы.
Главнокомандующий, наместник императора, человек, перед которым дрожали генералы, медленно, низко, в пояс поклонился железной машине.
Это был поклон равного равному. Поклон старого солдата новой силе, которая пришла, чтобы сменить его на поле боя.
– Спасибо, – тихо сказал он, обращаясь не ко мне, не к Кулибину, а к холодному металлу казенника. – Спасибо, матушка. Не подвела.
Тишина на полигоне стала абсолютной. Даже лошади перестали жевать удила.
Каменский выпрямился. Надел шляпу. И посмотрел на меня уже другим взглядом. Жестким, деловым, требовательным.
– Одна ягодка – не лукошко, полковник, – отрывисто бросил он. – Попасть один раз может и дурак. Случайность. Ветер помог. Ангел пулю направил.
Он ударил тростью по голенищу сапога.
– А ну-ка покажи мне, как она в драке себя ведет. Не на параде. Беглым! Пять снарядов! И чтобы без заминки!
Я ждал этого приказа. Мы готовились к нему. Мы тренировались «на сухую» до стертых пальцев, до автоматизма, до состояния, когда руки помнят движения лучше головы.
Я повернулся к расчету. Парни стояли бледные. Они видели поклон фельдмаршала. Они поняли, что сотворили историю.
– Расчет! – гаркнул я так, что связки заныли. – Беглый огонь! Пять снарядов! Темп – максимальный! Поправки прежние! Начали!
Это был балет. Страшный, механический балет смерти.
Илья уже держал снаряд.
Вжик! Рукоять затвора взлетела. Стальная плита отъехала назад, выпуская облачко кислого пара.
Стук! Снаряд в казеннике.
Тычок прибойником.
Хруст! Картуз с пироксилином следом.
Клац! Затвор закрыт. Рукоять вниз. Упоры в пазах.
– Огонь! – крикнул я, не используя шнур, а кивая наводчику, который дергал спусковой рычаг прямо на лафете (мы предусмотрели и это).
ТРАК!
Ствол скользнул назад, пожирая отдачу, и тут же прыгнул вперед.
– Раз! – крикнул Федор, уже хватая следующий снаряд.
Никакого банника. Никакого «пробанить ствол», чтобы погасить тлеющие остатки старого пороха. Пироксилин сгорал без остатка. Ствол был чист.
Вжик-Клац.
Илья, мокрый от пота, работал как поршень паровой машины.
– Огонь!
ТРАК!
– Два! – считал Кулибин, вцепившись в борт зарядного ящика. Часы в его руке дрожали.
Гильз не было. Выбрасывать было нечего. Только открыть, сунуть, закрыть, дернуть.
Вжик-Клац.
Офицеры перестали дышать. Они видели чудо. Обычная пушка давала выстрел в минуту, если расчет был вымуштрован до звериного состояния. Хорошая пушка – полтора.
Мы делали выстрел каждые десять секунд.
ТРАК!
– Три!
Земля под ногами вздрагивала. Но это была не та нутряная дрожь, что от черного пороха. Это была дрожь туго натянутой струны. Лафет стоял непоколебимо. Колеса вгрызлись в грунт. Ствол ходил туда-сюда, как игла швейной машинки, сшивающая саван для врага.
– Огонь!
ТРАК!
– Четыре!
Дым от сгоревшей смазки начинал слегка щипать глаза, но цель оставалась видимой. Панорама не сбивалась. Наводчик только чуть подкручивал маховики, компенсируя увод ствола от нагрева.
– Последний! Давай!
Илья, рыча от напряжения, вогнал пятый снаряд. Картуз. Затвор.
Удар.
ТРАК!
– Пять! – выдохнул Кулибин. – Стоп машина!
Эхо последнего выстрела еще металось между перелесками, а я уже смотрел на часы.
Пятьдесят восемь секунд.
Пять выстрелов. На двенадцать верст. Меньше чем за минуту.
Это было невозможно. Это противоречило всему, чему учили в артиллерийских академиях. Это ломало тактику, стратегию, саму суть линейного боя. Батарея таких орудий могла за минуту вывалить на голову наступающей колонны тонну стали и взрывчатки. Не ядра, которые убивают двоих-троих. А фугасы, которые разнесут строй в кровавую кашу.
Мы стояли в облаке теплого воздуха, поднимающегося от раскаленного ствола. Краска на казеннике начала пузыриться.
И тут, с опозданием, до нас долетел звук.
Не свист.
БУМ-БУМ-БУМ-БУМ-БУМ.
Пять тяжелых, глухих ударов там, на горизонте. Слитно, раскатисто, как поступь великана. Каждые десять секунд.
А потом над лесом, в той стороне, где стояли мишени, медленно, лениво начали подниматься черные столбы. Земля, дерево, остатки макетов – все это взлетело к небу, чтобы осесть черным прахом.
– Господи Иисусе… – прошептал кто-то из свиты. Генерал, кажется. Тот самый, толстый. Он перекрестился размашистым крестом.
Я посмотрел на Кулибина.
Иван Петрович не смотрел на взрывы. Он подошел к пушке. Снял свои очки, без которых был слеп как крот, и сунул их в карман. А потом, не стесняясь генералов, не стесняясь солдат, обхватил обеими руками еще горячую станину лафета, прижался щекой к теплому, пахнущему окалиной металлу и заплакал.
Его плечи тряслись. Старый механик, мечтавший строить мосты и часы, плакал над самым совершенным своим творением. Он плакал от гордости, потому что мы смогли. И от ужаса, потому что он, как никто другой, понимал, что мы только что выпустили в мир.
– Живая… – бормотал он сквозь слезы. – Работает… Прости нас, Господи… Работает…
Я стоял рядом, чувствуя, как адреналин, державший меня все это утро, уходит, оставляя вместо себя звенящую, свинцовую пустоту. Ноги стали ватными. Руки, все еще сжимавшие хронометр, мелко дрожали.
Я не чувствовал триумфа. Не было желания кричать «Ура» или подбрасывать шапку. Была только страшная усталость человека, который долго держал на плечах небо, а теперь ему разрешили его опустить.
Каменский подошел ко мне. Он положил тяжелую руку мне на плечо. Пальцы сжались жестко, по-отцовски.
– Ты выиграл, полковник, – сказал он тихо, так, чтобы слышал только я. – Не портсигар. Ты выиграл нам время. И шанс.
Он обернулся к застывшей свите. Лицо его снова стало каменным, лицо главнокомандующего.
– Орудие принять на вооружение! – рявкнул он. – Немедленно! Заводу – полный карт-бланш. Любые ресурсы. Любые люди. Если Воронцову понадобится золотая руда для заклепок – дадите золотую.
Он ткнул тростью в сторону дымящихся на горизонте разрывов.
– Мне нужно десять таких батарей. И тогда… тогда мы посмотрим, кто кого будет учить танцевать, мсье Бонапарт.
– Так точно, ваше сиятельство, – ответил я, выпрямляясь. – Десять батарей. Будет исполнено.
Кулибин все еще гладил теплую сталь, а из радиостанции под кожаным чехлом продолжала сыпаться морзянка, отстукивая реквием по старому миру:
«Попадание… Попадание… Цель уничтожена… Уничтожена… Поправки не требуются…»
* * *
– Седлать! – скомандовал Каменский.
Его голос, хриплый после недавнего волнения, прорезал тишину как удар хлыста. Фельдмаршал уже взобрался на своего мощного жеребца, игнорируя помощь ординарцев. Он хотел видеть. Не просто слышать доклады радиста, не просто смотреть в оптику на дым, а потрогать результат руками. Убедиться, что это не морок.
Свита засуетилась. Генералы, кряхтя и ругая ревматизм, полезли в седла. Штабс-капитан, проигравший спор, выглядел так, словно его ведут на эшафот, но покорно влез на своего гнедого.
Я посмотрел на Кулибина. Тот стоял, опираясь на колесо пушки, и вид у него был совершенно измотанный.
– Поедете, Иван Петрович?
– Нет, Егор Андреевич, – он махнул рукой. – Я свое отсмотрел. Я лучше зверя почищу. Ему остыть надо, смазку проверить. Вы езжайте. Расскажете потом.
Я кивнул, вскочил на коня, которого подвел Захар, и мы помчались.
Двенадцать верст – это немало. Даже рысью по раскисшей дороге это полчаса пути. Но Каменский гнал галопом там, где это было возможно, и мы летели за ним, разбрызгивая грязь. Ветер свистел в ушах, выдувая остатки напряжения.
Чем ближе мы подъезжали к цели, тем отчетливее пахло гарью. Не тем сладковатым дымком костра, а едким, химическим запахом пироксилина и жженой земли.
Когда мы выехали из перелеска и перед нами открылась картина поражения, кони всхрапнули и попятились.
Я и сам невольно натянул поводья. Одно дело – рассчитывать фугасное действие на бумаге. Другое – видеть это.
От аккуратных щитов, изображавших пехотные каре, не осталось ничего. В буквальном смысле. Там, где стояли ровные ряды «французов», теперь было месиво из земли, щепок и лоскутов мундирной ткани.
– Матерь Божья… – прошептал кто-то из генералов.
Мы спешились и пошли пешком. Ноги вязли в перепаханной земле.
Шесть воронок. Они легли пугающе кучно – неправильным эллипсом, каждая отстояла от другой не больше чем на десять-пятнадцать метров. Это была не просто стрельба «в ту сторону». Это было накрытие. Тотальное.
Я подошел к краю ближайшей воронки. Она была глубокой, с рваными, оплавленными краями. Глина на дне спеклась в керамику.
– Смотрите, – Каменский поднял с земли какой-то предмет.
Это был ствол старого кремневого ружья, которым вооружили один из манекенов. Стальной прут был завязан узлом. Просто скручен в бараний рог неведомой силой.
– Ударная волна… – прокомментировал я. – Бризантность пироксилина выше, чем у дымного пороха. Он не толкает, он дробит.
Мы двинулись дальше. Блокгауз – наш «неприступный» редут – просто перестал существовать. Два снаряда легли прямо в крышу. Бревна в два наката разлетелись в щепки размером со спичку. Земляную насыпь срубило, словно гигантской лопатой.
Но страшнее всего были деревья.
Лес начинался метрах в пятидесяти за линией мишеней. И сейчас эта опушка выглядела так, словно ее погрыз гигантский бобр-людоед. Сосны были срезаны под корень. Березы стояли ободранные, белые, без единой ветки, нашпигованные стальными осколками.
Каменский подошел к одной такой сосне. Из ствола торчал зазубренный кусок металла размером с ладонь.
– Это в полсотни шагов от эпицентра, – заметил он, проводя пальцем по осколку. – Если бы здесь стояла резервная колонна…
– … от нее остался бы фарш, – закончил я. – Осколочное поле сплошное, ваше сиятельство. Рифленая рубашка снаряда дает две тысячи убойных элементов.
Генералы бродили по этому лунному пейзажу молча. Исчезли скепсис, исчезли насмешки. Я видел в их глазах страх. Животный, первобытный страх перед силой, которую нельзя перефехтовать, нельзя перекричать, с которой нельзя договориться. Это была смерть, возведенная в абсолют.
Вдруг сзади раздалось истошное ржание и грохот.
Мы обернулись.
Среди суеты и волнения кто-то не уследил за конями. Группа офицеров спешилась, но поводья держали небрежно. Жеребец под одним из полковников – крупный, норовистый зверь – видимо, одурел от запаха гари. Он взвился на дыбы и, оскалив желтые зубы, тяпнул за круп соседнюю лошадь.
Та, в свою очередь, лягнула в ответ.
Началась свалка.
– Держи! Стой, холера! – заорали денщики.
В центре этой кучи-малы оказался тучный штаб-офицер, тот самый, что больше всех сомневался в физике. Его конь, получив копытом от соседа, шарахнулся в сторону. Офицер, не ожидавший такой подлости, вылетел из седла.
Он рухнул мешком, нелепо выставив руку.
Хруст. Противный, влажный звук ломающейся кости был слышен даже здесь, в десяти шагах.
– А-а-а-а! – тонкий, визгливый вопль прорезал тишину полигона.
Офицер катался по грязной земле, баюкая неестественно вывернутую руку. Лицо его побелело, губы тряслись.
– Доктора! Лекаря сюда! – гаркнул кто-то.
Я дернулся было вперед. Мой медицинский опыт, приобретенный в прошлой жизни (и подкрепленный практикой здесь), требовал действовать. Шина, фиксация…
Но чья-то жесткая рука ухватила меня за локоть.
– Стойте, Егор Андреевич, – тихо сказал Иван Дмитриевич.
Я обернулся. Глава Тайной канцелярии смотрел на меня с едва заметной усмешкой.
– Зачем? Ему же больно…
– Смотрите, – он кивнул в сторону дороги. – Лучше и придумать было нельзя. Считайте это второй частью представления.
Глава 16
Я проследил за его взглядом.
С пригорка, мягко покачиваясь на рессорах, скатывалась странная повозка. Это была не грубая телега маркитантов и не громоздкая карета. Это был легкий фургон с округлым верхом из плотной белой парусины. На борту, ярко и вызывающе, алел красный крест.
Полевой госпиталь доктора Ричарда.
Я и не знал, что они здесь. Видимо, Иван Дмитриевич, верный своей привычке контролировать всё, подстраховался и приказал развернуть медицинский пост неподалеку. На всякий случай. И случай представился.
Фургон подкатил к месту происшествия. Дверцы распахнулись еще до полной остановки.
Из нутра повозки выпрыгнули двое. Не заспанные фельдшеры в грязных фартуках, которых привыкла видеть армия. Это были молодые, подтянутые парни в чистых белых куртках. Санитары новой школы.
За ними, спокойно и деловито, вышел сам Ричард. Англичанин выглядел безупречно, даже манжеты его рубашки, казалось, крахмалили пять минут назад.
– Спокойно, господа, разойдитесь, – его голос, с легким, но твердым акцентом, действовал успокаивающе. – Дайте воздух раненому.
Санитары работали быстро, без суеты и лишних слов. Один ловко разрезал рукав мундира пострадавшего специальными ножницами. Другой уже открывал плоский ящик.
– Открытый перелом лучевой кости, – констатировал Ричард, едва взглянув на руку. – Шока нет, но боль сильная. Анестезию.
Один из парней достал флакон с эфиром и маску.
Пострадавший офицер попытался дернуться, увидев странную конструкцию, которую ему накладывали на лицо.
– Дышите, сударь, – мягко сказал Ричард. – Глубоко. Это просто сладкий воздух.
Офицер сделал вдох, другой. Глаза его закатились, тело обмякло. Крик оборвался.
Свита Каменского, забыв про воронки, обступила медиков плотным кольцом. Они видели разное – ампутации на живую под стакан водки, грязные пилы цирюльников… Но чтобы вот так? Без криков? Без привязывания ремнями?
Тем временем санитары уже достали складную шину. Не палки, выломанные из забора, а готовую конструкцию из проволоки и крамера.
Ричард ловкими движениями вправил кость. Хрустнуло, но пациент даже не застонал – он спал, улыбаясь во сне эфирным грезам.
Шина легла на место. Бинты замелькали в руках санитаров с такой скоростью, что рябило в глазах. Через две минуты рука была зафиксирована, рана обработана, а сам офицер, уже начавший приходить в себя, лежал на носилках, которые выдвинули из фургона.
– Грузите, – скомандовал Ричард. – В стационар.
Вся операция заняла от силы пять минут.
Каменский стоял рядом со мной, опираясь на трость. Он видел воронки, способные уничтожить полк. А теперь он видел, как спасают одного-единственного человека с эффективностью часового механизма.
– Ловко, – проскрипел он. – Это ваш англичанин?
– Так точно, ваше сиятельство. Доктор Ричард. Главный врач нашей новой клиники.
Фельдмаршал подошел к Ричарду, который как раз вытирал руки салфеткой, смоченной в спирте.
– Браво, доктор, – сказал Каменский. – У моих коновалов он бы еще полчаса орал благим матом, пока они пилу искали.
Ричард поклонился с достоинством.
– Мы стараемся не пилить то, что можно сложить, ваша светлость. И не мучить тех, кого можно усыпить.
Он кивнул на фургон с красным крестом.
– Это прототип, сэр. «Летучий амбуланс». Всё необходимое для первой помощи на поле боя. Инструменты, перевязка, эфир. Мы можем быть там, где падают люди, а не ждать, пока их привезут за тридцать верст уже мертвыми.
Каменский обошел фургон. Постучал тростью по колесу – тоже на рессорах, чтобы не трясло раненых. Заглянул внутрь, где на полках были закреплены склянки, ящики, свернутые носилки.
– Порядок, – одобрил он. – Как в аптеке.
Он повернулся ко мне. В его глазах, обычно холодных и жестких, сейчас светилось что-то похожее на удовлетворение.
– Знаете, полковник… – он указал тростью сначала на искореженный лес, а потом на белый фургон. – Вы страшный человек. С одной руки сеете смерть, какой свет не видывал. А с другой – милосердие, какого армия не знала.
– Баланс, ваше сиятельство, – ответил я. – Чтобы выиграть войну, нужно убивать врагов. А чтобы сохранить армию, нужно спасать своих. Одно без другого не работает.
– Баланс… – повторил он. – Ну что ж. Пушки я беру. Но и эти… кибитки с крестами… Тоже беру. Сколько их у вас?
– Пока одна.
– Сделать двадцать. Чтобы в каждой дивизии была. Деньги найдутся. На такое – грех не найти.
Он кряхтя полез в седло.
– Едем, господа! Представление окончено. А вам, полковник… – он посмотрел на меня сверху вниз. – Вам пора готовить парадный мундир. Императрица любит чудеса. А вы сегодня показали сразу два.
* * *
Триумф на полигоне имел привкус пепла. Фельдмаршал Каменский уехал, увозя с собой обещание десяти батарей, а я остался стоять посреди заводского двора, глядя на наш единственный, выстраданный, вылизанный до микронного блеска прототип.
Одна пушка. Мы делали её три месяца. Десять батарей – это восемьдесят орудий. Плюс запасные стволы. Плюс зарядные ящики.
Я достал блокнот и карандаш. Простая арифметика ударила под дых сильнее, чем отдача пироксилина. Если мы будем работать в прежнем темпе, заказ фельдмаршала мы выполним… через двадцать лет. К тому времени Наполеон не то что Москву возьмет, он уже успеет умереть от старости.
Каменский дал нам «карт-бланш». Он дал золото, людей, ресурсы. Но он не мог дать нам время. Время было единственным ресурсом, который нельзя было реквизировать у купцов или выкопать из земли.
– Иван Петрович, – позвал я Кулибина, который все еще ходил вокруг остывающего орудия, как наседка вокруг цыпленка.
– А?
– Собирайте мастеров. Всех. И «стариков», и молодежь, Федорова. По возвращению всех в сборочный цех. Будет разговор. И боюсь, Иван Петрович, им этот разговор не понравится.
* * *
В цеху гулко отдавались шаги. Людей набилось много – человек двести.
Они стояли, переминались с ноги на ногу, ожидая похвалы. Ждали, что я объявлю о награде за успешные испытания, выкачу бочку вина и раздам серебряные рубли.
Я влез на ящик из-под инструментов.
– Испытания прошли успешно, – громко сказал я. По толпе пробежал одобрительный гул. – Орудие принято на вооружение. Нам заказали восемьдесят штук. Срок – полгода.
Гул мгновенно стих. Тишина стала ватной.
– Это невозможно, барин, – подал голос Василий Петрович, старейший оружейник, мастер «золотой руки». – Мы одну-то всем миром рожали, ночей не спали. А тут – восемьдесят? Да где ж столько мастеров набраться? Каждый ствол – он же как дитя, его выходить надо, притереть…
– Вот именно, – жестко оборвал я его. – Выходить. Притереть. Вы привыкли делать шедевры, Василий Петрович. Штучный товар.
Я спрыгнул с ящика и прошел вдоль верстаков.
– Вы – художники. А мне не нужны художники. Мне нужны ремесленники. Мне нужны машины.
По рядам прошел ропот обиды. Назвать тульского мастера, который гордится своим клеймом, «машиной» – это было оскорбление.
– С завтрашнего дня мы меняем всё, – я повысил голос, перекрывая шум. – Забудьте, как вы работали раньше. Больше никто не будет бегать через весь цех за нужным напильником.
Я достал из кармана хронометр – тяжелый, серебряный, с секундной стрелкой.
– Видите это? Это теперь ваш Бог. Ваш царь и ваш судья. Секунда.
Я развернул большой лист ватмана, приклеенный к доске.
– Мы разбиваем производство. Ты, Василий Петрович, больше не делаешь замки. Ты делаешь только одну операцию: сверлишь отверстие под ось шептала. И всё. Целый день. Сверлишь и передаешь дальше.
– Да я ж с тоски взвою! – возмутился старик, теребя бороду. – Я ж мастер! А вы меня в дятлы записываете? Одну дырку долбить?
– Взвоешь, – согласился я. – Зато сделаешь за смену не два замка, а двести отверстий. А твой сосед нарежет двести резьб. А третий – соберет двести узлов.
Я обвел рукой пространство цеха.
– Здесь, по центру, мы проложим рельсы. Деревянные брусья, обитые железом. По ним пустим тележки. Узел будет ехать к мастеру, а не мастер бегать за узлом. Нам нужен поток. Река из стали. Генри Форд… – я осекся, вспомнив, что это имя им ничего не скажет. – Нам нужен конвейер. Непрерывный цикл.
* * *
Начался ад. Или, как я это называл, «индустриализация».
Первые три дня мы не производили ничего. Мы ломали. Мы выносили верстаки, которые стояли здесь десятилетиями, приросшие к полу стружкой и маслом. Мы долбили пол, укладывая лаги для рельсового пути.
Старые мастера саботировали. Тихо, по-русски, с угрюмым упрямством. Они «теряли» инструмент. Они «забывали» новые инструкции.
Василий Петрович демонстративно сел точить деталь по-старому, любовно оглаживая её бархатным напильником.
Я подошел к нему с хронометром.
– Сколько времени ушло на снятие фаски?
– Да кто ж его считает, барин? – буркнул он. – Глаз должен радоваться. Рука чувствовать.
– Три минуты сорок секунд, – сухо констатировал я. – Из них две минуты ты искал напильник, минуту смотрел на свет, и сорок секунд работал. Встань!
Старик нехотя поднялся.
– Инструмент должен лежать вот так, – я переложил напильники в строгом порядке, справа от тисков. – Заготовка приходит слева. Обработал – положил направо, в лоток. Не крутись. Не ходи. Стоишь, берешь, делаешь, кладешь.
– Да я не марионетка ярмарочная! – взорвался он, швырнув деталь на верстак. – Душа уходит из работы, Егор Андреевич! Душа! Железка мертвая становится!
– А мне и нужна мертвая железка, Василий Петрович! – гаркнул я ему в лицо так, что он отшатнулся. – Мне нужна железка, которая абсолютно одинакова с тысячей других таких же железок! Чтобы солдат на поле боя, когда у него сломается боек, взял другой из ящика и вставил его за секунду! А не подгонял напильником под огнем, поминая твою «душу» и твою матушку!
В цеху повисла тишина.
– Душа будет в другом, – сказал я тише, обращаясь ко всем. – Душа будет в том, что благодаря вашим одинаковым, безликим, мертвым деталям, мы спасем тысячи живых русских душ. Каждая лишняя минута, которую вы тратите на «красоту» – это чья-то смерть там, на границе.
Я поднял хронометр.
– Время пошло. Работаем. А кто не захочет. Я на вас Григория натравлю. Уж кто в стандартизации стал Богом – так это он!
* * *
К концу недели цех изменился до неузнаваемости. Он стал похож на внутренности огромных часов.
По центру тянулись рельсы. По ним, скрипя колесами, катились низкие тележки с заготовками лафетов.
У каждого поста висела технологическая карта – лист бумаги с простым рисунком. «Сверли здесь». «Точи тут». Никаких размышлений. Никакого творчества.
Я ходил между рядами, как надсмотрщик на галерах, только вместо кнута у меня был секундомер.
– Быстрее, – говорил я молодому парню, который затягивал гайки. – Не перехватывай ключ. Крути полным оборотом. Вот так. Выиграл две секунды.
– Не ходи за заготовками! – кричал я на другого. – Логистика! Подносчики должны обеспечить тебя металлом. Эй, Прохор! Почему у токаря пустой лоток? Ты хочешь под трибунал?
Люди выли. Они уставали не физически – они уставали от монотонности. От того, что мозг отключался, а руки делали одно и то же, одно и то же, сотни, тысячи раз за смену.
Но к среде случилось чудо.
Поток пошел.
Сначала с перебоями, с заторами, как река, пробивающая ледяной затор. Тележки скапливались в узких местах, где мастера не успевали. Я тут же перебрасывал туда людей, разбивал одну операцию на две еще более простых.
– Не успеваешь нарезать резьбу? Хорошо. Ты только наживляешь плашку. А он – крутит ворот.
