Текст книги "Мой брат якудза"

Автор книги: Яков Раз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Я хочу повзрослеть, сэнсэй, – говорит мне Кен-ичи Фукуока. – Мне сорок семь, и я хочу повзрослеть.

У меня нет настоящих друзей, нет настоящей женщины, нет настоящей дочери. Моя дочь ненавидит меня, моей жене нечего ловить в другом месте, и поэтому она со мной. Верно, у нас есть гири. Гири означает, что я всегда, без вопросов, заступлюсь за своего брата в семье. Всегда. Если у него проблемы, я с ним. Защищаю его, наказываю тех, кто пытается обидеть его, убиваю, если надо. Забочусь о его детях, пока он в тюрьме. Даю ему денег, когда он выходит из тюрьмы. Забочусь о его семье, если его убивают. Даю ему укрытие, если он в бегах. Забочусь о том, чтобы у него было укрытие, если он скрывается в другом месте. Никогда, никогда мой брат не будет один. До самой смерти и даже после смерти мой брат будет со мной. И если я получу увечья, попаду в тюрьму, умру, то всегда есть кто-то, кто позаботится обо мне.

Но мы одинокие люди, сэнсэй, мы маленькие сироты. Даже босс Окава, «оядзи», как мы говорим, папа, как говорят у вас, даже он не может быть настоящим отцом. Я убежал из своего маленького городка на Кюсю, когда мне было четырнадцать, но уже тогда я не видел своего отца больше десяти лет. И сегодня я понятия не имею, кто он, где он и жив ли он вообще. Босс Окава был мне отцом много лет. Он лучше, чем настоящий отец. Для большинства из нас босс Окава был настоящим отцом. Он дал нам заработок, тепло, любовь, заботу и был с нами ласков. Окава был придирчивым, устрашающим и наказывающим. Он воспитал нас, и он нам как отец, но в то же время и нет.

У нас есть банкеты, соревнования, есть свой журнал, вы ведь видели. У нас есть свои похороны и свои войны, есть свой офис. У нас все есть. И в то же время у нас ничего нет.

У большинства из нас есть жена и любовница. У некоторых из нас по две или три любовницы. Некоторые верны нам, некоторые нет. У некоторых из нас есть только одна женщина, у меня, например. У нас есть деньги на содержание первой женщины, второй и третьей. У нас есть деньги на учебу дочери в самой лучшей школе, в самом лучшем университете, чтобы она не пошла по нашей тропе. У нас все есть.

Мы – маленькие дети, понимаете? Маленькие дети без папы и мамы. Так же, как тогда, когда мы убежали из нашего маленького городка на Кюсю, запуганные, ненавидящие этот мир, ненавидящие своих родителей. Присоединяющиеся – из страха – к другим запуганным детям. Мы всю жизнь ищем папу, маму и женщину. Мы ищем объятий и любви.

Я не вырос, сэнсэй. У меня была империя ночных клубов, много денег и положение в обществе. Когда-то у меня были женщины. Меня уважали и боялись, имя Оасака произносилось со страхом и почтением. Когда-то у меня были деньги, и вот они кончились. Сейчас я здесь, а завтра я в тюрьме. Я не могу заниматься одним и тем же больше двух недель, перебираюсь с места на место. Квартиросъемщики не хотят сдавать мне квартиры. Когда-то у меня был дом, и я его потерял. Сейчас я должен каждый год-два переезжать с места на место. Обо мне наводят справки, узнают, приезжает полиция.

Я боюсь своего бипера. Каждый раз, когда он звонит, я вскакиваю. Двадцать четыре часа в сутки он со мной. Он звонит, и я отвечаю. Бросаю все и иду куда надо. Что-то случилось, есть совещание, есть операция. Кто-то из моих мальчиков что-то натворил. Тревога.

Вы прочтете мои стихи? Стихи, которые я написал в тюрьме. Ничего особенного. Я брал уроки поэзии, каллиграфии… и все такое. Брал уроки истории. У меня есть тетрадь со стихами. Почитаете? Я вам отправлю ее, но при условии, что вы никому их не покажете. Только для вас. Я отправлю.

Я одинок, сэнсэй, и я ребенок. Что вам об этом известно? Вам, людям из правильного общества, катаги. Что вы знаете о нас?

Что мы знаем, на самом деле? И кто мы такие, чтобы знать?

– Приходите к нам ночевать сегодня, сэнсэй, хорошо?

Исповедь босса Окавы

Мы также зарабатываем на ввозе иностранных рабочих. Скоро это будет важным источником дохода в Японии. Мы провозим их как законно, так и незаконно. Как их провозим? Разными способами. – Смеется. – Они едут работать. На стройке, например. Японцы не хотят работать на стройке, поэтому мы привозим людей из Кореи, Китая, Филиппин, Бангладеш, Ирана и детей японских эмигрантов из Бразилии.

Мы также привозим и танцовщиц с Филиппин, там у нас есть школы танцев. Готовим их к работе в японских клубах. Часть из этих девушек становятся проститутками. Сегодня все больше и больше людей занимаются проституцией. Японцы любят филиппинок, потому что они более сексуальные. Но большинство из них все еще работают танцовщицами или девушками по сопровождению. Есть ли разница между девушками по сопровождению и проститутками? Зависит от клуба. Есть такие клубы, где и колено оголить считается за преступление. Есть такие, где позволены просто ласки. Но есть и такие, где разрешен секс. За деньги, конечно. И естественно, нам идут комиссионные.

Заработки у нас, как видите, разнообразные. Личная инициатива создает разнообразные способы заработка, но в нашем мире люди поднимаются и падают, взлетают и падают.

Мы находимся у Кен-ити, в его скромном доме. Он – человек беспредела, проживающий свою жизнь на краю утеса. Жизнь, полную великодушия, боли, обид, верности и гири.

– Мне сорок семь, но я до сих пор не повзрослел, – вновь говорит он мне.

– Сорок семь лет, четырнадцать из которых ты провел в тюрьме. Не жалко?

– Нет, – говорит он, – не жалко.

– Как так?

– Я там многому научился. Было время отдохнуть, не то что здесь. Вы видите, как я живу сейчас? Бипер звонит, и мы собираемся. У меня нет времени на себя, занят целыми днями. Непростая у якудза жизнь. Ночью ты должен встретиться с тем или другим братом, выпить, быть общительным. Нередки и войны. Когда-то мы воевали бамбуковыми палками, но сегодня мы воюем с оружием в руках, а это опасно. Я не боюсь, но это действительно опасно, а у меня есть дочка, которую я люблю. Но я поклялся и не могу забрать свои слова обратно. Я умру, но не нарушу клятву.

Видите там, наверху, книги по истории? Я люблю историю, люблю проводить время с людьми из прошлого. Сётоку Тайси⁴¹41
  Сётоку Тайси – японский принц, живший в VII в., начал распространять буддизм в Японии, выдающийся государственный деятель.


[Закрыть], Хидэёси⁴²42
  Хидэёси – выдающийся японский полководец и государственный деятель, живший в XVI в.


[Закрыть], Наполеон, Спартак, Одиссей, Мэйдзи, хорошие и плохие. Но когда я выхожу из тюрьмы, мне становится некогда читать. В тюрьме есть время читать, есть время учиться новому. Чему учился я? Каллиграфии, например. Поэзии танка и хокку. Мы работаем по шесть часов в день, а потом идем на курсы. Рисование, сочинения, каллиграфия, столярное мастерство. Но я не могу заниматься столярным делом – инструменты напоминают мне о ножах.

Был у меня «Розовый салон» в Кабуки-чо. Из тех, что пропитаны запахами виски, спермы и духов. Были у меня и охранники на входе. Однажды пришли несколько хулиганов, чимпира, из соперничающей семьи и начали крутиться у входа, отпугивать клиентов. Мои охранники, согласно моим правилам, пытаются прогнать их без драки. Я слышу шум, выхожу посмотреть, что случилось, тут же оказываюсь в центре разборки и хватаюсь за нож. Пришлось пырнуть одного, за что мне и дали четыре года.

Тяжелее всего видеть дочь, она стесняется меня. Я тысячи раз обещал взять ее в путешествие, в кино, поехать за границу. Посидеть рядом и рассказать что-нибудь из истории Японии, но бипер всегда звонит, всегда есть какие-то дела, всегда меня куда-то вызывают. И она уже не верит мне, она ненавидит меня. Дочка родилась, когда я был в тюрьме, и в первые годы я видел ее лишь в комнате для свиданий. Год назад она спросила меня: «Папа, а какой ты Дза (знак зодиака)?» – «Кани-дза» (рак), – сказал я. И она ответила мне с улыбкой, искаженной болью: «Нет, папа, ты не Кани-дза, ты Якудза». И убежала.

Каждый год-два мы должны переезжать. Владельцы квартир не продлевают мне договор аренды, когда узнают, откуда я. Сегодня у меня нет денег, чтобы купить дом. Когда-то я очень много зарабатывал и очень много тратил. Я высоко поднялся и низко упал. Я пробую разные занятия – игорный бизнес, разные законные и незаконные дела, – но душа скитальца не дает мне осесть ни в одном месте.

Четыре года, проведенные в тюрьме, я учился писать стихи. Я писал плохие стихи, неуклюжим почерком, но получал от этого удовольствие. Я никому их не показывал, кроме жены. А вам покажу. Главное, не показывайте никому из наших. Но я могу вас заверить, что в тюрьме все что-нибудь пишут. Дневники, стихи… Все превращаются в нытиков. В тюрьме все могут позволить себе слезы в обмен на те слезы, которых нет на воле.

Во время своего последнего пребывания в тюрьме я написал тюремный дневник в стихах. Один стих на каждый день, проведенный в тюрьме. Кроме жены, никому не показывал. Как-нибудь пошлю его вам.

На столе моего кабинета в Токийском университете лежит большой коричневый конверт. Мое имя аккуратно написано красивой каллиграфией. Распечатываю конверт, в нем еще один, белого цвета, распечатываю и его. Внутри тетрадь. Клочок бумаги, прикрепленный к ней, гласит:

«Для Якобу-сэнсэй. Преисполненный глубоким чувством братской дружбы. От вашего брата Кен-ити, „никудышного“».

Вскрываю тюремную печать на тетради. На внутренней стороне листа лежит несколько засушенных цветов. Заголовок гласит:

Тюремные стихи. Кен-ичи Фукуока

Рядом с цветком анютины глазки стихотворение:

 
Год зимы.
Аромат цветка
Медленно тает, однако
 
 
Аромат жены
Все еще со мной.
 

И в другом месте:

 
С этого пути
Не вернуться обратно.
До дня моей смерти
 
 
Не стереть мне
Этих наколок.
 

И еще много стихов, написанных мягкой, льющейся каллиграфией. Один стих на каждый день четырехлетнего заключения. И в этих стихах поблескивают, как драгоценные камни, слова, рожденные тоской и свободой заключения.

 
В тюремной библиотеке
Срываю цветок
С альманаха.
 

(Стихи на страницах этой книги.)

Исповедь босса Окавы

– У нас не занимаются наркотиками. В районе Кансай (Киото-Осака-Кобэ) есть семьи, занимающиеся наркотиками, в основном сябу. Как выглядит сябу? Как маленькие кусочки льда. И в районе Канто (Токио) есть несколько семей, занимающихся наркотиками, но у нас в Кёкусин-кай такого нет. У нас запрещено употреблять и продавать, потому что это уничтожает людей. Тот, кто занимается наркотиками, – не человек, и он не принесет пользы семье, потому что его разум дремлет. Если я слышу о ком-то, что он продает наркотики, то он тут же отлучается от семьи.

Мы также занимаемся маклерством. В Токио сумасшедшие цены на землю, и не мы тому виной. Когда-нибудь этому настанет конец. Вы видите, что страшные законы, установленные обществом, очень тяжелы и от них гораздо больше вреда, чем от того, что делаем мы. Поэтому мы и вмешиваемся туда, где есть спекуляция, вложения капиталов и посредничество. Всегда ли мы ведем себя по-хорошему? Нет! Иногда мы прибегаем к угрозам, но в Кёкусин-кай запрещено трогать катаги. Да, есть и другие семьи. Я считаю, что они плохо поступают, но не могу вмешиваться. Да, в таких случаях якудза поступает плохо и не просто переступает закон. Несомненно, сегодняшняя якудза проходит процесс гангстеризации, и я обеспокоен этим, потому что это не соответствует моим моральным устоям. Но с точки зрения нашего выживания надо смотреть вперед, на много лет вперед. И мыслить глобально. Гангстеризация якудза разрушит ее. Молодежь, новые семьи, «новая раса», не смотрят вперед. Они хотят побольше денег и побыстрее. Хотят красоваться перед девочками машинами, одеждой, хотят развлечений.

Мы – как лидеры в большой политике. У нас все устроено не так, как в вашем мире. Нам нужны дальновидные лидеры с политическими способностями и моральными устоями. Да, моральными устоями. Моралью, такой же запутанной и полной противоречий, как и у вас.

Очень плохо, когда из-за недвижимости приходится применять насилие. Это ведет к полной делегитимации якудза, к бойкоту. Выгонять людей из домов, принуждать их продавать дома за бесценок и наводить на них страх – это плохо. И недейственно. Я все еще слежу за нашей внутренней моралью, но я вижу, как она постепенно исчезает. Если кто-нибудь из моих людей запугивает невинных катаги на улицах или в их домах, то он оставит у меня свой мизинец или даже получит черную карточку, означающую бойкот. Но обрезание мизинцев – это тоже устаревший обычай, и от него надо избавляться. Мы должны смотреть вперед и быть современными. Год назад я запретил этот обычай в своей семье.

Среди бывалых есть и те, кто покупает протез мизинца, чтобы окружающие не видели, что они якудза. Самые лучшие протезы мизинцев делают в Лондоне, но в Гонконге они дешевле, к тому же Гонконг гораздо ближе к нам.

Молодой парень идет по узкой улочке. Другой парень идет ему навстречу. Они стоят, смотрят друг на друга пронизывающими взглядами нирами, их головы немного наклонены. Сердце отчаянно стучит в груди. Голова говорит: продолжай себе идти. Сердце говорит: нет. Саке переливается по всему телу и просится наружу. Надо переходить к действиям. Живот «закипает». Голова говорит: нет, не делай этого. Это безумство, это сумасшествие. Что делать? Босс не разрешает. Но он так на меня уставился, этот парень. Он целый день ошивается здесь и выводит меня из себя.

Чего он так на меня пялится? Если я сейчас просто уйду, я – не мужчина. Как я посмотрю в глаза пацанам, что я им скажу? Но босс не разрешает. Говорит, нельзя затевать личных драк. Наказание будет суровым. Но я ведь не могу уйти сейчас. Этот урод, конечно, из Ямада-гуми, сябу так и прет из этих мерзких ноздрей. Босс запретил, ну и что? И вообще, эти боссы сегодня слишком уж дипломатичные, слишком уж мягкотелые. Соперник готов на меня напасть, вот он идет на меня, сейчас достанет нож. Как я могу продолжать просто идти? Нет, я не боюсь, я его разорву, я разорву его.

И они сцепились. Человек рвет кожу на человеке, оголяется мясо, и кровь капает на дорогу, разрастаясь в большую лужу посреди асфальта. И ни души вокруг. Оба валяются на дороге. Их кровь перемешалась, и непонятно, что происходит.

И вот кто-то кому-то рассказал, возник переполох. Молодые парни с обеих сторон раздирают друг друга. Их матери ничего об этом не знают, но молятся божеству Каннон, чтобы оно смилостивилось над этим безжалостно пылающим огнем. О Каннон! Пожалуйста!

Так начинается война. На следующий день двое нападают на офис босса из соперничающей семьи и обстреливают символ семьи. На другой день двое нападают на группу молодых парней из этой семьи в одном из переулков на Синдзюку. Еще немного, и начнется настоящая война. Нельзя знать, куда она приведет.

И тогда – телефонный разговор между двумя боссами. Они понимают. Да, да, эта современная молодежь. Извините. Нет, это я должен извиняться. Нет, нет, это я… Мы ведь за мир. А как поживает ваша дочка? Да, у меня все в порядке. Да, спасибо, спасибо, до встречи на похоронах Номуры.

Босс звонит своему сыну, который оповестит своего младшего брата, который оповестит своего младшего брата, который скажет своему молодчику, затеявшему драку, что тот совершил необдуманный поступок, что в якудза так не поступают. И тогда…

В тот же день молодчик приходит в офис семьи. Глубоко кланяется всем присутствующим. Просит большой кухонный нож, садится за стол, достает белую салфетку, кладет левую руку на стол. Расставляет пальцы своей красивой, гладкой и молодой руки. Дрожащей правой рукой обвязывает салфеткой мизинец. Смущенно смотрит вокруг. Присутствующие смотрят на него решительными взглядами. Делай то, что нужно сделать, говорят эти взгляды, и хватит дрожать. Чем быстрее ты это сделаешь, тем легче будет, дурень.

Никто из них не стоит рядом с ним. Они знают, что произойдет.

Парень отодвигает мизинец от остальных пальцев. Берет большой кухонный нож, который познал уже очень много мизинцев. Кладет острие ножа слева от мизинца, напротив первого сустава.

Парень кричит: «Оябун!! Простите меня за причиненный стыд! Простите меня!!!»

Он закрывает глаза и с криком «ООО!!!» одним взмахом резко опускает нож на сустав мизинца.

Сустав отлетает, и из пальца хлещет кровь, как из трубы, которую прорвало. На парне нет лица. Все вокруг него расплывается, и в глазах темнеет. Он пытается завязать то, что осталось от пальца, но теряет сознание. Красное пятно раскрашивает салфетку и становится все больше и больше.

Кто-то берет обрубок, заворачивает его в белую материю, кладет рядом с парнем. Кто-то брызгает на него водой, кто-то бьет его по щекам, кто-то трясет его. Вставай, мужик!

Когда парень очнется, то пойдет к дому босса. Он встанет на колени и глубоко поклонится, стоя у двери, даже если там никого не будет. Он оставит обрубок мизинца, завернутый в белую ткань, и нож, покрытый коричневыми пятнами. Он уйдет оттуда, гордый и униженный.

Босс возьмет обрубок мизинца. Кто-то промоет этот образец и поместит его в маленькую бутылочку с формалином. Босс поставит бутылочку на полку рядом с пятнадцатью такими же. Он был бы рад отменить этот устаревший обычай, он ведь понимает, что надо шагать в ногу со временем.

– ?

– Я помещаю обрубки мизинцев в формалин и расставляю их в шкафу, в бутылочках от лекарств. Ряд за рядом, как вы видите, там, наверху. Нужно сначала смыть с них кровь и затем поместить в жидкость. Раз в несколько месяцев я нахожу их у двери, но меня уже давно не тошнит.

Об этом мне рассказывает «мама» Миоко, подруга Тецуя и мать его ребенка.

– Это поступок мужчины, который проштрафился, как говорят они, мужчины. Но ведь мужчина без мизинца не может по-настоящему держать большой самурайский меч. Может быть, это уже неважно, потому что на мечах уже давно никто не дерется.

Сейчас я сама как мужчина. Много лет назад я была танцовщицей в ночном клубе в городе Сэндай. Я пела, танцевала, иногда исполняла стриптиз. Это было до того, как встретила Тецуя и ступила с ним на этот путь. Он уходил и приходил, уходил и приходил. Исчезал без предупреждения и возвращался через много дней. Уставший, иногда с новыми шрамами. Спрашивал о моем самочувствии, тревожился за ребенка. Но никогда не говорил ни слова о том, что произошло там, в тех потемках, куда он уходит. И сегодня он уходит и приходит, уходит и приходит. И нет предела одиночеству, написанному у него на лице, когда он возвращается из этих поездок, о которых нельзя спрашивать.

Ко мне приходят его сыновья-кобун, когда у них появляются проблемы или когда они боятся Тецуя. Я навещаю их в тюрьме, ношу им передачки, их любимые газеты. Улыбаюсь им. Ведь у большинства из них нет матери, которая придет навестить. И даже если она придет, то не будет улыбаться, а будет только молчать или плакать. Я улыбаюсь им. Даже когда они вырастают, то все равно остаются маленькими детьми, поверьте мне.

…Никогда не спрашивайте женщину якудза, счастлива ли она. Очень редко я встречаюсь с женщинами других якудза. Но в основном я общаюсь с мужчинами. Знаю всех мужчин – сыновей, братьев, дядьев, босса Окаву. Иногда я сама становлюсь мужчиной. А когда Тецуя сидит в тюрьме, я становлюсь сильным мужчиной.

Исповедь босса Окавы

Воспринимайте нас, как обычный мир. Обычный, понимаете. Точно такой же, как и ваш. И в нашей среде порой необходима дипломатия. В начале восьмидесятых я понял, что положение в нашем районе Токио невыносимое. Шли войны за обладание землей. И под конец появились враги извне, Ямада-гуми из Кансая, которые до того момента не осмеливались внедряться сюда. Они начали угрожать нам. Надо было что-то предпринять до того, как мы все друг друга перережем и полиция найдет повод испортить нам жизнь.

Я сделал два хода, уладил вопрос с полицией и между нами. Это заняло годы, долгие годы разговоров и убеждений, как внутри, так и снаружи. Я хотел, чтобы они смотрели вперед. Все, включая полицию. Чтобы смотрели в будущее. Я проводил долгие заседания с главами токийских семей, в особенности с боссом Инагавой, главой самой большой семьи в Токио. Надо было срочно восстановить мир.

В последние время, когда полиция начала строить препоны бакото, азартным игрокам во всем, что связано с игорным бизнесом и другими их делами, они начали внедряться в дела нашей семьи. Начались проблемы и войны. И вот тогда я вмешался.

С помощью различных дипломатических мер мне удалось уговорить всех крупных глав семей на обговоренное распределение районов и префектур на всей территории Канто. Мне также удалось разработать механизм контроля и связи между главами семей с целью предотвращения ненужных войн, которые развязываются из-за мизерных ссор между представителями двух разных семей.

Раз в год, двадцатого февраля, мы, главы больших семей, собираемся в гостинице «Нью-Отани». Конечно, полиция в курсе дела, ведь нельзя же провести такую встречу секретно. И там, во время большого праздничного обеда, мы обновляем наше соглашение. Тецуя, принеси фотографии! Договор о мире, который я составил пять лет назад, обновляется каждый год официально. С тех пор как был подписан этот договор, в районе Токио не было ни одной войны. Зато посмотрите, что происходит в районе Кансай!

Помимо ежегодной встречи, есть ежемесячные встречи небольшого масштаба. Они являются чем-то вроде механизма сохранения договора, контроля и координации движений между большими семьями Токио и его окрестностей. Посмотрите, вот фотографии. Это главы больших семей Токио.

Полиции я предложил сотрудничество в тех областях, где это было возможно. Например, порядок на улицах. Мы очень часто помогаем им в этом вопросе. А также смотрим за состоянием улиц, их видом. Например, наши офисы. Из-за того что наши офисы находятся в офисных зданиях, которые иногда расположены в жилых районах, я установил правила поведения в офисах. Офис открыт с десяти до шести, мои сыновья-кобун ходят туда в костюмах и при галстуках. Нет криков, нет необузданного поведения, нет девочек. Мы не мешаем окружающим, и у них нет повода мешать нам.

Или, например, церемонии выхода из тюрьмы. В прошлом, если освобождался человек высокого ранга, мы приезжали в тюрьму на десятках машин, перекрывали движение в районе, вели себя громко и нагло. Это служило полиции достаточным поводом для того, чтобы помешать нам. Сейчас же мы проводим церемонии рано утром, паркуем машины вдали от задних ворот тюрьмы, без шума. Так мы пошли навстречу полиции и обществу. Если нет необходимости, то не беспокоим их. В этом смысле мы ведем себя, как наши предки, жившие в период Эдо. Они говорили: «Когда катаги идет по правой стороне дороги, уступи ему место и иди по левой стороне». Мы должны делать свои дела тихо и без лишней показухи. Это более разумно, порядочно и прибыльно.

Я пришел домой к Тецуя. Он встретил меня в городе, и мы приехали в его загородный дом. Заходим, нас встречает «мама» Миоко. Вместе с ней нас встречают и две мальтийские собачонки, хрипло щебечущие, как и обещано. Тецуя садится в кресло и берет их на руки. Миоко приносит нам угощения.

Рядом с креслом стоит низкий японский столик с каллиграфическими принадлежностями – чернильницей из камня, маленьким сосудом для воды, аккуратно разложенными кисточками. На столе разложены японская бумага и два эскиза китайских иероглифов размашистым почерком. Красивая каллиграфия.

– Это моя каллиграфия, – говорит он. – Я занимаюсь уже пять месяцев. Я также делаю рисунки чернилами, но пока у меня совсем не получается. Может быть, когда-нибудь из меня что-нибудь и выйдет. Кто знает? Как вы считаете, сэнсэй? Вы ведь специалист по культуре Японии.

– Это очень красиво, – говорю я. – Продемонстрируйте мне свое письмо-рисование.

Он показывает. Раскладывает бумагу на полу татами, осторожно расставляет гирьки по краям, затем тщательно готовит чернила. Глубоко дышит. Берет кисть и осторожно окунает ее в чернила.

Он держит кисть над бумагой, вдыхает воздух и затем одним взмахом разрывает бумагу, и появляется иероглиф «Дракон», извивающийся, непреклонный, разбрызганный. Это действительно красиво. Кисть в движении меча. Чернила, словно кровь, говорит он. И повторяет движение.

Он пьет виски, много. Приносит показать мне разные вещи. Пододвигает огромные бело-синие вазы из китайского фарфора из трех углов комнаты и обнимает их. На протяжении нескольких часов он рассказывает мне о каждой из них. И пьет. На одной из них надпись: «Даст Бог, и пятеро твоих сыновей сдадут императорские экзамены». Его дочь от другого брака готовится через неделю сдавать вступительные экзамены в университет на факультет китайской медицины. С Божьей помощью она успешно сдаст экзамены, станет врачом, будет помогать людям. Она не будет плохой, как он. Нет, она не будет, как он. Она хорошая девочка и делает большие успехи. Тецуя вытирает скрытую слезу и пьет еще. Расстилает древние свитки. И пьет. Показывает снимки мацури тех времен, которых не вернуть. И снова пьет. Показывает написанные им сценарии о жизни якудза, которые были успешно экранизированы.

Миоко подает чай, но он продолжает пить виски. Я смотрю на сына оскверненных, поднявшегося очень высоко, который рисует, любит свою мать, кисть, китайские вазы и дух японских мацури. Его жизнь полна преступлений, вымогательств и битв. А сейчас у него глаза на мокром месте.

Мы пьем в тишине. Он закрывает глаза. Если бы это было возможно, я бы его обнял.

И тут я глубоко, до земли, кланяюсь:

– Тецуя, мне нечего вам показать, но я преисполнен благодарности. Я напишу для вас стих, кистью. В знак моей благодарности. За все.

Он машет руками в знак протеста.

Я раскладываю бумагу, готовлю чернила, погружаю кисть в чернила. Моя рука дрожит. И пишу:

 
От слезы до слезы
Я вновь в своей лачуге,
На фоне умирающего лета.
 

Он молчит.

И вдруг он кричит: «Саке!» – и саке немедленно появляется на нашем столе.

– Вы и я, сэнсэй, сейчас станем братьями. Пять на пять. Нет, нет, вы не можете отказаться. Вы и я будем братьями. Возьмите рюмку и повторяйте за мной: я, Якобу Разу… Возьмите, не оскорбляйте меня. Возьмите! Возьмите! Вам не придется совершать преступления, не беспокойтесь! Ну, берите же рюмку! Повторяйте за мной! Я, Якобу Разу, вкусив из этой чаши…

Так мы стали братьями.