Текст книги "Великий Ганнибал. «Враг у ворот!»"

Автор книги: Яков Нерсесов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Очень многие – от рядового легионера до сената в Риме – хотели избавиться от кошмарного врага-опустошителя как можно быстрее или, как говорится, «еще вчера»!

В результате диктатору Фабию пришлось покинуть армию для поездки в Рим не только для участия в особо важных религиозных обрядах, но и держать ответ перед сенатом за непопулярную манеру ведения войны и, в частности, объяснить один из «громких казусов». Дело в том, что при обмене военнопленными между римлянами и карфагенянами Ганнибал с Фабием заключили соглашение, что обменивать будут человека за человека. Сторона, получившая больше возвратившихся из плена воинов по сравнению с другой, должна была внести выкуп по два с половиной фунта серебра за каждого. К римлянам должно было вернуться на 247 человек больше, чем к карфагенянам, однако сенат медлил с выделением денег. Тогда Фабий послал в Рим своего сына продать ту самую землю, которую не тронул Ганнибал, и на вырученные деньги выкупил оставшихся римских легионеров из плена. В Риме такой благородный поступок расценили как «проступок», а точнее вызов сенату и всему государству и решили призвать диктатора к ответу.

Фабия еще не отстранили от должности, но уже дали понять, что «ничто не вечно в этом лучшем из миров»!

… Кстати, кое-кто из историков, не без оснований, считает необходимость присутствия Квинта Фабия для проведения некоторых важных жертвоприношений в Римевсего лишь прозрачным предлогом для отзыва Медлителяиз армии! Истинные причины «вызова на ковер» не могли быть для него секретом! Когда он брал бразды правления не только страной, но армией под свое жесткое начало, его диктаторские обязанности по проведению религиозных обрядов в Риме были переложены на претора Марка Эмилия! И вдруг выясняется, что именно теперь, когда «нервы у всех оказались напряжены как струна», лишь он, Квинт Фабий, и только он, Квинт Фабий, должен и обязанлично присутствовать на жертвоприношениях…

Уезжая, он оставил командование войсками на своего начальника конницы, наказав ему при этом вести себя как можно осмотрительнее и не губить солдат понапрасну, как это сделали Семпроний и Фламиний. Главное, по его мнению, было то, что римляне перестали терпеть поражения от противника, привыкшего побеждать. Римляне не только почувствовали уверенность в своих силах, но и не дали пунам одержать ни одной впечатляющей победы! И именно это следовало считать немалым достижением. Но амбициозного Минуция, жаждавшего единоличной победы, такой расклад никак не устраивал. Суровый и быстрый воин, опытный и ловкий оратор, он выступил перед солдатами и командирами с гневно-обличительной речью, в которой открыто называл Фабия Кунктатора не медлительным, а лентяем, не осторожным, а трусом. От унизительных характеристик диктатора он умело перешел к животрепещущей для каждого римлянина теме: упадку Рима, о том, что допускается разорение родины, об утрате былой римской энергии и решимости, не раз ранее спасавшей отечество в суровую годину. Сколько можно отсиживаться в окопах, давно пора с оружием в руках выйти навстречу злому ворогу и дать ему открытый бой. Римское государство выросло на отваге и энергии, а не той медлительности, которую некоторые трусы называют благоразумной осторожностью. Патетико-патриотическая речь Минуция возымела действие на простых солдат, раздраженных – им представлялась беззубой медлительность старого диктатора – и тоже рвавшихся в бой. И как только представилась возможность, легионы Минуция дерзко атаковали наемников Ганнибала. Началось все с того, что Минуций спустился с предгорий на холмистую равнину под Каленой, и противники сблизились «на пушечный выстрел». Это Одноглазый Пуниец принял вызов. Он перенес свой бивак от захваченной им Гереонии поближе к врагу: противников разделяло уже не более трех километров!

Нам известно несколько трактовок развития дальнейших событий. Вот одна из них – наиболее популярная.

В схватке, разыгравшейся под стенами Гереонии, победителей не было, поскольку обе стороны понесли равные потери: 6 тысяч карфагенян и более 5 тысяч римлян. Оправданием для Ганнибала может служить то, что большая часть его солдат в момент внезапного нападения римлян оказалась рассеянной по окрестным полям для сбора хлеба. При этом Минуций действовал столь стремительно, что не позволил двум тысячам копейщиков врага занять очень выгодный для засады холм, лежавший между противниками. Именно с его вершины начальник римской конницы контролировал ход боя. Его легковооруженная пехота и конница бросились в долину истреблять занятых фуражом солдат Ганнибала. Получив суровый приказ никого не брать в плен, они резали направо и налево. Тем временем тяжеловооруженные легионеры штурмом почти взяли карфагенский лагерь и, казалось, победа уже близка, но положение спас Гасдрубал (сын Гискона), вовремя вышедший со своей 4-тысячной кавалерией во фланг вражеской пехоте и остановивший ее прорыв. Воспользовавшись ситуацией, Одноглазый Пуниец успел перестроить своих воинов и перейти в контратаку. И все же с помощью резервных легионеров Нумерия Децимия пунийцы были выбиты со своих позиций, а на следующий день и вовсе отошли на прежнюю позицию под Гереонией.

Минуций счел этот маневр как проявление нерешительности и признание врагом собственной слабости. Тем более, что теперь пуны выходили на фуражировку гораздо реже и очень осторожно. Римский начальник конницы не только быстренько занял поспешно оставленный врагом лагерь, но и не преминул в восторженных тонах отрапортовать в Рим о «блестящем» выигрыше, одержанном ( между прочим!) в отсутствие старого маразматикаФабия Кунктатора, боявшегося вступить в открытый бой с иноземным завоевателем. Враждебный Фабию клан сенаторов постарался раздуть этот «успех» начальника римской конницы в отсутствие на поле боя самого диктатора до размеров громкой победы, сообщение о которой вызвало на улицах Рима бурю восторгов. И это вполне естественно: ведь до этого более двух лет римляне слышали только о катастрофах! Люди сделали простой вывод: как только вечный «оборонец» Фабий Кунктатор, не только не разбивший захватчиков, но и не мешавший им разорять страну, покинул свою армию, она, перейдя в атаку, тут же добилась долгожданной победы!

Сам диктатор, как только он узнал о выдающемся успехе своего начальника конницы, открыто заявил, что боится такого успеха больше, чем любой напасти! Вполне понятно, что такая «позиция» диктатора еще сильнее подрывала и без того его стремительно «падающий рейтинг»!

… Между прочим, некоторые исследователи не исключают, что скорее всего Ганнибал умышленнодал втянуть себя в битву под стенами Гереонии – подставил треть своих воинов под удар, а потом отступил с одной лишь целью: внушить горячему и задиристому Минуцию, что тот одержал выдающуюся победу над самим Ганнибалом! Хитроумный Ганнибал мог повторить уловку, проделанную им с напористым Семпронием Лонгом перед сражением на берегах Треббии. Это «поражение» пунийцев было составной частью ганнибаловой задумки на полное уничтожение вверенных Минуцию войск, как только представится 100 %-ная возможность это сделать. Впрочем, так ли это…

Поскольку в Риме заждались больших побед над иноземным агрессором, то большинство было склонно преувеличивать значение «победы» под Гереонией. Многим показалось, что наконец-то наступил поворот к лучшему, что причиной бездействия и тяжелого морального состояния римских солдат была не их трусость и плохое ратное мастерство, а чрезмерная осторожность диктатора Фабия Кунктатора. Эту давно витавшую в воздухе идею ловко развил и доходчиво сформулировал народный трибун от плебеев Марк Метелл. Трибуны, как известно, пользовались личной неприкосновенностью, и Метелл смог безнаказанно выступить против Фабия. То, что творится в стране, говорил он, совершенно невыносимо: оказывается, именно диктатор мешает успешно вести войну с заклятым врагом; именно он всячески стремится затянуть ее, чтобы подольше сохранить верховную власть; Италия опустошается, а диктатор римскими войсками охраняет свое поле; только когда он покинул армию, воины, страстно желавшие сразиться с врагом, вышли за лагерные укрепления и ведомые смелым начальником конницы Минуцием Руфом разгромили противника. Закончил свою пламенную речь Метелл крайне эффектно и неожиданно: он предложил простому народу… полностью уравнять в правах трусливого диктатора и храброго начальника конницы!

Воспользовавшись ситуацией, клан Минуция ( враждебная Фабиям группировка Эмилиев-Корнелиев-Сципионов) постарался использовать подвернувшуюся неповторимую возможность отстранить Фабиев от руководства Римской республикой. С помощью пропретора минувшего года Гая Теренция Варрона ( он еще сыграет «свою роль» в ходе «Ганнибаловой» войны!), ставшего после гибели Фламиния новым руководителем демократов, сторонники Минуция добиваются, что по воле простого народа начальнику конницы даются такие же права, какими пользовался сам диктатор! Получился полный нонсенс или, проще говоря – ерунда. Рим получил сразу двух диктаторов! По сути дела диктатура оказалась обесцененной: ее низвели до уровня… консульства!

Пришлось Фабию, чтобы не попасть в зависимость от азартного и воинственного Минуция и не оказаться бессильным наблюдателем его нерасчетливых поступков ( если бы они командовали армией поочередно), разделить армию на два самостоятельных войска. Себе он оставил 2-й и 3-й легионы, а сопернику отдал 1-й и 4-й. Так Фабий избежал ответственности за действия Минуция, более того, весь эффект от его очень осторожной тактики теперь не грозил бы катастрофой, так как, по крайней мере, половина армии не погибла бы в очередной авантюре, на которые был столь горазд Минуций! И все же перед лицом смертельно опасного врага римская армия оказалась расколотой на две части.

Так судьба послала хитроумному пунийскому полководцу блестящий шанс покончить с безрассудным начальником римской конницы, в одночасье ставшим могущественным диктатором Рима, правда, не без помощи… самого Ганнибала!

… Кстати, Квинт Фабий пытался образумить коллег по сенату, втолковывая аудитории, что Ганнибал не просто сильный, а очень опасный враг. Он напомнил всем о тяжелых поражениях римлян из-за недальновидности и неумения их командиров. Фабий потребовал, чтобы проявивший самоуправство начальник конницы отчитался, почему он сразился с карфагенянами, несмотря на строжайший запрет диктатора?! Он еще раз призвал всех не губить понапрасну своих солдат, чьи потери в схватке с коварным врагом, несомненно, будут очень высоки. Но никто уже не хотел слушать надоевшего всем старика. Очень скоро римляне сильно пожалеют о скоропалительном отказе от Фабиевой манеры ведения войны против хитроумного Одноглазого Пунийца! Но это будет потом, а пока им придется испить горькую чашу познания до конца…

Ганнибал мог быть доволен. Армия врага была разделена на две части, которые даже стояли порознь, примерно в двух километрах друг от друга! Более того, ими командовали абсолютно разные по манере ведения войны полководцы. Наиболее опасный из них – Квинт Фабий – оказался серьезно ослаблен и не мог самостоятельно угрожать карфагенянам. Азартный кавалерийский начальник Марк Минуций Руф не только был неважным стратегом, но тоже не располагал достаточными силами для победы над пунами. Теперь, играя на противоречиях между обоими «диктаторами», можно было попытаться разбить их поодиночке.

Сначала следовало постараться уничтожить армию Минуция. Поскольку возомнивший себя победителем Ганнибала, начальник римской конницы, в одночасье ставший еще одним «диктатором», постоянно шел со своими двумя легионами за ним следом (правда, Фабий вынужденно «плелся» за ним следом, дабы начальник конницы «не наломал дров»!), то особых усилий для нового боя пунийскому полководцу прилагать не пришлось. Между его лагерем и биваком Минуция, расположенными недалеко друг от друга, возвышался большой холм, на который и сделал ставку в своей «игре» хитроумный Одноглазый Пуниец. Обнаружив поблизости несколько глубоких оврагов и даже пещер, пунийский полководец спрятал в них небольшими группами по 200–300 человек 5 тысяч пехоты и 500 всадников! Этому «засадному полку» отводилась особая роль: по сигналу Ганнибала ударить в спину зарвавшемуся Минуцию.

Ранним утром Ганнибал «на живца» вывел на вершину холма небольшую группку своей легковооруженной пехоты. Азартный Минуций, решив, что он без труда одолеет эти силы врага, бросил на штурм злополучного холма своих велитов. Когда их отбросили, то вперед понеслась конница. Поскольку к карфагенянам все время подходили все новые и новые подкрепления, то раззадоренный Минуций ввел в дело все свои наличные силы – оба легиона, причем сам встал во главе них. Небольшая поначалу сшибка легковооруженных сил противников перерастала в полномасштабное сражение всех родов войск! Тяжелая пехота римлян не успела толком ввязаться в бой, как ее правильные ряды расстроили отброшенные пунами велиты и кавалеристы. Вот тут-то и сработала «домашняя заготовка» коварного пунийского полководца. Выскочившие из засад пять с половиной тысяч пунийских солдат ударили в тыл наступавшим вверх по склону холма римским легионерам и принялись крушить их направо и налево.

Только своевременное «извержение» Фабиевой тучи – «хлынувших» на поле боя с окрестных высот обоих легионов Фабия, совершенно случайно узнавшего о начале боя ( амбициозный и тщеславный Минуций вовсе не собирался делиться с ним славой победителя самого Ганнибала!), спасло войска Руфа от полного уничтожения. Кунктатор отбросил в сторону личную неприязнь и выручил соплеменника. Видя, что задумка сорвалась, а сражаться с обеими римскими армиями в его планы не входило, Ганнибал ловко вывел свои войска из боя, прикрывшись нумидийской кавалерией Махарбала. Потрепанным людям Минуция было не до преследования, а Фабий вовсе не собирался ввязываться в решительное сражение с непредсказуемым результатом.

… Между прочим, античные историки взахлеб рассказывают, что спасенному Минуцию Руфу ничего не оставалось, как публично покаяться перед Квинтом Фабием за содеянное, отказаться от прав, которые ему совсем недавно предоставило народное собрание и, как и прежде, довольствоваться обязанностями начальника конницы. Более того, ему пришлось отвести своих солдат в лагерь Фабия и приветствовать его как… отца! Римские традиции той поры подразумевали, что подобный шаг говорил об очень многом: отцы обладали огромной властью над своими детьми, и считалось недопустимым сынуни в какой форме (в том числе политически) противостоять своему отцу! В общем, крайне пафосная картина: остается только верить, что хоть что-то в ней правда?!

Глава 8. Воля народа, или На пути к каннскому позору…

И все же участь разумного и осторожного Квинта Фабия была незавидной. Многие уличные ораторы в Риме ругали его за трусость, а между тем осторожные действия диктатора сковали противника и дали римлянам возможность собраться с силами. Росло недовольство и в армии. Здесь постарался и… начальник конницы римского диктатора, однажды уже спасенный им Минуций, чьи зажигательные патетико-патриотические речи едва не вызвали солдатский бунт. Самый страшный из бунтов, поскольку его затевают большие массы людей, профессионально владеющие оружием. Именно теперь за свою разумную тактику ведения войны Фабия Бородавчатогоокрестили еще и Медлителем( по-латыни – Кунктатором). Но на этом острословы не угомонились и презрительно обзывали всесильного диктатора… «педагогом» Ганнибала – так в Риме называли раба, который сопровождал римского школьника из богатой семьи, носил его «книжки» и другие личные вещи. Парадоксально, но издевательство дошло до того, что Фабию припомнили даже его детское прозвище – Овечка! В ответ на ехидные насмешки и грубые обвинения в робости, звучавшие со всех сторон, Квинт Фабий спокойно отвечал: «Бояться за Родину – не постыдно. Надо уметь выиграть войну без сражений». Знаменитый римский поэт Энний сказал о нем потом: «Он один промедлением спас Рим». Конечно, это не совсем так – патетически настроенные близкие к патрицианским кругам (в частности, клану Фабиев)римские историки позднее всячески его возвеличивали в противовес лидерам демократического толка типа Семпрония Лонга или Гая Фламиния, – но доля истины здесь присутствует. Конечно, он не был крупным военачальником и мерой таланта никак не равнялся с Одноглазым Пунийцем, но именно во время его командования после тяжелейших поражений римляне хоть и не смогли нанести серьезного удара карфагенянам, но и сами смогли избежать очередного поражения от грозного Одноглазого Пунийца. А это было в тот момент очень большим достижением, иначе участь Рима могла бы оказаться непредсказуемой. Более того, римляне получили столь жизненно важную для них передышку, которая позволила восполнить потери, понесенные после Тразименского побоища. Фабий не только сохранил армию боеспособной, но и «излечил» ее от «ганнибалобоязни»!

Да, больших побед не было, но именно в небольших стычках Рим медленно и верно истощал мощь врага.

А ведь действительно положение Ганнибала становилось с каждым днем все хуже и хуже. Большого решающего сражения не было и явно не предвиделось. Постоянно теряя людей то в одной, то в другой мелкой стычке, имея перед собой сильную и дисциплинированную армию противника, Одноглазый Пуниец метался по Италии без видимого плана, без определенной цели. Вполне возможно, уже тогда он стал понимать, что, как и Пирр, он не сможет истощить безграничные людские и материальные ресурсы Рима. Ганнибал писал к своему брату Гасдрубалу в Испанию, предлагая ему немедля собрать войска и вторгнуться в Италию по проложенному им маршруту. Но Гасдрубалу, увязшему в борьбе с упорными и цепкими братьями Сципионами и несшему большие потери, было не до похода в Италию. Пополнений с родины тоже не поступало. Римский флот господствовал в море, и «спущенный на воду» проконсул Гней Сервилий Гемин даже совершил пиратский набег на побережье Северной Африки. И хотя закрепиться там ему по собственной оплошности не удалось, но незащищенность африканского побережья в окрестностях Карфагена стала очевидной. Враждебный Баркидам клан Ганнона получил большинство в Большом Совете 104-х и отказал Ганнибалу в необходимой помощи. Его просто подняли на смех: полководец утверждает, что он неоднократно побеждал неприятеля, а сам, вместо того чтобы, как подобает победителю, присылать в родной город добычу, требует новых людей и денег?! Переманить на свою сторону союзников Рима в Средней и Южной Италии Ганнибалу тоже не удавалось. Местные жители крепко держались за римлян и активно сопротивлялись карфагенянам. Ни один италийский город не переходил на сторону «освободителей»-карфагенян. Даже главный противник Рима на Апеннинах – богатейшая Капуя предпочитала выжидать.

Отчетливо замаячила перспектива изнурительного противостояния врагу в чужой, враждебной стране, разложения наемной армии Ганнибала и… гибели, если не будет громких побед и богатой добычи!

… Между прочим, некоторые города предлагали Риму помощь не только воинами, но и золотом. Один только Неаполь выделил на военные нужды Рима 40 больших золотых чаш. Всех перещеголял сиракузский царь Гиерон: он не только прислал новую тысячу лучников и пращников, зерно и фураж, а также 220 фунтов золота, но и дал прозорливый совет: высадив римские легионы на африканском побережье, навязать войну Карфагену у его стен. Сил на ведение активных боевых действий в Африке у Рима пока не было, а вот очередной пиратский набег римлян с берегов Сицилии на африканское побережье – на этот раз пропретора Тита Отацилия – успех имел и наглядно показал карфагенянам, что война в Италии бумерангом вернется к ним…

Теперь стало ясно, почему после Тразименского триумфа, открывшего Ганнибалу прямую дорогу на Рим, он так и не воспользовался представившимся случаем покончить войну одним ударом, ибо прекрасно понимал, что нереально осаждать вражескую столицу, имея в тылу не завоеванную страну. Квинт Фабий провозгласил патетико-патриотический лозунг: «Не видать Ганнибалу мира в Италии!» Карфагенская армия непрерывно уменьшалась, даже когда боевые действия не велись: солдаты гибли во время экспедиций за продовольствием и фуражом для кавалерии. В поисках продовольствия пунийские наемники опустошали и грабили окрестности. Убийства и пожарища никак не вязались с тем обликом освободителя Италии, в котором пунийский полководец так хотел предстать перед ее многочисленными племенами и народами. В лагере самого Ганнибала росло недовольство. Распространялись зловещие слухи: иберийские части готовились перейти на сторону неприятеля; подобные разговоры начались и среди галлов. Все воины требовали жалованья и нормальной пищи. Поговаривали, что будто бы иногда Ганнибал был уже готов бросить пехоту и с всадниками пробиваться на север в Галлию. И лишь мысль, что враги и друзья примут это отступление за бегство и тогда он окончательно потеряет все шансы на господство в Италии, все еще удерживала его от этого опрометчивого поступка.

Однако тактика ведения войны Фабия Кунктатора могла быть хороша только очень ограниченное время! Немедленных результатов не дававшая, она не пользовалась популярностью и поддержкой среди простого римского народа, в первую очередь крестьян – им затяжная война и пребывание прожорливой вражеской армии на территории Италии несли полное разорение. Римские воины – большинство из них были выходцами из крестьянской среды – видели перед собой противника, хозяйничавшего в Италии, идущего, куда ему заблагорассудится, грабящего и разоряющего страну. А диктатор между тем не принимал никаких видимых мер для того, чтобы помешать грабежу и убийствам, остановить разгул вражеской солдатни и прочее, прочее. Немудрено, что в дисциплинированнейшей римской армии недовольство росло и грозило выплеснуться наружу с непредсказуемыми последствиями. Вежливое «сопровождение» римскими легионами распоясавшегося врага уже раздражало слишком многих римлян. Поэтому-то диктаторские полномочия Фабия (а заодно и Минуция) в наступившем 216 г. до н. э. не были продлены.

Решено было вернуться к консульскому правлению Римом. Еще в декабре 217 г. до н. э. власть вновь была возвращена консулам. Ими стали опытные военачальники Марк Атилий Регул и Гней Сервилий Гемин. Оба какое-то время продолжали придерживаться стратегической линии ведения войны по Фабию: избегали сражений, ограничивались перехватом отрядов мародеров, тщательно согласовывали все свои действия и перемещения. Более того, им удалось осложнить обстановку в лагере самого Ганнибала! Направив в Цизальпинскую Галлию то ли один, то ли два легиона с претором Луцием Постумием Альбином, они поставили под вопрос пребывание в армии пунов их галльских союзников, чьи дома оказались под угрозой. Но затем в сенате господствующее положение заняла фракция, требовавшая активного ведения войны с Одноглазым Пунийцем, в том числе решительной победы над ним в открытом поле.

И вот что из этого получилось.

После целого ряда неурядиц разного характера в острейшей политической борьбе между аристократами и плебсом сторонники быстрого и решительного окончания войны, ведомые народным трибуном Квинтом Бебием Гереннием, настояли на избрании консулом… его родственника, горластого уверенного демагога Гая Теренция Варрона. Того самого, кстати сказать, который совсем недавно сумел с помощью народного голосования протолкнуть закон о назначении еще одного, помимо Квинта Фабия, диктатора в лице честолюбца Минуция Руфа. Пропатрициански настроенные римские историки упорно рисуют прорвавшегося на политический олимп Гая Теренция как человека низкого, как человека из народа! Поговаривали, что его отец был мясником, сам разносил свой товар и в этом «рабском» занятии пользовался помощью сына. Сын же, которому деньги, нажитые отцом, дали возможность в будущем выбиться в люди, избрал для себя политическую карьеру. Этот очередной плебейский вождь, ярый последователь Гая Фламиния Непота, по сути дела был посредственным полководцем, зато обладал одним-единственным, но очень важным талантом: он умел говорить с толпой, чем, собственно говоря, ей и нравился. ( Умение общаться с народом, как известно, во все времена было залогом успеха для любого политика!) Произнося речи в защиту людей низкого происхождения, против интересов знати, он быстро обратил на себя внимание, а затем достиг и должностей: последовательно становясь квестором (должностное лицо, ведавшее финансами),плебейским и курульным эдилом (должностное лицо, следившее за порядком в городе, устраивавшее праздники, на свои или казенные деньги – заботившееся о снабжении города продовольствием),претором (должностное лицо, вершившее суд)и, наконец, консулом. Прекрасно зная, чего жаждет народ, уставший от «вяло-трусливого» ведения войны Фабием и его сторонниками, он самоуверенно заявлял, что он-то уж закончит войну, как только увидит врага!

… Кстати сказать, кое-кто из историков не исключает, что в условиях, когда широкая масса римского населения жаждала немедленной победы над агрессором, разорявшим их земли, она могла стать и победой плебеев над аристократами! Такой поворот событий мог весьма существенно отразиться на… государственном строе Римской республики. Впрочем, это всего лишь теоретические раскладки, а на практике все оказалось далеко не так….

Принято считать, что, стремясь хоть как-то уравновесить влияние консула-плебея, сенаторская аристократия сумела-таки сделать вторым консулом своего ставленника-аристократа – мужественного, но весьма осторожного военачальника и пожилого уже человека Луция Эмилия Павла из враждебного Фабиям клана Эмилиев-Корнелиев-Сципионов – сторонников энергичного ведения войны. Проаристократически настроенная римская традиция рисует его чуть ли не идеалом благоразумия и благородства – во многом в противовес (!) плебейскому хвастуну и забияке Варрону!

Луций Эмилий действительно сумел показать себя в ходе войн с инсубрами и бойями, которые еще в 220-е гг. до н. э. представляли для Рима весьма серьезную угрозу с севера. Более того, слухи о собиравшихся на севере Италии варварских полчищах посеяли тогда в Риме чуть ли не панику. Луций умело прикрывал своими легионами проход на юг Апеннинского полуострова у Аримина. В неудачно поначалу складывавшейся для римлян битве у Теламона именно его пехота смогла своими методичными «залпами» пилумов переломить ход боя и, в конце концов, принести Риму очень дорого обошедшуюся победу. Летом 219 г. до н. э. все тот же Эмилий Павел снова оказался «на острие копья», командуя армией в Иллирии, и весьма успешно закончил Вторую Иллирийскую войну. Тем самым Рим получил плацдарм на Балканах для дальнейших конфликтов с Македоний, чья былая военная слава уже порядком померкла. В целом Л.Э. Павел был толковым военачальником, но его «звездный час» все же уже был позади. Эмилий Павел – ездивший, кстати, в составе посольства Фабия в Карфаген после взятия Ганнибалом Сагунта – понимал, что ему придется предпринять все, чтобы закончить войну, но в то же время он вовсе не симпатизировал наглому демагогу-популисту Варрону. Тем более, что если верить проримски настроенным античным авторам, то вроде бы мудрый Фабий даже открыто предупреждал его: «Ты еще убедишься, что Теренций Варрон более опасный враг, чем Ганнибал! С коварным пунийцем тебе предстоит сражаться только в строю, а с Варроном – повсюду и по всякому поводу!!» Эмилий Павел якобы успокоил коллегу, пообещав тому сделать все, чтобы не давать боя коварному Одноглазому Пунийцу.

Так или иначе, но на самой верхушке власти в Риме оказались два человека, которых почти ничего не объединяло ( недаром один был аристократ , другой — плебей!), зато разделяло все. По крайней мере, так утверждают пропатрициански настроенные римские источники.

Таким образом, получается, что во главе Рима оказались не коллеги, а противники. Последствия такого политического решения будут самые плачевные. Но именно оно давало Ганнибалу шанс выйти из того затруднительного положения, в которое он попал из-за выжидательной стратегии Фабия Кунктатора.

Призыв Варрона к активным боевым действиям привел к увеличению количества и состава римских легионов!

На всех фронтах Рим теперь держал 17 легионов! XX и XXI легионы оставили в Риме для его обороны. XVIII и XIX отправили охранять северные рубежи в долине реки По. VI и VII переправили в Сицилию, IX – в Сардинию, V и VI воевали под началом братьев Сципионов в Испании. И наконец, I, II, XII–XVII поставили задачу покончить с Ганнибалом.

Более того, вместо 4200 пеших и 300 конных воинов каждый из них стал насчитывать 5 тысяч пехотинцев (1520 велитов, 1440 гастатов, 1440 принципов и 600 триариев) и 330 всадников! Так вместо штатных манипул (20 человек в шеренге и 6 рядов в глубину) появились внештатные «сверхманипулы» (20 человек в шеренге, 8 рядов в глубину). Кое-кто из историков полагает, что в силу ряда причин на поле боя по приказу Варрона их еще и повернут на 90 градусов, и они станут иметь 8 человек в ширину и 20 рядов в глубину. Впрочем, историки до сих пор спорят о сверхштатной численности римских легионов и всех особенностях их построений под Каннами.

Воинственные настроения в римском обществе привели к тому, что более сотни сенаторов оставили свои посты, чтобы пополнить офицерский корпус новых легионов. Добровольцы из плебеев шли на войну и вовсе с «шапкозакидательскими» настроениями в надежде на богатые трофеи и бесплатных рабов из солдат пунийской армии. Началась подготовка к решающему сражению в затянувшейся войне на земле Италии. Массовое бегство в предыдущих боях вынудило Рим пойти на неслыханный шаг: сенат ввел новую присягу, по которой все воины клялись не… бежать с поля боя!

Предполагается, что на тот момент у Ганнибала могло быть порядка 50 тыс. воинов: 40 тыс. пехоты (19–20 тыс. галлов, 8–9 тыс. ливийцев, 3–4 тыс. иберийцев и 8 тыс. легких пехотинцев) и ок. 10 тыс. кавалерии (6–7 тыс. галлов с иберийцами и 3–4 тыс. нумидийцев).

Понимая, что при равной численности войск одолеть вождя пунов в открытом бою будет им крайне тяжело, римские стратеги решили попытаться задавить его числом. По некоторым данным, вместе с войсками союзников Рим мог выставить на поле боя против Одноглазого Пунийца почти вдвое больше – 87 200 бойцов! ( Правда, более половины их приходилась на долю плохо обученных новобранцев, но на это тогда мало кто обращал внимание.) Недаром же перед началом кампании 216 г. до н. э. консул Эмилий Павел успокоил римских солдат, что они будут драться вдвоем против одного! Такого огромного войска в ту пору не имел никто! И это при том, что пара легионов претора Луция Постума ушла воевать в Цизальпинскую Галлию, а еще два (резервных) остались оборонять Рим! В Риме предполагали, что хитроумному Ганнибалу, даже если он пустит в ход все свои коварные уловки, как это случалось при Ломелло, на берегах Треббии и Тразименского озера, не устоять против сокрушительной мощи восьми легионов, если навязать ему традиционно римский бой в правильном строю с мечами и щитами на твердой земле в открытом поле и среди бела дня!