Текст книги "Весеннее озарение (СИ)"

Автор книги: Я Дурчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Как человек разумный, Андрей Андреевич, конечно, не мог, просто так, на пустом месте, без подходящей на то причины, без дозволительного повода вылить грязь на еще минуту назад безмятежно спящего соплеменника, естественно, искал спасительную зацепку и она, конечно же, не замедлила проявить себя.

– Расставила тут, сесть негде, – указал он, чрезвычайно недовольным тоном на крем для лица, во флаконе с дозатором, аккуратно устроившийся в углу ночного столика, – эти, бабские свои... И что за мылом сын твой пользуется, ты видела? Что за дозаторы? Нормальное мужское вон, хозяйственное есть, а он чего?

– Чего тебе надо? – с просини имела неосторожность отозваться Анна Аркадьевна. Она давно хотела уйти от подобных вечерних ворчаний в отдельную спальню, но, таинство семейного ложа до сих пор не позволяло решиться на столь отчаянный шаг и заставляло терпеть, – Чего пристал, какой дозатор!?

Этакой задиристости, вызова собственно и ожидал пылающий изнутри жарким пламенем муж, и, не замедлил предаться прямо в спальне, в интимном розоватом свете ночников пылкому накалу страстей....

Спустя достаточно короткий промежуток времени, благодаря то чуткости и пониманию партнера; предшествующей свежей прогулке; взявшей, неизменно, верх после опорожнения чувств, трезвости ума; а то и просто-напросто, проглоченной в антракте, между актами семейной психологической драмы, на кухне, четверти бокала пьянящего коньяка, что, иногда, имеет свойства одним махом отрезвлять вопящую в пьяном припадке действительность до должного уровня наплевательства.... Впрочем, всего лишь, спустя более или менее стандартный, устоявшийся в годах супружеской жизни, промежуток времени, очередным холодным содроганием запечатленный в памяти Анны Аркадьевны, муж остыл, в груди его зародилась тень удовлетворения и он, наконец, закрывшись в одиночестве в кабинете, все более и более хладно, поскрипывал половицами, замедляя ход из угла в угол.

Анна Аркадьевна вслушивалась в скрипы, какое-то время, опасаясь возвращения супруга, по опыту зная, что порой, он мог, с виду остыв и успокоившись, всего лишь предаться десятиминутной передышке, по прошествии которой, возвращался к ней, затаившейся в оставленном им положении и, с новым пристрастием, с новым трепетом в ее телесах, начинал все сначала. Так могло продолжаться по нескольку заходов подряд. Но, на этот раз супруг оставил в покое ее подрагивающее от пережитых эмоций тело и Анна Аркадьевна побитой, безвинно, собакой, свернувшись под одеялом в калач, осознав, что буря на сегодня стихла, пустила, наконец, слезу обиды, поскулила в подушку, припоминая минувший монолог.

– И что он, в последнее время, беснуется, чем разгневал его Андрюша? – недоумевала она, – Что в нем не так, как прежде? – не могла понять Анна Аркадьевна, словно по матерински, нарочно не замечая душещипательных мелочей, так или иначе, прямо или косвенно указывающих на очевидные мужу факты.

Судите сами: вон оно, то самое жидкое мыло с дозатором, так любимое Андрюшей, ужасающе низвергало из чрева в ладонь свои теплые струйки; вон слишком синий цвет новой куртки, застрявший в одном шаге от разительного небесно-голубого; трусы, уж больно короткие для мужественных, доходящих до колен, "семейников". Ну и, конечно же, все эти разговоры в пол тона, уединения в комнате с друзьями, что говорить: множество, великое множество всевозможных мелочей – все, прямо или косвенно указывало, кричало, вопило о гнусной истине. Впрочем, чего же здесь, собственно, такого, невероятно гнусного, спросила бы она, поразмыслив, у раскрывшего ей, доселе спящие очи. Как для любой матери, ее, конечно, больше интересовало счастье собственного чада, а не ублажение личных побуждений, амбиций и жизненных взглядов. Анна Аркадьевна вспомнила сына и улыбнулась не зря прожитым дням. Да, решила, пожалуй, ради счастья детей стоило терпеть седые невзгоды старости и, улыбаясь, забылась младенческим сном.

Андрей Андреевич же, тем временем, произвел, невероятной важности телефонный звонок: короткий, наисерьезнейший разговор резко и басисто, гулко промчался по кабинету; брякнул трубкой и нервно расхаживал из угла в угол, то и дело, подливая, "для ясности ума", в бокал много звездного коньячку. Десятки светлых решений, мерцая, склоняли дело в нужную сторону. На стене несколько раз, высунувшись из домика, проорала кукушка и под мерное туканье часов, проблема, постепенно, словно решалась сама собой, в процессе все более и более неторопливых, и все менее и менее твердых шагов, пока, не расплывшись перед ним в размазанных очертаниях, постепенно не начала растворяться в воздухе вместе с дымом вдруг закуренной, после долгих лет воздержания, сигары. И вот хозяин, развалившись на диване, окутанный нежным маревом, с сигаркой и стаканом в руках, добро уже улыбался кому-то, возможно, безвозвратно ушедшим счастливым дням юности, а спустя какое-то время, уснул.

***

Максим стоял на возвышенности и пристально глядел в развернувшуюся, пред ним, долину, где располагалось вражеское войско. Темная масса шевелилась в нескольких милях от холма, оседланного полководцем. Крепкие загорелые ноги его, обутые в сандалии, словно вросли в землю, красную тунику ветер трепал заодно с черными кудрями, вьющимися из-под лаврового венка. Мрачные думы одолевали Максима, когда на его плечо легла крепкая рука товарища.

– Хватит работать. – произнес твердый голос, – Утро вечера мудренее, пойдем в лагерь, ужин стынет.

Полководец взглянул в понимающие глаза соратника, кивнул, и они, придерживая друг друга под руки, тронулись в сторону лагеря, непринужденно беседуя на ходу на отвлеченные темы. Складывалось впечатление, будто бы, друг, знает все тайны старого вояки и, всегда и во всем поддерживает, помогает ему.

Пара вошла в шатер. Прислужники бросились накрывать стол на двух персон. Разнообразие полевой кухни поражало воображение. Между гор снеди, появились ароматные свечи, наполняющие помещение приятным благовоньем и бутылки с вином. Приятели, неспешно, поглощали ужин. Беседа имела расслабляющий, шутливый характер. У них оставалась всего одна лишь ночь, перед решающей битвой....

Разительно звонкий полуночный телефонный звонок потревожил сладкие сны Максима Максимовича. Он, резкий от недовольства, сорвал трубку и хрипло буркнул позывное "Алло". Не открывая глаз, с кислой миной, неохотно выслушал человека с другого конца провода, вставляя в монолог "ага" и "да" исключительно для вежливости, наконец распрощался, облегченно вздохнул, закутался в одеяло, готовый всецело отдаться в теплые, ласковые объятия сна, но, полежав некоторое время осознал, что, как бы не хотелось того, тот, увы, не вернется. С досадой отшвырнул одеяло, включил ночник, осветив скупую на житейский быт, сугубо холостяцкую обстановку спальни: хладную и унылую, явно обделенную прикосновениями теплых женских рук. Серые стены, исписанные обветшалыми строчками, кое-где отставших газет; одинокая панцирная кровать, в углу, смягченная ватной нежностью спального матраса; табуретка, у изголовья; заменяющая тумбочку несла суровую службу плаца стакану воды и будильнику; долговязый старый ночник, сгорбившись, нависал над ней. У противоположной холостяцкому ложу стены смирно прибывал чуть скривившийся от степенных годов шифоньер во главе и достойные его предметы мебели: стол, заваленный папками, журналами и прочей картонно-бумажной атрибутикой, среди которой, наверняка скрывалась газета с остатками вечерней трапезы; чуть продавленный стул, в столь поздний час интимно сменивший, прероднившийся, за годы верной службы, зад седока на набор его же белья. И крупный циферблат часов, чуть приметно для неискушенного слушателя мерно тикал над столом в тишине завершая убранство комнаты.

– Начало первого. – пробормотал Максим Максимович и громко выругался в адрес звонившего.

В такие досадные минуты он, наученный опытом, исключив взывающие ко сну разнообразные комбинации с нескончаемым переваливанием с боку на бок, давно выбирал для себя несколько странную стратегию: поиск сна в блужданиях по ночным улочкам. И в этот раз он не изменил привычке.

Поздние променады имели собой определенную прелесть. Нет, Максим Максимович не был ярым сторонником ночной тишины, свежего воздуха, шороха листьев, или же других, загадочных, уходящих в прошлое звуков, рождающихся в полутьме спальных районов среднестатистического города. В тишине, в отсутствии дневной суеты, вымершие дома манили его редким светом скрытой жизни, тайно пульсирующей в отдельных закутках городского мира, словно противясь системе, отказавшись мерно посапывать в такт с соседствующими спящими ячейками. Максим Максимович примечал и, аккуратно вел статистику нарушений ночного спокойствия, по возможности, заглядывал в светящиеся окна, опрометчиво не занавешенные хозяевами, и, подобно художнику, с волнением впечатлил в памяти, во многих трепетных тонкостях, чрезвычайно интересные картины бытия; дабы потом, в сухой и жалкой формальности, стенографировать в собственный отдел, в форме анонимных доносов факты несоответствия форм серой повседневности.

Его странное хобби, разминувшись со временем, кроме морального удовлетворения старого служаки, приносило людям, порой, лишь мелкие пакости, впрочем, иногда и пользу, изредка обнаруживая правонарушения и даже обличая настоящих преступников. А были, когда-то в далекой молодости, на заре его службы, славные времена преследований и азартных гонений. Пристальной слежки и облавы всякого рода личностей, не вписавшихся в установленные свыше нормы и правила – леденящий душу период, когда одно бездумно брошенное слово могло менять человеческие судьбы. В те далекие, юные годы, Максим Максимович, моложавым еще сотрудником "в штатском", великолепно играя роль, блуждал выискивая, темными ночками, вынюхивал, с живым пристрастием заглядывал в интимную жизнь людей, заводил знакомства с интересными мужчинами, входил в доверие, прекрасно проводил время и выуживал из собеседников, флиртуя приманками, всякого рода ересь, пророчащую непременное сожжение в кострах всесильного закона. А утром, бывало, после подобных вылазок, не выспавшийся, хмурый и даже как будто брутальный, прибывая в состоянии болезненной сонливости, занимался уже кабинетной деятельностью. Благо, его положение позволяло распоряжаться, капризничать, буйствовать и даже, при возможности, мстить: с остервенением, жестко и беспощадно штамповал дела и успешно продвигался по службе. И вот, уже ленно восседал в заслуженном мягком кресле, в отдельной комнате высокого учреждения, все такой же суровый в буднях, а за окнами стояла оттепель и страна не испытывала нужды в особо жестких и излишне безжалостных деятелях. Годы прошли, сменились времена и взгляды; мир, вроде как, немного поумнел, повзрослел, а стареющего пенсионера Максима Максимовича, преследовала уже тягостно и беспощадно самая, что ни наесть банальная бессонница и он, порою, не без ностальгии вспоминая молодость, все чаще и чаще, но, все более бесполезно и бездарно одиноко прогуливался по ночам.

Впрочем, гулять в поздний час, особенно в одиночестве, вдруг стало крайне не безопасно. Миновал цикл, нагрянули не спокойные времена. Как то случается в миру, в силу обстоятельств сменилась власть, причем, сменилась резко, кардинально и основательно, разрушив устоявшуюся прежнюю систему и внеся в общество бардак и смуту. После частичного крушения цивилизации жизнь спешила принять свое истинное обличие и вот, по темным улочкам районов, по закоулкам каменных джунглей, в пределах, конечно же, собственных территорий, рыскали, в поисках добычи, человекообразные хищники. Вырвавшись из штампованного стереотипа, мир проявлял природное разнообразия форм человеческих сущностей, в которых, на первых парах, главенствовал жестокий и агрессивный типаж. Но и Максим Максимович был не из пугливых, имел за плечами колоссальный опыт в общении с разного рода прослойками общества и не собирался отступать от принципов, из-за каких-то там "сезонных веяний природы". И, в эту, очередную ночь, как обычно ища чего-то, бесстрашно вышагивая во мраке, ноги привели его к небольшой вывеске, красовавшейся перед лестницей, уходящей в подвал, заставившей припомнить, совсем недавний телефонный разговор...

***

"Довольно занятное местечко. – подметил про себя Максим Максимович, пристраиваясь, в неимении свободных мест, за стол к пожилому мужчине, делящему трапезу с молодым человеком несколько странной, женственной наружности".

Максим Максимович, конечно же, извинился, представился, спросил позволения присесть, на что, мужчина, оторвавшись от позднего ужина, вежливо привстал, протянул руку приветствия и указал на свободный стул. Молодой человек, оторвавшись, от разговора с соседствующей компанией, лишь смерил его оценивающим, высокомерно презрительным взором и, отвернувшись, продолжил беседу. Итак, несколько старомодная, помятая фигура Максима Максимовича, в недавнем времени потревоженная ото сна, облаченная в неказистое одеяние одинокого ночного любителя свежего воздуха, страдающего бессонницей, явной доликой маразма и, несомненно, другими формами старческого бессилия, пристроилась, словно исключая будущие венчания в суевериях дам, обрюзгло, несколько в сторонке, за углом стола, и, изобразив неловкость, принялась наблюдать за происходящим.

Беглый осмотр показал следующее: трое, привлекательных с виду парней за соседним столом, примерно, 20 – 25 лет от роду, расположились, вальяжно, будучи определенно "под шафе", на диване. Заказ их довольно скуден: водка и фрукты. Итак, парень, занявший позицию в центре, наверняка, лидер группы. Внешность показалась Максиму Максимовичу, чрезвычайно знакома: интересный блондин, возможно (полумрак в купе с затемненными очками давали волю неформальной фантазии) с голубыми, скорее, небесной синевы глазами; широкоплечий, мускульного сложения. Он застыл каменным изваянием, развалившись в позиции античного полубога, раскинул руки на спинке дивана. Двое сотоварищей, менее вызывающей внешности, впрочем, ближний напомнил, в профиль, какого-то актера: коренастый, наверняка с крепкими бедрами, сокрытыми нависшей над ними, крышкой дешевого столика. В профиль, в полутьме, никак не удавалось разглядеть черты и вычислить схожесть. И, наконец, дальний: худощавый, чуть долговязый парень, впрочем, вполне широкоплечий, потенциально спортивного телосложения – всего лишь десять – пятнадцать восхитительных килограммов мышечной массы легко возвели бы его в ранг божества. Ну а пока, он контролирует бутыль с выпивкой, периодически подливая в опустошаемые стопки и, как положено, словно по команде, гогочет в поддержку любым, пусть, самым плоским шуткам товарищей.

Юный сосед Максима Максимовича по столу, обратив к нему спину, восседает полу боком к компании, участвуя в завязавшейся дискуссии: благо щадящая музыка позволяет вести ее на средних тонах голоса, изредка, переходящих в крик. Это молодой человек, того же возраста, яркой, несколько притягательной внешности, одет в обтягивающую кофту, с опоясывающим лисьем воротником на, по мальчишески, худощавых плечах. Максим Максимович, щуря под очками глаза, внимательно присмотрелся к его образу, вызвавшему в памяти поток смутных воспоминаний. Нечто далекое и туманное, захламленное грудой накопленного за долгую жизнь опыта, знаний, образов и т.д. и т.п. зашевелилось в глубине. Он попытался припомнить, но, бесполезно порывшись в памяти, отбросил затею и продолжил обзор. Мужчина визави наблюдателя, в степенных годах с профессорской бородкой. Ну очень похож на настоящего профессора. Тоже, заметить кстати, очень знакомое лицо.... Он ужинает. На его половине стола обильно устроились яства, которыми он великодушно делиться с соседом. Да, блюдо с нарезкой вежливо передал, в качестве угощения, соседствующей молодежи, наверняка, обнаружив скудность закусок на их столе. Приняв дары, парни стараются показать, что не очень то и нуждается в подношениях: принципиально довольствуясь жалкими остатками фруктов. Впрочем, время от времени, один из ребят, нехотя, берет в руку единственную, на троих, вилку, тянется к блюду, накалывает, не спеша, аппетитный кусочек и, на мгновение, раскрыв таящийся голод, быстро, с аппетитом заглатывает его. После, с той же неспешностью, кладет прибор на место.

– Не понимаю твоих наклонностей, Ленька, – горланит, заглотив лакомый кусок, худощавый, – вот баба, это да, она хороша! – протянул он в тоскливом выдохе, с нотками отчаяния, – Эх, вот это здорово! – добавил он взирая, наверное, сквозь потолок, но, в следующее мгновение ход мыслей отрезвил мечтателя, словно сместив в сознании потаенный рычажок, сменил нежное романтичное умиление на колючий и недоверчивый, с долею отвращения, опустившийся с небес взор, – А что хорошего в мужиках то?

– Ха, ну как же? – задумчиво тянет воротник, и в его мягких чертах отражаются недавние чувства худощавого, при мыслях о женщинах.

Опомнившись, он хитро прищурился, оценивая оппонента: " – А чего находят женщины в вас? И потом, по закону тщеславия, вы должны обожать, больше всего на свете, себя и лишь подобие себе, ну а потом уже, по возможности, если останутся чувства, что-нибудь еще. Поймите же наконец, господа, что ваше презрение основано не только на личной неприязни, на несоответствии мною и такими как я принятыми большинством общественными стереотипами, но и на страхе и непонимании. И потом, задумайтесь. Вот вы, к примеру, закоренелый гомофоб и гетеросексуалист, с отвращением взираете на пару счастливых мужчин, нежно взявших друг друга за руки? Твой уровень интеллекта так же кривил бы треугольную морду, взирая на "прекраснейший" акт разнополой любви бесполым гуманоидом... И вообще, в актах спаривания, для нейтрального сознания, вовсе нет ничего восхитительного. Это всего лишь ответ двух или более дикой страстью охваченных зомбированных тел, на всесильный призыв к взаимным действиям, изначально, "задуманный" мудрой природой только лишь для размножения, ну а далее раскрепощенный нуждой, сознанием, множеством возможностей, запутанный стечением обстоятельств и т.д. и т. п...."

Профессор, с аппетитом, пережевывающий котлету в стороне от дискуссии, поперхнулся.

– Хе-хе, Кхе-Кхе-кхе, – смеялся он, в промежутках кашля и куски ее, вываливаясь изо рта, путались в окладистой бородке, – хорошо, хорошо сказано, мой юный друг... Цивилизация старалась сотворить из этого зова некую сексуальную культуру, высокое таинство для двоих, пускай со всевозможными извращениями, но, лишь для мужчины и женщины! И, в этой культуре нет места всякой там гомося... – профессор вновь поперхнулся и виновато покосился на лисий воротник..

– Не стоит извинений, я никогда не стеснялся своей ориентации, дорогой друг! – успокоил, гордо задрав подбородок, высоким, чуть капризным голосом тот, – Да, меня всегда пленило мужское начало! Я просто воспринимаю мир, во многом, как женщина, а не как мужчина и это не мой личный каприз, возможно, это ошибка или просто усмешка природы... Или даже чудо, да, именно чудо природы, сударь! Я горжусь этим! А, большая часть общества отказываются понять нас, воспринять просто, как обычных людей, как ровню. Они считают презренными сношения, не соответствующие их закоренелым стандартам! На нас взирают излишне предвзято. Возможно, мир морально устарел – его пора изменить. Общество цепляется за устаревшие взгляды на жизнь, ютящиеся в умах устаревших поколений! – тут Леонид замолк, словно припомнив что-то, демонстративно развернулся и смерил вызывающим, несколько презрительным, с отражением ненависти взором, казалось бы, совершенно постороннее и безучастное, но, несомненно подходящее под олицетворения устаревших взглядов лицо Максима Максимовича.

– Ну, – оживился центральный красавец оппонентской группы, в споре о превосходстве мужских и женских прелестей, к слову сказать, сохранявший задумчивый нейтралитет, – Это ты нормально загнул, Леня, нормально так! – Он сменил вальяжную позу, занимаемую прежде, сбросил с ноги ногу, выпрямился за столом, – Ты хорошо это сказал. Нам тоже многое не нравится. В этом мире, так сказать. Вот мы, например, состоим в одной группе. В закрытой группе...

Максим Максимович внимательно, сквозь мрак, всмотрелся в лицо говорившего, все еще стараясь распознавая знакомые черты.

– Ну вот, наконец, мы нашли с вами нечто общее, ребята! – обрадовался Леонид, – Так сказать, точку соприкосновения. Нащупали друг к другу подход... Да, – продолжил он, видимо входя в азарт, – правящие миром старые пердуны источают непроходимый смрад на пути молодой новаторской идеи! Система знаний, опыта, сформировавшая самоуверенную, самозабвенную и конечно, далеко не самокритичную личности будет безжалостно и неотвратимо тушить, впредь, любые искры свежих идей, не соответствующие старой и доброй морали!

– Да, – Согласился красавец, – старые, так сказать, гнилые корни мешают взвиться новым, зеленым побегам!

– Да, – Кивнул Леонид, – голубым побегам!

– Голубым!? – переспросил коренастый, вопросительно взирая на лидера.

– Зеленым! – Поправил тот, – Да, зеленым росткам!

– Ой, да ладно вам! – Леонид поднял стопку, – Голубым, зеленым – какая разница то? Хоть розовым! Давайте выпьем!

Собеседники разлили по стопкам и опрокинули, судя по скривленным гримасам, омерзительное содержимое бутылки.

– Так, что это за интересное сообщество? Что за группа? – продолжил, не закусив, с лицом все еще впечатленным гадостью выпитого пойла, лисий воротник.

– Эээ, – замялся красавец, оглядываясь на единомышленников, – ну, скажем, это, типа, мало известное, закрытое сообщество...В узких, так сказать, кругах...

– Ну, скажем, для начала не плохо! И что же Вас всех объединяет? – интересовался, не скрывая радости предвкушения новой дружбы, Леонид, – Что отличает Вас ото всех, что Вас связывает, чем занимаетесь Вы совместно, в конце-то концов! – кричал он уже с восхищением.

– Да не, ничего такого, мы просто, типа, люди не довольные существующим положением вещей. Мы, вроде как, думаем создать правильное общество, что ли.... Ну, там, избавиться, за одно, от всего... Но, тоже не то... В общем, сначала разрушить, потом построить...Как то так, вроде...

– Так, и чего вы собираетесь строить то?

– Ну, эээ, – все мялся красавец, – правильное, так сказать, общество. Да не важно! Я так точно не помню. О, муравейник, типа....

– О, – с готовностью отозвался Леонид, – общество, значит, где каждый занят своим делом, все довольны и все счастливы?

– Ну, – вопрос заставил собеседника почесать затылок, – типа того.

– Так, а простите, геям, геям, простите, геям то какое место уготовано в вашем великолепном улье? – радостно кричал Леня.

– Геям? – усмехнулся собеседник, вновь принимая на диване вальяжную позицию, – Геям то, простите, как раз таки в нашем улье, места, увы, не найдется...

– Ага, вроде муравейника, значит? – сменил прежний жар восклицаний на хитрую усмешку Леонид, – А, типа, безмозглые люди-скоты с трутнями во главе? Не ново, скажем так, не ново. Хотите, конечно же, сначала, подобрать под себя все человечество, а после соперничать с муравьями и пчелами за первенство на планете? Ха, ну как же? – глаза его сверкнули хитрой идеей, – Представьте себе, что в вашем идеальном муравейнике все рабочие, воины и т.д., все, как один, геи! Все один за другого, словно триста спартанцев! И нет никаких проблем – все вечно довольны, выполняя, плечом к плечу свой тяжкий труд, все неизменно счастливы! Подумайте, подумайте, эээ, Василис, над моим предложением! – уже с улыбкой радости восклицал лисий воротник.

– Нет уж! – скривил гримасу в ответ Василис, – Уж как-нибудь обойдемся, наверное. Уж больно опасное соседство. Придется постоянно быть начеку! В ходе сражения еще и беречь свою жопу! Хе-хе-хе! – поддержала группа юморок лидера.

– А я, – продолжал Леонид, не обращая внимания на смешки, – пока вы будете долго соображать, успею привести аргументы, в нашу пользу! Я докажу вам, что будущее за нами! Вас, к примеру, до сих пор, невзирая на зародившееся аналитическое мышление, матушка природа вынуждает бездумно плодиться и размножаться и презирать все тому не свойственное, но, она же, коварная, вынуждена будет, в случае перенаселения, включать, ужасающие фантазию, механизмы стабилизации вашей же численности, если вы раньше сами, со временем, не додумаетесь до этого! Теперь повнимательнее, прошу Вас, повнимательнее приглядитесь к нашим взаимоотношениям! Мы, пардон, словно самые прагматичные существа, словно люди будущего, в силу моральных своих особенностей, не размножаемся, точнее, размножаемся, но, так сказать, помимо своей воли, с вашего же пособничества.... Мы всего лишь вдумчиво, имеем друг друга в задницы! И мы, если прикинуть, делаем это во благо всего человечества!

– Я бы с тобой поспорил, да чет не очень хочется. – заметил коренастый, изображая брезгливую мину и друзья поддержали его смехом, – Язык не поворачивался перечить столь высокой идее. Хе-хе-хе.

Леонид, тем временем, видимо задетый ухмылками, завелся не на шутку, побагровел и уже вопил во всеуслышание, привлекая внимание соседей: "– Да, в цвете вопиющей угрозы планетарного перенаселения мы, мы – благородные геи, делаем для мира гигантскую услугу, пока человечество, каждый день рискует размножиться, переполняя покачнувшийся мир продуктами своей презренной любви! Мы же, всего лишь вдумчиво, имея друг друга в задницы оберегаем Вас от войн, катаклизм, голода, вызванных глобальным перенаселением, а, пардон, что делаете вы??? – он, в истеричном припадке схватил бутылку, налил себе, разом выпил, занюхал рукавом и, то ли от пережитых эмоций, от обиды, непонимания от гордости, или от горечи выпитого по щекам его побежали слезинки.

– Спасибо, спасибо за интригующее повествование, за очень интересную компанию. – вмешался, наконец, профессор, окончив трапезу и вытирая бородку, – Наелся вдоволь, напился, наслушался. Пришло время ретироваться, так сказать, поспешить в объятия морфея... А от себя хочу добавить, на прощание: не нужно ссориться, ребята! Не стоит скалить зубы, наблюдая друг в друге только лишь чужаков. Ведь, если приглядеться, вас многое связывает с той самой вражеской позиции пресловутой морали. Конечно, не возможно объяснить в двух словах, половую ориентацию, как расшифровать в нас личность, слагающуюся из многих тонкостей психологии, сплетающихся, меж собой, в жарких, страстных, порой, однополых объятиях и формирующих, в общем, невероятно схожих, но, в частных тонкостях, чрезвычайно многогранных людей. Где, та тонкая черта, в психологии человека, через которую он, переступив, вдруг, возбудится от мускульных прелестей, а вовсе не от женственных, как еще минуту назад? Не знаю, не знаю, впрочем, эта порочная тайна известна, наверняка, многим, с виду, целомудренным личностям. А порядочные, разумные граждане, навек отрекшись от порочных взглядов, вынуждены, порою яростно и беспорядочно, совокупляться с особями лишь противоположного пола!

– Теперь представьте себе, господа, мужчину, наделенного от природы мировоззрением самки: женщину, несправедливо закованную в оболочку самца, по типу мышления, очень схожую с вами, так сказать, нормальными, если можно так выразиться для красоты и доходчивости словца, людьми, которым интересны, в сексуальном плане, сугубо противоположности полового характера, с той лишь разницей, что они мыслят не соответственно своей поверхностной оболочке. Они даже не являются представителями природной бисексуальности, которую вы обязаны призирать, строя из себя праведников. Они выбирают лишь гетеро, с позиции своего мышления и восприятия. И вы, будучи отъявленными его представителями обязаны отдавать им дань понимания и почета. То же, естественно, случается и среди женщин, наделенных задатками мужчин, но, вы не заостряете внимания вглубь, готовые совокупляться с любой более или менее подходящей оболочкой. Пусть они свободно живут любой формой половой жизни, ведь вы, как сильные мира сего, не считаете разнообразие ее, в сугубо женском сообществе ничем противоестественным и угрожающим, а, скорее, даже, чрезвычайно интересным и, с удовольствием принимаете и поддерживаете своим теплым участием, по крайней мере, пока не будете жестоко биты одной из мужественных их представительниц....

– Впрочем, я глубоко сомневаюсь в том, что многие из вас являются на столько яростными, в душе, приверженцами гетеро сексуальности, насколько мощно и гулко, клянутся в том и стучат себя в грудь, ведь, сделав, мысленно, шаг назад, в наше не столь далекое прошлое, замечу, что с позиции биологии, стадным видам гоминидов присуща именно бисексуальная форма поведения. Там, сохранить "честь и достоинство" в силах лишь доминантный самец, перешагнувший, впрочем, непременно юношеский период "позора". Но, не всем самцами суждено стать доминантными, многим, склонным к тихой, размеренной жизни, проще всего, пользоваться плодами приближенных, подстраиваясь под покровителя. И кто сказал, что жажда этакого покровительства не может быть паталогической, всепоглощающим стремлением обрести покой? Ну, по крайней мере у высших приматов.

– Итак, стадным гоминидам присуща более или менее беспорядочная половая жизнь, а высшему их виду, верхушке эволюционного творчества, венцу природы, человеку разумному, на ранних этапах, особенно. Раскройте темный занавес нашей истории, и вы поймете, что жизнь устроена именно так. Издревле народы, с удовольствием и без зазрения совести пользовались, в той или иной степени, прелестями однополой любви, чередуя ее с типичным гетеро сексуальными взаимодействиями. И в том нет ничего удивительного, ведь сексуальность, нацеленная природой, во имя размножения, на особей противоположного пола, на деле же, естественно, может бить и по однополым партнерам, по животным, по овощам и фруктам, по собственным конечностям: во всевозможные, более или менее подходящие мишени , что и успешно делает. Стандартная половая ориентация, в отсутствии легкодоступных партнеров, категоричных запретов и должной морали, в извечных поисках самореализации, в поисках выхода переполняющих любвеобильных эмоций, не увлечется, чрезмерно однополым партнером, но, периодически, будет их, непременно, практиковать. Это наша животная природа – в яростных приступах инстинктов, совокупляться, пусть хоть с кем-то или, даже, хоть с чем-то. Но мы, люди, веками давили в себе много сексуальную сущность человекообразной обезьяны. Культура, религия тысячелетиями работали над гоминидом – выскочкой, стараясь произвести его в ранг человека разумного, придать ему образ высшего создания. Человеческий облик: ограничивая природу в рамки, совокупляться лишь с женщиной, или даже только с женой. Ведь заметьте, если убрать подобающую мораль, то завтра, возможно, новые поколение, подобно братьям приматам, примется, от желания то или из интереса, или просто "по-товарищески", простите за пикантность, без зазрений совести, не тайком и скрытно, после, осознав, стыдясь содеянного, а откровенно пробовать друг друга сзади! – профессор застенчиво закашлялся, – Вкратце как то так... Но, извините, такси ждет, мне пора... Да, и теперь, когда люди, поумнев, способны мыслить самостоятельно, выходя за рамки канонов и правил, и оставаясь в необходимых кругах нравственности, становится возможным, вместо бурной обезьяньей жизнедеятельности во имя беспорядочных удовольствий, выбирать для себя ориентацию и жить, как полагается, в культурной, пусть, однополой ячейке общества!