Текст книги "Главный финансист Третьего рейха. Признания старого лиса. 1923-1948"

Автор книги: Яльмар Шахт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Глава 25
Очаг сепаратизма

На следующее утро мы с Норманом продолжили свой разговор.

– Я основательно изучил ваше предложение. Обсудил его не только с членами своего совета, но также с приятелями-банкирами в Сити. Вы полагаете, что сумеете собрать в Германии сто миллионов марок в иностранной валюте?

– Уверен, что располагаю для этого всеми возможностями.

– Тогда я готов предоставить вам кредит Банка Англии на трехлетний срок в целях учреждения Золотого дисконтного банка.

– Весьма благодарен вам, господин управляющий. Полагаю, что у меня будет право погасить этот кредит досрочно?

– Конечно, против этого не будет возражений.

– Какова процентная ставка кредита?

– Мы предполагаем выдавать его под пять процентов.

Если вспомнить, что в то время процентная ставка в Германии составляла около десяти процентов даже для экономически здоровых заемщиков, то легко понять, что ставка Банка Англии была весьма льготной. Я принял ее без всякого торга. Вопрос о гарантиях и поручительстве не поднимался. Норман довольствовался простым обязательством со стороны Имперского банка.

– Господин председатель, мы с друзьями внимательно рассмотрели вопрос о возможности учета ваших векселей на Лондонской бирже. Группа столичных банкиров готова принимать векселя стоимостью в несколько миллионов марок при условии, что они будут индоссированы Золотым дисконтным банком, так что вы можете рассчитывать в любом случае на полмиллиарда оборотного капитала для вашего банка.

Я снова выразил свою глубокую признательность. Золотой дисконтный банк представлялся мне реальным средством, дающим возможность обеспечить здоровый рост промышленности Рейнланд-Вестфалии.

Но у Нормана для меня был приготовлен еще один сюрприз.

– Прежде чем вы уедете из Лондона, – сказал он, – я хотел бы ознакомить вас с письмом, которое вчера направил в Париж господину Финали.

Он передал мне копию этого письма, в котором содержалось не более двадцати строк. В весьма вежливых выражениях он подтверждал получение письма Финали и добавлял, что в отношении предложенного проекта центрального банка в Рейнланде Банк Англии менее полагается на одобрение германского правительства, чем на мнение Имперского банка. В этой связи Норман считал, что он вправе предполагать неприятие Имперским банком такого проекта. Вследствие этого он выражал сожаление, что не может назвать ни одного английского банка, готового присоединиться к французскому синдикату.

Я вернул копию письма Норману. Его поступок глубоко растрогал меня. Я сразу понял, что это письмо наносило смертельный удар по сепаратизму Рейнланда. Определенные деловые круги Рейнланда согласились на проект учреждения центрального банка при иностранной поддержке отнюдь не из политической мести, но в силу суровой необходимости, поскольку их экономическое положение без денег и кредита больше не позволяло обеспечивать работой трудящихся их сферы производства. Но эти мотивы не уменьшали политический ущерб, который мог быть нанесен стране в результате подчинения такой суровой необходимости.

Мы с секретаршей покинули Банк Англии с чувством глубокой благодарности за помощь, которой нас удостоили. Норман проводил нас до выхода во двор, где мы сели в машину, которая повезла нас на вокзал. Обычный лондонский туман сменился снегом, падающим с низкого зимнего неба крупными хлопьями при свете уличных фонарей. Норман подошел к машине, взял с переднего сиденья плед и покрыл им наши колени. Затем он махал нам со ступеней порога рукой на прощание, пока мы не скрылись во тьме.

– Никогда не видела вас столь воодушевленным, – сказала мне фрейлейн Штеффек, когда мы с ней смотрели с носовой части корабля, как исчезает в тумане Англия.

Если бы я предполагал, что учреждение Золотого дисконтного банка пройдет легко, то меня ожидало бы горькое разочарование. Сопротивление проекту оказывалось в первую очередь со стороны делового сообщества Рейнланда, которое решило создать свой собственный центральный банк и считало председателя Имперского банка своим врагом. Гуго Штиннес зашел в последующие несколько дней так далеко, что посоветовал правительству убедить деловых людей Рейнланда отказаться от каких-либо контактов со мной. Но к счастью или несчастью, им приходилось иметь дело в первую очередь как раз со мной.

Едва я вернулся в Имперский банк, как получил приглашение в ведомство канцлера на конференцию с участием промышленников Рейнланда по вопросу об учреждении центрального банка Рейнланда. Канцлер господин Маркс председательствовал на конференции. Присутствовали министр финансов господин Лютер, несколько постоянных глав отделов и ведущих представителей делового сообщества Рейнланда. Последняя группа явилась на конференцию в несколько экзальтированном состоянии: разве французы не обещали предоставить часть необходимого капитала? Кроме того, ведущие политики Рейнланда сумели всего несколько дней назад добиться отставки господина Брахта, прусского госсекретаря, который упорно и мужественно отстаивал прусские интересы в Рейнланде. Под давлением этих сил возникла необходимость отстранения Брахта от должности.

Конференция началась с долгих рассуждений представителей Рейнланда о безнадежном экономическом положении и настоятельного призыва к тому, чтобы в соответствии с французскими пожеланиями правительство официально поддержало их согласие учредить центральный банк Рейнланда. Доводы, которые они привели, показались мне весомыми, но недостаточно убедительными. Во время этих выступлений я набросал короткое стихотворение и передал его коллегам, сидевшим по нашу сторону стола, вызвав их сдавленный смех:

 
Рейнландцы, раскалившись добела,
Пышут огнем на Брахта и Шахта.
Усилия Брахта обуздали,
Шахт остается непобежденным.
 

Канцлер предоставил слово мне. Я согласился с тем, что рейнландцы правильно охарактеризовали положение, но подчеркнул необходимость самопомощи. Не замедлил я указать и на политические последствия, которые неизбежно вызовет наше принятие французской помощи.

– К несчастью, – парировала противная сторона, – правительство до сих пор не было в состоянии помочь нам. Наша программа самопомощи может принести плоды только при поддержке французского капитала. Или вы знаете другой способ, господин Шахт?

– Да, есть другой способ.

После этих слов я рассказал о своем плане создания Золотого дисконтного банка во всех подробностях. Утаил всего один пункт – письмо Нормана к Финали. В ходе последующих событий я не проронил о нем ни слова. Я впервые упоминаю о нем по истечении тридцатилетнего периода. Не делал я этого все указанное время, поскольку знал то, чего не могли знать рейнландцы, а именно – французы начали трусить.

Разумеется, представители Рейнланда выдвинули множество возражений против моего плана, который они назвали неосуществимым, и, когда я опроверг эти возражения, они наконец остановились на утверждении, что мне не удастся собрать в Германии 100 миллионов марок в иностранной валюте. А эта сумма должна составить половину капитала Золотого дисконтного банка.

Такой ход дискуссии побудил канцлера заметить:

– Господин Шахт, нам придется прийти сегодня к определенному решению, давать или воздержаться от согласия учредить центральный банк Рейнланда. Учитывая возражения, выдвинутые этими господами, мы можем, полагаю, прийти к такому решению, если четко уясним себе, сможете вы или нет собрать эти сто миллионов марок.

Поскольку правительственная конференция состоялась сразу же после моего возвращения из Лондона, у меня не было возможности прозондировать обстановку или предпринять какие-либо меры для получения этих 100 миллионов. Поэтому мне пришлось либо соглашаться на риск правительствснного решения в пользу рейнландцев, либо брать на себя всю ответственность за нахождение этой суммы. Я сказал:

– Господин имперский канцлер, я берусь за сбор ста миллионов марок и уверен, что найду эту сумму.

– В таких обстоятельствах, господа, – сказал канцлер, – вы понимаете, что ввиду ответственности, которую взял на себя председатель Имперского банка, правительство не считает себя вправе выдать разрешение на учреждение центрального банка Рейнланда.

После выражения своей неудовлетворенности и разочарования рейнландцы покинули конференцию.

В дни, последовавшие непосредственно за конференцией, я организовал встречи с представителями нескольких банков и банковских фирм и через короткое время с удовлетворением убедился, что необходимая сумма в иностранной валюте собрана.

Теперь я мог без промедления приступить к учреждению Золотого дисконтного банка. Для этого необходимо было провести через рейхстаг соответствующий законопроект. Мы подготовили такой проект, и он был представлен правительством в рейхстаге, откуда прошел перед обсуждением через различные комитеты. Здесь я снова встретил сопротивление. Консервативные элементы, которые уже выражали серьезное недовольство в вопросе о рентных марках, подозревали, что их влияние будет ограничено еще больше. Они поручили Гельффериху бросить мне вызов. Один из его аргументов был таким же, какой я выдвигал против французского участия. Он выражал опасения относительно иностранного влияния на руководство Имперского банка. Я с легкостью возразил, что участие капитала в предприятии в представлении французов – особенно в связи с преобладанием иностранного капитала – могло привести как раз к такому нежелательному результату. В моем же случае это был вопрос обычного заимствования, которое я могу выплатить в любое время в течение трех лет. Не было никаких признаков чьего-либо влияния на политику Имперского банка.

Наконец Гельфферих заявил, что опасается, как бы процентная ставка займа не оказалась слишком обременительной для экономики страны и убыточной для Имперского банка.

– Какой процент вам придется выплачивать, господин Шахт?

Мой ответ поверг всех в явное изумление. Даже Гельфферих не нашел что ответить на мое краткое замечание:

– Пять процентов, господин Гельфферих.

Каждый знал, что в это время типичная процентная ставка превышала эту цифру вдвое и даже больше. Дебаты в комитете завершились резолюцией, предусматривавшей представление законопроекта об учреждении Золотого дисконтного банка пленарной сессии рейхстага.

Но испытания в связи с планом создания Золотого дисконтного банка еще не закончились, поскольку в это время в Париже собрался комитет Дауэса. Его участники были немало расстроены, когда узнали, чего мне удалось достичь за прошедшее время с точки зрения монетарной политики. Конечно, мне пришлось сообщить им о плане создания Золотого дисконтного банка. Они, естественно, хотели приписать себе заслугу окончательной стабилизации немецкой валюты и делали все возможное для отсрочки фактического создания банка. Экономика Германии неизбежно пострадала бы от этой политики промедления, с которой я не мог смириться. Поэтому я должен был прибегнуть к приему, которым часто пользовался в последующие годы: я активизировал свою общественную деятельность.

Выступая в Кенигсберге в начале марта 1924 года, я разъяснил суть политики отсрочек комитета Дауэса и заявил, что больше не смогу нести ответственность за поддержание рентной марки, если на моем пути будут постоянно возводить препятствия. Я вызвал значительное неудовольствие со стороны комитета, но достиг своей цели – комитет снял возражения моему плану.

Золотой дисконтный банк был учрежден 13 мая 1924 года. Вплоть до краха Германии в 1945 году он успешно способствовал в качестве вспомогательного финансового органа Имперского банка сохранению валютной стабильности и росту германского экспорта. Последовательный прогресс стабилизации благодаря политике Имперского банка привел к необходимости для Золотого дисконтного банка продумать выпуск банкнотов. Да, мы печатали векселя Золотого дисконтного банка, оплачиваемые в фунтах стерлингов, как было оговорено с Норманом, но они так и не были пущены в обращение, поскольку в этот интервал времени имперская марка достигла и затем закрепила свой золотой паритет.

Глава 26
Господин Пуанкаре

23 января 1924 года я прибыл по приглашению комитета Дауэса в Париж. Перед поездкой в Берлин члены комитета предпочли сначала обсудить экономическое положение Германии в Париже, и потребовалось мое присутствие для предоставления необходимой информации. После полудня в день прибытия мне пришлось явиться в подкомитет под председательством американца Оуэна Янга. Каждый человек, переживший годы, которые последовали сразу после краха Германии в 1945 году, может представить себе атмосферу антигерманских настроений того времени и понять, что я воспринял свою новую миссию с некоторой внутренней тревогой.

Оуэн Янг встретил меня в подлинной американской манере сердечным рукопожатием и неизменным: «Как поживаете?» Французы пожимали мою руку с явной неохотой, бельгийцы – нерешительно, англичане – безразлично. Чувство напряжения спало только тогда, когда итальянец, профессор Флора из Болоньи, тепло пожал мне руку и произнес на хорошем староавстрийском диалекте: «Сердечно рад».

Затем начались испытания. Секретарь подкомитета, бельгиец, приготовил длинный вопросник. Не знаю, можно ли сравнить этот вопросник с тем, что был предъявлен после 1945 года, но, насколько я могу судить по памяти, число вопросов в нем было не меньше. Как показал первый вопрос и ответы на него, для ответов на все вопросы потребовалось бы несколько дней. Практичный американец вскоре решил прекратить эту процедуру.

– Господа, с такими темпами мы никогда не закончим. Думаю, нам лучше попросить господина Шахта подготовить связный отчет об экономическом и финансовом положении в Германии, каким оно было раньше и каким стало теперь.

Даже в то время американцы имели такой вес в международных делах, что никто не смел возражать. Подобный поворот событий стал для меня неожиданностью, но обстановка в Германии, конечно, была мне настолько знакома, что я заявил без всяких колебаний о своей готовности выполнить просьбу комитета. Поэтому в течение почти двух часов я информировал их экспромтом во всех подробностях и на английском языке. Я рассказал, как война, принудительные поставки материалов за рубеж, конфликт вокруг Рура и инфляция истощили до предела ресурсы Германии. Я прибавил к этому то, чего мы достигли тем временем собственными силами. Рассказал о рентной марке, Имперском банке, Золотом дисконтном банке и завершил свою речь словами:

– Думаю, господа, я представил вам исчерпывающий отчет о положении Германии. У меня только одна просьба. Мне необходимо быть на родине: первые достижения начавшейся политики требуют этого. Прошу вас поэтому позволить мне вернуться в Берлин как можно скорее.

Последовала неожиданная реакция. Подкомитет выразил удовлетворение моим отчетом, но отметил, что не может быть и речи о моем досрочном возвращении в Германию на этом этапе. Между тем меры, которые я предпринял в Берлине, вызвали живейший интерес. Однако эти меры их несколько разочаровывали, потому что комитет Дауэса прибыл в Европу, в конце концов, с очевидной целью стабилизировать германскую валюту, но его участники обнаружили, что значительная часть этой работы уже выполнена. За рубежом не должно было сложиться впечатление, что комитет Дауэса был излишним в этой важной работе. Поэтому общественность проинформировали о том, что после первых дебатов с моим участием комитет с удовлетворением отметил совпадение моих идей и целей с его собственными намерениями. Сообщалось, что дебаты продолжатся.

Произошел явный поворот к лучшему в дискуссии, хотя на следующем пленарном заседании я все еще чувствовал себя ответчиком на скамье подсудимых. Члены комитета сидели за длинным полукруглым столом, в то время как я отчитывался, сидя на некотором подобии «позорного стула» напротив полукруга. Но я испытывал значительное удовлетворение от того, что Германия благодаря своим собственным усилиям положила успешное начало работы по стабилизации и заслужила уважение, а также обозначила свою позицию в дальнейшем обсуждении проблем.

Поскольку мне пришлось продлить свое временное пребывание в Париже, я нанес там несколько визитов. В первую очередь посетил своего коллегу господина Робино, управляющего Банком Франции, который принял меня вежливо. Второй мой визит состоялся к господину Леону Барту, председателю репарационной комиссии, под эгидой которой созывался и собирался комитет Дауэса. Я считал своим долгом нанести эти два визита. Неожиданно получил поручение из ведомства канцлера встретиться с господином Мильераном, президентом республики. Мильеран был правым социалистом с репутацией оппортуниста. В ходе нашей беседы я нашел его довольно откровенным во многих отношениях, но страдающим некоторой узостью политического кругозора, которую я обнаружил и в господине Барту. В течение получасового разговора мне не удалось убедить президента в том, что франко-германское взаимопонимание, которое я определял как насущную необходимость, могло быть очень быстро восстановлено более тесными экономическими связями. Там, где шла речь о Германии, Мильеран придерживался своей адвокатской и политической позиции.

Этот визит к главе французского государства, от которого я не мог отказаться, не погасил мой интерес к встречам с другими французскими политиками. Между тем мое посещение Мильерана обеспокоило премьер-министра господина Пуанкаре. Однажды меня навестил господин Барту и постарался уговорить меня встретиться с премьер-министром.

– Я прибыл в Париж, господин Барту, не для политических дискуссий. Естественно, я встречался с вами как с председателем репарационной комиссии. Если я встречался с президентом, то только потому, что он сам попросил об этом. У меня нет желания просить о посещении господина Пуанкаре. Если он пожелает увидеться со мной, то в его власти сообщить мне об этом. В таком случае, конечно, будет весьма невежливым с моей стороны не откликнуться на такое пожелание. Я не хочу быть невежливым.

– Но, господин Шахт, поймите, раз вы нанесли визит господину Мильерану, господин Пуанкаре придает особое значение вашему посещению его. Он – глава правительства и поэтому не может пройти мимо того факта, что, посетив президента, вы проигнорировали главу правительства.

– У меня нет ни малейшего желания игнорировать господина Пуанкаре. Мне отлично известно его важное политическое положение. Но я присутствую здесь как представитель деловых кругов по просьбе комитета Дауэса и не имею ничего общего с политикой. Комитет Дауэса не входит в сферу деятельности главы французского правительства, но находится в сфере вашей компетенции, господин Барту, как председателя репарационной комиссии.

– Вы не понимаете, господин Шахт! Господин Пуанкаре настаивает на вашем визите.

– Тогда пусть он сообщит мне об этом.

– Он не может этого сделать. Национальное собрание сочтет такой шаг с его стороны подозрительным с политической точки зрения.

Я не отступал, настаивал на своем. Понадобилось еще два дня уговоров, в которых приняли участие также представители французского МИДа, прежде чем я уступил. В конце концов, Пуанкаре был наиболее влиятельным деятелем во всем Союзном совете.

– Уверяю вас, господин Шахт, – сказал в заключение Барту, когда подготовка к визиту была закончена, – если вы явитесь завтра в Кэ д’Орсе в пять вечера, то премьер-министр примет вас незамедлительно.

На следующий день ровно в пять часов вечера я прибыл в здание МИДа на набережной Кэ д’Орсе, где имел свою резиденцию господин Пуанкаре. От меня приняли пальто, шляпу и повели в одну из тех роскошно обставленных комнат в стиле эпохи Людовика XVI, которые восхищают нас даже сегодня. Часы на камине показывали ровно пять часов вечера. Я подождал пять минут. Прошло десять минут. С растущим нетерпением я прождал еще пять минут. Я помнил о заверении Барту, что задержки не будет. Подождал еще пять минут. Затем мое терпение лопнуло. Я не видел причин мириться с неучтивостью даже со стороны французского премьер-министра. Я попросил служащего вернуть мне шляпу и пальто, а также сообщить его превосходительству, что, к сожалению, я не располагал временем ждать его дальше. Служащий пытался удержать меня, но я быстро покинул здание. Уже спустился по лестнице, пересек передний дворик и сворачивал на боковую дорожку, когда услышал, что меня окликают по имени. Двое служащих министерства, один в красном, другой в черном облачении, нагнали меня и сообщили, что премьер-министр принимал гостей, а сейчас просит меня вернуться. Он попросил своих гостей подождать, пока он меня примет. Поскольку я не хотел быть неучтивым, то вернулся. Господин Пуанкаре стоял у входа в свой кабинет и немедленно меня принял.

Через несколько недель этот случай был преподнесен в сатирическом еженедельнике Парижа под заголовком «Доктор Шахт не может ждать».

Моя беседа с господином Пуанкаре длилась почти час. Я обрисовал ему германскую ситуацию. Объяснил, насколько невозможно для нас выплачивать репарации, составляющие в целом сумму в 120 триллионов марок. Попытался дать ему понять, что Германия способна оплачивать долг только за счет экспортных товаров и в таком объеме, который не вынесут другие страны, даже сама Франция. Я заметил, что подобный экспорт подорвет конкурентоспособность промышленности союзных западных стран. Однако иных возможностей погасить необходимую сумму немецких репараций другим странам не существует.

Было ясно, что передо мной высокоинтеллигентный и культурный человек. Но было столь же очевидно, что этот человек готов подчинить все прочие соображения своим политическим целям, например цели доведения Германии до состояния полной утраты дееспособности и деградации.

– Господин премьер-министр, вы могли бы прикрепить к каждому немецкому дому табличку с надписью «Этот дом – собственность господина Пуанкаре», ни на йоту не изменив ситуацию. Право собственника домов не даст вам ни малейшей выгоды. Вы даже не сможете перевести ренту с немецкой на французскую валюту.

Пуанкаре оставался непреклонным. Он прекрасно понимал, о чем я говорю, но его единственным желанием было держать Германию в подчинении.

Я поднялся.

– Сожалею, что в данных обстоятельствах продолжать наш разговор бессмысленно. Я покидаю эту комнату менее обнадеженным, чем при входе в нее.

Мы простились холодно.

От одного представителя его окружения я узнал в последующие дни, что, по словам Пуанкаре, я был первым немцем, который ясно объяснил, чего хочет Германия, и первым собеседником, который прервал разговор с ним.

Разумеется, мне пришлось сообщить об этом разговоре нашему послу в Париже, и тот, в свою очередь, переслал информацию в Берлин. В результате рассказ о моем визите к Пуанкаре во всех деталях быстро получил широкое распространение. Нашего посла привело в ужас мое поведение во время встречи с французским премьером, многие члены правительства укоризненно покачивали головой. Лишь генерал фон Сект усмехнулся, когда услышал эту историю. И эта усмешка значила для меня больше, чем все покачивания головой.

Понадобилось еще восемь лет, прежде чем союзники на Западе поняли, что политика репараций в целом явилась злом, способным нанести ущерб не только Германии, но и им самим. Из 120 миллиардов марок, которые Германии полагалось выплатить, фактически в период между 1924 и 1932 годами она выплатила 10–12 миллиардов. И они не получили возмещения дополнительными экспортными поставками, на которые рассчитывали. В течение этих восьми лет Германия не экспортировала сверх обычных объемов. Державы-победительницы оплачивались от выручки с займов, которые другие страны, действовавшие в полном неведении относительно ресурсов Германии, навязывали ей до такой степени, что в 1931 году выявилась неспособность Германии выплачивать даже проценты по этим займам. Наконец в 1932 году последовала конференция в Лозанне, на которой обязательства по репарациям были, по существу, списаны. Из предписанных 120 миллиардов было выплачено 10 процентов. С другой стороны, абсолютно все иностранные займы, предоставленные Германии, которые достигали ровно 20 миллиардов, оставались неуплаченными. Союзные правительства добились выплаты репараций на сумму в 10–12 миллиардов, однако частные иностранные вкладчики потеряли деньги на займах, предоставленных Германии.

Но в 1924 году во время моего визита в Париж французы были одержимы иллюзиями выбить из Германии миллиарды и миллиарды.

В этот период мне надо было совершить однодневную деловую поездку из Парижа в Лондон. Мой единственный шанс заключался в том, чтобы воспользоваться ночным поездом и перебраться из Дьеппа в Ньюхейвен. Как немец я был поставлен в конец длинной очереди, проходящей паспортный контроль на границе. Когда наконец подошла моя очередь, мне пришлось отвечать на длинный ряд вопросов идиотского содержания.

– Ваше имя?

– Шахт.

– Имя отца?

– Тоже Шахт.

Наконец, потеряв терпение, я спросил:

– Разве вы не читаете газеты?

– Конечно, читаю, – ответил несколько удивленный чиновник. До сих пор именно он задавал вопросы.

– Тогда вам следовало бы знать мое имя. Разве вы не читали, что я участвую в Париже в переговорах по репарациям?

По лицу чиновника расползлась улыбка. Он стал более дружелюбным.

– Вот как! Значит, я могу записать в графу «Причина поездки» «Выплата репараций»?

– Да, вы определенно можете записать это.