Текст книги "Гений войны Кутузов"

Автор книги: Яков Нерсесов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Итак, более трех четвертей союзных сил (почти 56 тыс. штыков и сабель с 212 пушками) выделялись на глубокий обход и атаку правого фланга Великой армии с целью выхода в тыл ее центра. При этом центр союзников оголялся совершенно, а слабый правый фланг оказывался один на один с основными (как потом выяснится) силами врага. То, что такая диспозиция может оказаться роковым просчетом, разработчик «расписанного на бумаге плана разгрома французского императора» Вейротер и думать не желал. Согласно этому плану император Наполеон должен был быть не просто разбит, а именно разгромлен.

…Кстати сказать, начав перестраиваться для выдвижения на ударные позиции по плану Вейротера прямо на глазах у кавалерийской завесы Наполеона еще 29 и 30 ноября, союзная армия позволила ему понять, откуда ожидать главную угрозу его армии. Масштабные, шумные передвижения средь бела дня крупных масс русско-австрийских войск – это части Кинмайера, Ланжерона, Дохтурова и Пржибышевского занимали свои исходные позиции – показывали, что сосредоточившаяся напротив правого крыла Великой армии основная масса вражеской пехоты будет стремиться обойти его армию и, ударив в тыл, объявить ему «шах». Масштаб главной атаки союзников был таков, что он неминуемо оголял центр войск, сделав его уязвимым для атаки французов, так как только часть колонны Милорадовича и Коловрата могла защитить центр союзников в момент решающей контратаки французского центра. Для полководца класса Бонапарта осталось только правильно расставить свои «фигуры» на шахматной доске, чтобы поставить самонадеянному врагу «мат»…

О том, что у Наполеона может быть свой план ведения сражения и он не будет сидеть в обороне, а может начать атаку первым, причем на явно ослабленные Праценские высоты, австрийский генштабист даже не помышлял. Не исключено, что «беда» (определение «трагедия» здесь вряд ли подходит?) Вейротера как человека военного, скорее всего, заключалась не столько в некотором специфическом неумении выходить за рамки нешаблонного мышления, но и в том, что он был всего лишь типичным «кабинетным теоретиком», но никак не многоопытным военным практиком и предпочитал не принимать во внимание, что на поле боя может случиться все, что угодно, и никто не застрахован от непредвиденного хода событий. Если это так, то становится понятно, почему Вейротер самонадеянно ответил Ланжерону, резонно поинтересовавшемуся, учтены ли в плане Вейротера все возможные варианты действий самого Бонапарта: «Ce cas n’est pas prevu» («Этот случай не предвидится!»). Более того, если верить все тому же язвительному Ланжерону, то Вейротер исключал возможность наличия у Бонапарта своего плана наступления, в том числе на Працены?! «Вы знаете дерзость Бонапарта; если бы он мог нас атаковать, он сделал бы это сегодня!» – сказал он крайне самодовольно. А затем добавил: «Много, если он имеет 40 000 человек».

Все банально просто: не обладая даром предвидения, Вейротер свои планы не соотносил с возможностями предвидения со стороны противника. Ланжерон описал эту сцену со столь присущим ему сарказмом: «…В самом деле, он напоминал учителя, читающего урок юным школярам…» Ввиду своей малой численности (Вейротер, как уже отмечалось, упорно считал, что у Бонапарта лишь 40 тысяч человек) и расположения за ручьем французы могут только обороняться. А молодые, но родовитые и толком еще не воевавшие генералы-забияки из ближайшего окружения Александра I и вовсе подняли на смех полусонных – дело происходило в первом часу ночи – боевых генералов русской армии Дохтурова, Милорадовича и Ланжерона. Безрассудная русская придворная молодежь самонадеянно полагала, что стоит только обойти Наполеона с фланга и беспрепятственно зайти ему в тыл, как он тут же побежит. На мнения внимательно изучивших карту местности, сполна познавших воинское искусство французов русских генералов о том, что оборонительный бой для Бонапарта совершенно неестественен, и вовсе не обращали внимания. Не задумывались они и о том, почему все-таки Наполеон ушел с господствовавших Праценских высот даже без перестрелки?! По всем их расчетам получалось, что Наполеон уже более чем наполовину разбит и им, «великим стратегам», осталось лишь окончательно унизить зарвавшегося «корсиканского выскочку»! Союзное командование даже не провело рекогносцировки положения неприятельских войск накануне битвы. А ведь с помощью своего превосходства в кавалерии оно могло прорвать кавалерийскую завесу французов, и тогда бы выяснилось, что они вовсе не в 3 км, как это полагалось, а впритык.

…Между прочим, если верить в приметы, по крайней мере, «задним числом», то выясняется весьма интересный факт. По воспоминаниям Адама Чарторыйского, накануне битвы с российским императором случилась весьма примечательная неприятность. Вечером кто-то из свитских вспомнил, что завтра (когда намечалось дать Бонапарту битву) будет понедельник, считавшийся в России несчастливым днем. И в тот же момент конь императора поскользнулся и упал. Сам же Александр I был вышиблен из седла. Кое-кто увидел в этом дурной признак и не ошибся. Любопытно, что спустя почти семь лет нечто похожее случилось и с Наполеоном Бонапартом. Тогда за день до вторжения в Россию Наполеон прибыл в расположение войск на берег Немана в районе города Ковно (ныне Каунас). В плаще и фуражке польского гусара, чтобы не привлекать внимания, он вместе с генералом-инженером Аксо появлялся то здесь, то там, внимательно наблюдая за размещением подходивших частей, за подготовкой понтонных мостов солдатами военного инженера Эбле. На другом берегу лишь изредка мелькал казачий патруль, и больше никого. Все оставалось безмятежно спокойным. Казалось, что дверь в загадочную Россию любезно приоткрыта. В середине дня император верхом на лошади объезжал прибрежную полосу реки по краю пшеничного поля. Небольшая свита, ехавшая на почтительном расстоянии от него, вдруг обомлела: император, уверенно, казалось бы, сидевший в седле, упал с лошади и оказался распростертым на траве. Все бросились к нему: артиллерист по образованию, Бонапарт, как известно, не отличался особым искусством вольтижерства! Но Наполеон без чьей-либо помощи уже поднимался с земли: из-под копыт лошади выскочил заяц, она испугалась, взметнулась, и от неожиданности всадник вылетел из седла. Наполеон не был ни ранен, ни контужен, но кое-кто из его высших командиров воспринял происшедшее как дурное предзнаменование и зашептался: «Плохое предвестие! Римляне не перешли бы через реку!» Склонившийся к патрону маршал Бертье тоже тихо шепнул: «Лучше бы нам не переправляться через Неман!» Суеверный Бонапарт пришел в плохое расположение духа. Все последующие часы он молчал, был мрачен, почти не отвечал на вопросы. Это недоразумение вывело его из душевного равновесия. Наполеон понимал, что хотя он успел встать мгновенно, но свитские видели его падение и в армейской среде уже пошли пересуды о судьбе так неоднозначно начавшейся кампании. Наполеон вдруг отчетливо вспомнил свой последний разговор с бывшим послом Франции в Петербурге Арманом де Коленкуром и его вопль отчаяния: «Ваше величество, я заклинаю вас – не переходите Неман, не будите сон России… Мы все погибнем, если эта страна непуганых медведей проснется!» (Впрочем, кое-кто из историков сильно сомневается, что эта фраза была произнесена на самом деле и, скорее всего, это – типичная красивая дорисовка легенды, родившаяся на свет много позже описываемых событий, т. е. тогда, когда «все крепки задним умом».) Но время шло. Гигантская «военная машина» была запущена: «Рубикон» следовало перейти… И все же, даже будучи не в духе, Наполеон мрачно бросил своей притихшей свите: «Шампанское налито – надо пить!» Вот и в 1805 г. под Аустерлицем «вино для русской армии было налито» и царь решил его выпить…

Глава 32
Последние часы «маленького капрала» перед его Триумфом

В отличие от австрийских кабинетных стратегов, воюющих исключительно по картам, Бонапарт двое суток накануне сражения под Аустерлицем – то на коне, то пешком, то издали, то вблизи, то ложась на землю, то осматривая всю местность с какой-либо высоты – исследовал поле будущей битвы, давая те или иные указания штабным офицерам.

Вечерние часы перед решающей битвой он провел среди солдат: присаживался у костров, обменивался с солдатами шутками, приветствовал старых друзей-ветеранов Итальянской и Египетской кампаний, героев Маренго, а кого-то – хотя уже прошло более десятилетия (!) – он помнил со времен ставшего к тому времени легендарным Тулона! Его присутствие вселяло уверенность в победе. Восторженность солдат не знает границ, и они сопровождают своего «маленького капрала» (так фамильярно звали его старослуживые) парадом факелов, рассеивающих ночь и превращающих линию фронта в сплошной праздничный фейерверк. Проходя через бивак артиллеристов, Наполеон ворчливо цедит сквозь зубы, чтобы факельщики держались подальше от зарядных ящиков: он боится «большого фейерверка».

– «Стриженый малыш» (еще одно «ласкательное» солдатское прозвище Бонапарта. – Я. Н.) доволен, – ухмыляется старый гренадер. – Все будет в порядке!

– Тебе не надо завтра рисковать, – говорит седоусый егерь императору, – мы сами доставим тебе их знамена и пушки…

Порой восторженность солдат переходит все границы и свитским офицерам и личному эскорту приходится вставать в кольцо, оттесняя растроганных «малых детей» от их Отца Родного.

– Смотрите, как он счастлив! – восторженно кричит кто-то из гвардейских гренадер.

– Он действительно выглядел в тот вечер очень растроганным, – вспоминал много лет спустя один из героев-ветеранов той эпохальной битвы.

Наполеон заметно растроган и с горечью думает, что завтрашнее сражение лишит его многих из этих храбрецов, но тут же одергивает себя: «на войне, как на войне» – «a la guerre comme a la guerre».

На другой стороне долины, на Праценских высотах, русские часовые, заметив небывалое оживление во вражеском лагере, стали вызывать своих офицеров, докладывая им об увиденном. Русские спешно совещаются: они обсуждают возможность ночного нападения французов или их отход с поля завтрашнего сражения. Но вот там, внизу, все затихло, тогда успокоились и русские: «лягушатники» (презрительная кличка русскими солдатами французов) не уходят и завтра они «покажут им кузькину мать»…

Наполеон отказался расположиться в окрестном замке и приказал построить свою гвардию в каре и поставить свой стол прямо посреди солдат. Они видят, как он расхаживает взад и вперед, сложив руки за спиной, разговаривает с офицерами, неприхотливо ужинает со своими свитскими своим любимым походным блюдом – картофелем, жаренным с луком. Он в прекрасном настроении, оживленно вспоминает эпизоды из Египетской кампании, шутит насчет будто бы появившейся над Парижем кометы – явной предвестницы их завтрашней победы. Перебрасывается шутками со старослуживыми гвардейцами; временами все хохочут. Ему сообщают, что Даву уже на подходе и к утру обязательно будет на позициях. Наконец император на пару часов опускается на свою постель из соломы в разрушенном деревенском домишке: завтра решается судьба его империи, но он абсолютно спокоен, ибо совершенно уверен в победе. «Это был лучший вечер в моей жизни!» – тихо говорит он, отходя ко сну. Ту же фразу повторил он с грустью спустя много лет, уже будучи на острове Святой Елены.

…Между прочим, как правило, Наполеона мало интересовало, как и где он проведет ночь перед сражением. Он мог сделать это и «по колено в грязи» в заброшенном амбаре. Но чаще всего он выстраивал в каре всю свою гвардию, а слуги быстро ставили в центре 5 сине-белых палаток (прихожая, кабинет, спальня, приемная начальника штаба и столовая для свитских офицеров). Ближайшим соратникам приходилось срочно искать себе место неподалеку от ставки их императора. Чаще всего им приходилось довольствоваться местом вокруг огромного костра, разводимого перед входом в спальню Бонапарта на случай, если они ему срочно понадобятся: «на войне, как на войне», так гласит популярная французская поговорка…

Наполеон, как всякий великий полководец, прекрасно знал, когда и где надо перейти с солдатами на «ты» и позволить панибратство, чтобы еще больше повысить свою популярность в войсках. Так он зачастую прерывал ход парада, чтобы перекинуться несколькими словами с кем-нибудь из усачей/бородачей-ветеранов, потрепать его за ухо – проявление высшего расположения со стороны Наполеона, – облагодетельствовать очередной наградой из собственного кармана.

Так завоевывались сердца, выигрывались битвы…

…Кстати, в сражении Наполеон – посредственный наездник, но неприхотливый ездок – будет сидеть верхом на прекрасно дрессированном арабском скакуне по кличке Маренго. За ним будут следовать пять запасных коней этой же породы. Сопровождать императора надлежит его малому (полевому) штабу, все офицеры которого были лично выбраны им. Здесь не только неизменные Бертье, Дюрок и Коленкур, но и дежурный маршал, пара адъютантов, пара дежурных офицеров-порученцев, паж с личной подзорной трубой императора, гвардеец с портфелем, набитым картами, офицер-переводчик, владевший многими европейскими языками, и конюх, но и его личный телохранитель Рустам – мамелюк-армянин родом из Грузии, вывезенный Наполеоном из Египта. (Именно он каждое утро надевал сапоги своему господину, а ночью, как верный пес, ложился спать у двери в спальню императора.) Всю эту кавалькаду охранял главный эскорт – 4 эскадрона гвардейской кавалерии из егерей, улан, драгун и конных гренадер – под началом дежурного генерал-адъютанта…

Глава 33
Боевая тревога!!! К оружию!!!

Уже в 3 часа ночи Наполеона срочно разбудил его генерал-адъютант Савари сообщением, что союзники были замечены в окрестностях деревни Тельниц, что далеко на краю правого фланга французов. С той минуты Бонапарт, выяснив, что еще в 2 часа ночи враг начал движение в сторону Тельница и Сокольница, следовательно, он начал обход своим левым крылом правого фланга французов, уже постоянно был в войсках. Команда «По коням!» и «В ружье!» подняла всю армию! Более того, он провел рекогносцировку вплоть до Праценских высот, причем так ею увлекся, что едва-едва не попал в лапы казаков, унеся ноги лишь благодаря быстроногости своего скакуна и самоотверженности конно-егерского эскорта.

Главным результатом полученной им информации стала срочная корректировка наполеоновского плана на сражение. Пожалуй, именно тогда он решил проделать то, что ему приписывали как задуманное еще за несколько дней до битвы, т. е. мощным ударом своего центра на Праценские высоты разрезать вражеские войска пополам и сбросить в пруды тех, кто пошел в обход его слева. Последовали конкретные указания: Леграну с Фрианом защищать Тельниц и Сокольниц; Сент-Иллеру смещаться южнее, чтобы быть готовым прийти на помощь первым двум; Бернадотту двигаться вслед Вандамму, тоже смещавшемуся вправо – на юг. Таким образом, отчетливо намечалось вынужденное усиление центра и правого фланга французов, который, судя по всему, подвергся обходному маневру со стороны врага. Но все эти кардинальные изменения были приняты к исполнению, но не могли быть немедленно реализованы, т. е. все было приведено в движение, но на передислокацию нужно было время и действовать войскам пришлось с учетом изменений в диспозиции, причем со старых месторасположений.

Итак, лишь передвижения союзных войск ночью 2 декабря (т. е. уже в день битвы!) заставили Наполеона устными распоряжениями изменить дислокацию своих войск и направить на свой правый фланг часть сил для противодействия неприятелю.

…Кстати, только теперь окончательно «выкристаллизовалась» расстановка по фронту – 10,5 км и 6 км – в глубину, всех сил Великой армии. Слева, перекрыв Брюннское шоссе, встала дивизия Сюше (ок. 7000 человек). У нее в тылу – в 200 метрах – расположилась дивизия (ок. 6500 человек) молодого Кафарелли – сына погибшего под стенами Сен-Жан д’Акра Кафарелли-старшего. Они обе подчинялись маршалу Ланну. Левее них – у деревни Бозениц – были только кавалерийские бригады Трейяра (300 гусар) и Мильо (400 конных егерей). За войсками Ланна – перед холмом Зуран – выстроилась сводно-гренадерская дивизия генерала Удино, в которой были собраны элитные батальоны линейных и легких полков французской армии (ок. 5700 человек). Прямо за холмом в «мертвом» (не простреливаемом пространстве) «спряталась» императорская гвардия Бессьера (ок. 5500 человек: ок. 3300 штыков и ок. 1300 палашей и сабель; остальные – артиллеристы и батальон гвард. моряков). Еще дальше на запад, но ближе к Брюннскому шоссе выстроился 1-й корпус Бернадотта (ок. 11 500 человек). Вся резервная кавалерия Мюрата (ок. 6700 всадн.) сгруппировалась между правым флангом Ланна и деревней Гиршковиц. Южнее – от Гиршковица и до Пунтовица – компактно построились две дивизии – Леблона де Сент-Илера (ок. 8000 человек) и Вандамма (ок. 8000 человек) – из корпуса Сульта. Его третья дивизия – Клода-Александра Леграна (1762–1815) (ок. 7300 человек) – оказалась рассредоточена на внушительной площади: от Кобельница до Сокольница с Тельницем. За этими двумя поселениями «гарцевала» кавбригада Маргарона (ок. 950 гусар и конных егерей). Еще правее – на самом юге, у аббатства Райгерн, встала дивизия Фриана (3500–3800 человек) из корпуса Даву с 1200–1500 драгунами Бурсье. Итак, в ночь перед самой битвой Наполеон успел-таки усилиться, подтянув из тыла пехоту и кавалерию, в частности Даву и Бернадотта. Теперь от 80 до 81 тыс. человек (67 480 пех. и 13 340 кав., а с нестроевыми ок. 84 тыс. человек) союзных армий (из них только 15 тысяч были австрийскими) с 318, а после полудня – 330 пушками противостояли не 40 тысяч французов, как полагал Вейротер, а 72,5—73 тыс. французов (свыше 63 тыс. пехоты и свыше 8 тыс. конницы) со 140 пушками. Таким образом, никакого двойного превосходства над французами, о котором так нагло уверял императоров-союзников «великий ученый доктринер» венского двора, не было и в помине…

Итак, к 6 утра вся Великая армия уже была во всеоружии – в седле или с ружьем в руках! И лишь плотный туман скрывал ее эскадроны и батальоны от двигавшегося на них неприятеля…

…Между прочим, еще ночью/рано утром 2 декабря 1805 г. – в день первой годовщины коронации императора Наполеона Бонапарта – половина союзной армии уже пришла в движение. Согласно плану Вейротера ее три мощные колонны (слева направо: 1-я Дохтурова, 2-я Ланжерона и 3-я Пржибышевского) одна за другой «растаяли» в плотном тумане, совершая глубокий обход правого крыла французов. И сразу возникли проблемы! Спускаясь с Праценских высот, каждая из них занимала слишком много места, и никто не мог толком развернуться и использовать их большое общее численное преимущество. Более того, «прикрывавшему» спереди их грандиозный маневр австрийскому авангарду Кинмайера тоже не хватает пространства для развертывания всей своей кавалерии. Правее (севернее) ударного левого крыла союзников – прямо перед Аустерлицем – располагались боевые порядки царской гвардии под началом великого князя Константина Павловича. Самыми правыми – на севере – между деревнями Голубиц и Коваловиц неподвижно стояли войска Багратиона. Русским генералам диспозицию вручили только около 6 утра (а то и позже?), когда движение союзных войск уже началось, а ведь многие из них так и не поняли, куда идти и что делать! В стане союзников не обошлось без «ляпов»: часть кавалерии Лихтенштейна, не получившая свою диспозицию вовремя, пошла не туда, куда надо – вместо северо-восточного направления она поскакала на… юго-запад. Этим «маневром» она перерезала путь марширующей колонне Ланжерона, и началась такая неразбериха, разобраться в которой не помог и всесокрушающий русский мат. По словам Ланжерона, его колонна вынуждена была топтаться на месте чуть ли не час: кавалеристам наконец пришел приказ развернуться в «правильном» направлении, т. е. на северо-восток. В конце концов пехота устала ждать и «прорезала» кавалькаду своих всадников и сама заставила их ждать. А тем временем передовая часть конницы Лихтенштейна уже далеко ушла вперед. Так бывает…

Глава 34
Бой на правом фланге французов

Хронометраж Аустерлицкой битвы, предложенный отечественным историком О. В. Соколовым на основании анализа разного рода архивных источников, весьма любопытен. Он позволяет понять, где, когда и как развивались события на разных участках поля сражения и какая в целом вырисовывалась картина.

Около 7.30 авангардный отряд австрийца Кинмайера, опережавший левофланговые ударные колонны, под покровом тумана вошел-таки в боевое соприкосновение с неприятелем на окраине самой правофланговой для французов деревни Тельниц. Целый час австрийцы безуспешно «бодались» с ними за обладание этой деревней, а колонны Дохтурова – именно ей полагалось наносить удар – все не было!

«Дохтуровцы» появились на поле брани только после 8.30. Правда, они с ходу вступили в бой, но их встретили плотным огнем вражеские стрелки-егеря, залегшие на покрытых виноградниками склонах. И все же совместно с русскими австрийцы смогли-таки выбить неприятеля из Тельница.

Тем временем – в начале 9-го – колонна Ланжерона вышла на Сокольниц, но завязывать бой не спешила и, поджидая справа колонну Пржибышевского, ограничилась артподготовкой. Только с появлением авангарда Пржибышевского «ланжероновцы» перешли в наступление и, пользуясь несомненным численным перевесом, выбили неприятеля из Сокольница и Сокольницкого замка.

На часах было начало 10-го! Теперь они могли двигаться согласно своей диспозиции дальше в обход правого крыла Великой армии. И вот тут-то выяснилось, что беспрепятственного обходного движения не получится, так как из тумана на них вынырнули части дивизии генерала Фриана вместе с драгунской дивизией Бурсье. Вместо марша русским предстояло принять бой!

…Между прочим, выйдя в 6 утра из лежащего западнее Тельница аббатства Райгерн, дивизия Фриана поначалу двигалась по направлению к правому флангу Сульта (к центру французской позиции), т. е. согласно предписанию той диспозиции, что была разослана по частям Великой армии в 20.30 вечера 1 декабря. Но уже на марше – «на траверсе» деревеньки Ребешовиц – она получила приказ немедленно направиться к Сокольницу, который уже штурмовали Ланжерон с Пржибышевским. Это маршал Даву по собственной инициативе (правда, кое-кто из историков сомневается, что это было его самостоятельное решение, и склоняется в пользу того, что все же это был оперативный приказ самого Бонапарта) направил фриановцев туда, откуда доносилась канонада боя, т. е. на Тельниц и Сокольниц. Тем более что оттуда прибыл гонец от генерала Леграна с просьбой о помощи. После изнурительного марша (порядка 115 км были пройдены менее чем за двое суток) срочно вызванная Наполеоном к месту сражения под Аустерлицем 7-тысячная дивизия Фриана сократилась почти вдвое – до 3800 человек. И вот часть этих поредевших сил была брошена к Сокольницу, а часть вместе с драгунским полком из дивизии Бурсье побежала и поскакала к Тельницу. Именно они и вынырнули из тумана перед русскими, приготовившимися было после овладения Тельницем и Сокольницем к продолжению обходного маневра в тыл Великой армии…

Французы бились отчаянно, но сказалось все же огромное численное превосходство неприятелей, и они откатились за Тельниц. Правда, союзники, столкнувшись с неожиданно очень упорным сопротивлением внезапно выскочивших из тумана («словно черти из табакерки») французов, предпочли затормозить свое и без того отнюдь не стремительное продвижение вперед. Их командующий на этом участке сражения генерал Буксгевден решил подстраховаться и, прежде чем снова наступать, провел очень длительную артподготовку тельницких позиций всеми имевшимися у него орудиями. А было их у него немало, но и времени на это ушло тоже… немало!

Наконец, пользуясь своим четырехкратным численным превосходством (12 батальонов шли первыми; за ними еще 12 батальонов с поддержкой 3 тыс. кавалерии), союзники хоть и понесли немалые потери во время лобовой атаки, но выбили врага из Тельница.

Но только-только они приготовились к дальнейшему продвижению вперед, как были стремительно контратакованы драгунской дивизией Бурсье, очень вовремя подошедшей к месту горячих утренних событий того знаменательного дня. Они смогли задержать развертывание врага, но после того, как тот ввел в дело всю свою кавалерию, неприятельская пехота смогла без помех выстроиться на западном берегу гольдбахского ручья. Но поскольку французы тоже приготовились продолжить сражаться на крепкой позиции за ручьем между Тельницем и Сокольницем, то Буксгведен снова «включил» осторожность и предпочел придержать свои войска на месте, пока действующие справа от него войска не возьмут соседний Сокольниц. А там вокруг Сокольницкого замка безуспешно «топталась» колонна Пржибышевского! По сути дела Буксгевден слепо выполнял принятую диспозицию: ведь по плану Вейротера движение вперед одной колонны должно было обязательно выравниваться на голову второй и т. д.

Опять время шло, а союзники, несмотря на свое внушительное численное превосходство, «переминались с ноги на ногу» на одном месте, позволяя неприятелю перегруппироваться и подтянуть подкрепления.

Борьба за Сокольниц проходила примерно так же, как и в Теплице. Только-только колонны Ланжерона и Пржибышевского взяли его, как перед ними выросли из тумана солдаты дивизии Фриана, правда, уже из ее других частей – не тех, что так умело бились под Тельницем. 48-й линейный полк с ходу выбил русских из Сокольница, но численно превосходящий враг смог охватить его с флангов. Тогда в бой был брошен 111-й линейный полк пьемонтцев и он вернул Фриану Сокольниц. Правда, русские ввели в бой подкрепления и фриановцев все же выжали из Сокольница. Но Даву вовремя послал в штыковую контратаку свой последний резерв, и снова деревня оказалась в руках у французов. Это была настоящая резня: все улицы были завалены окровавленными трупами!

После того как обе деревни окончательно оказались в руках союзников, показалось, что за этой их первой победой последует и планируемый обход правого фланга французов, но и прорыв в их тыл! Но так легкомысленно прогнозируемой Вейротером «увеселительной» прогулки по вражеским тылам – через Тельниц и Сокольниц – у союзников не получилось! Враг очень умело оказал им такой отпор, что первые три колонны союзников принялись топтаться на месте, не решаясь продолжить свой «грандиозный» обходной маневр. Тем более что 4-я колонна Коловрата – Милорадовича, которой предписывалось наступать справа от 2-й и 3-й колонн, все еще не обозначила своего участия в сражении?! Более того, в тылу первых трех колонн послышался… орудийный гул!! А потом пришло тревожное сообщение, что позади идет ожесточенный бой!!! Ошеломленный Ланжерон, оставив вместо себя генерала Олсуфьева, поскакал назад с целью прояснить ситуацию к шедшей в арьергарде его колонны бригаде генерал-майора С. М. Каменского 1-го – старшего сына известного генерала Екатерининской эпохи, а потом и павловского фельдмаршала Михаила Федотовича Каменского.

Итак, к 10 утра Даву и его первоклассные генералы смогли сделать максимум возможного в условиях подавляющего численного превосходства врага (французы уступали чуть ли не вчетверо!): сковать его вязким боем в болотисто-озерной долине у деревень Сокольниц и Тельниц. Именно их умелое, дозированное введение в бой своих небольших сил компактными отрядами заставило «Буксгевдена и компанию» повременить с энергичным наступлением всеми своими огромными силами – почти 40 тыс. штыков и сабель. А ведь если бы они своевременно решились на это, то, скорее всего, дожали бы французов, несмотря на все мастерство их командиров и отвагу солдат.

Таким образом, весь грандиозный план союзников уже в самом начале, а на него делалась основная ставка, стал «трещать по швам»! Это, конечно, еще была не катастрофа, но уже конфуз, и это еще мягко говоря…