Текст книги "Презумпция виновности"

Автор книги: Вячеслав Денисов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Таня, – чувствуя, что пауза затягивается, сказал он, – ты не будешь против, если я поживу у тебя несколько дней? – Хотел сказать недель, но не решился придать своей неуязвимости столь решительный вид.

Будет ли она против?! Жаль только, что для этого кому-то пришлось умереть.

Особых иллюзий относительно недогадливости местных сыщиков Сашка не питал. Убийство на Волховской уже второе, и ментам ничего не стоит две истории, где участвуют таксисты единственного в городе парка, увязать в одну. Стрельба не только не ослабит к нему внимания ни с одной из сторон, но и, наоборот, усилит. Искать будут так, словно от этого зависит будущее города.

Вот узнать бы только, что это за стрелки ворошиловские на «мерине». Явно не местные, потому как в противном случае это должен был быть либо мэр Коноплянников, который сам себя боится, либо местный коммерсант Чертилов, либо зять председателя районного суда.

Конечно, это последствия того, что он посетил квартиру на Столетова. Но вот вопрос – откуда этим стрелкам известно, что посетил он, а не, скажем, дядя Гена Шельмин, который тоже ездит на такси?

Додумав последнюю мысль, Сашка почувствовал, как у него похолодело лицо. Помимо уже мертвого Кащея об этом адресе знает еще один человек, и этот человек – Шельмин!

Сашка, чтобы мысль выглядела навязчивей и откровенней, спросил себя: откуда стрелкам известно, что клиента до Столетова вез он, а не другой таксист того же парка?

Фискальный чек из кассовой машины такси.

Вот причина всех Сашкиных бед. Вычислить, на какой машине установлена касса, номер которой запечатлен на чеке, никакого труда не составляет. Главное, чтобы этот чек был! И если сейчас его по городу не менты гоняют, а братва, тогда получается, что первыми у мертвеца оказались они, а не следствие. Они и чек нашли, и в парке разведку провели, и в налоговой побывали, проконсультировались.

Но в тот момент, когда братва загоняет его в городские тупики, плохо ориентируясь на местности, в квартире его дежурят менты. Даже смешно как-то об этом говорить, но такое впечатление, что они действуют заодно. И номер на «Волге» не холмский, явно столичный. Словом, лучшим представителям преступного мира (лучшим – в смысле самым отмороженным) и правоохранительным органам (достаточно серьезным, чтобы разъезжать на «Волгах» с федеральными номерами) не терпится познакомиться со скромным таксистом Сашей Пикулиным.

И тем и другим, по-видимому, позарез нужен кирпич, который таскал с собой пьяненький богатенький клиент.

Хотя не кирпич, конечно… Глупость это все. Если думать головой, а не задницей, то нетрудно уяснить для себя простую картину произошедшего. Чуть-чуть фантазии, реализма и знания русской натуры, не умеющей пить, но пьющей, как последний раз в жизни. Выглядит история, скорее всего, так.

Ехал из Москвы (Питера, Екатеринбурга, Воронежа, Новосибирска) дядя с конкретным поручением и конкретным содержимым в кейсе. По пути дядя расслабился, хлебнул лишнего, и его понесло. Таких вокзальная братва просчитывает быстро. Сидел Санька с одним таким артистом, Зиной. Звали Зиновием, а проще – Зина. И не нужно тратить время на поиск погоняла. Зина вырос среди цыган и много про них же рассказывал. Как Маугли вынес из джунглей звериные повадки, так и Зина, отбившись от табора, многому научился у тех, кто его воспитал и обогрел. Взяли Зину, конечно, на вокзале, и зэки вначале не верили, что взяли за мошенничество в таком виде, которое вменялось новому зэку. В приговоре часто упоминалось о каком-то «нейролингвистическом программировании», и зэки вначале думали, что Зина спалился на компьютерных делах. Знали таких, которые садятся за компьютер.

Однако оказалось, что Зина – обыкновенный кидала, способный разводить лохов, вводя их в транс. Поскольку ему не верили, Зина тут же продемонстрировал свои способности на отряднике.

«Я тебе вот что скажу, гражданин начальник, – говорил ему Зина, чувствуя на спине взгляды наблюдающих за сценой зэков, – завтра и послезавтра никому не ОТДАВАЙ ничего из дома. Поверь МНЕ, я знаю, что говорю. ВСЕ, кто придет завтра в твой дом, желают тебе неприятностей, а потому спрячь подальше все, чем дорожишь: деньги, СИГАРЕТЫ, аппаратуру».

Говорил, и на каждом слове, которое произносил с наибольшим акцентом, прикасался к руке отрядника. И тут случилось чудо, при виде которого зэки долго не могли прийти в себя. Отрядник вынул из кармана пачку сигарет и отдал Зине. После этого буркнул, мол, не опаздывай на построение, и вышел вон.

– Что ж ты, Зина, в душу тебя, на деньги его не развел?! – воскликнул один из «центровых». – На кой нам его «Мальборо»? Он же только что зарплату в кассе получил!..

В общем, с этого дня и всю неделю, до приезда какого-то психолога из Центра судебной психиатрии имени Сербского, Зининому бараку катила такая масть, какая не катила на свободе. «Хозяин» за семь дней чуть не поседел: каждый день в бараке ящики водки, бабы (бабы!!!) и все остальное, что изолированному от общества заключенному противопоказано категорически.

Вот так, наверное, и этого дядю развели. Усадили, обогрели, содержимое вынули, кирпичик положили. Это Сашка зубилом замки ломал, а при вокзалах такие спецы «работают», что на ходу на чемоданах код набирают. Попили за счет заказчика и отвалили. А дядя поехал на Столетова дела доделывать. Вот и доделал. Приехал к людям и без содержимого, и без содержащего. За что тут же получил расчет.

От братвы. Не от милиции же.

А он, Сашка, как дурак, с кирпичом ходил.

– О чем думаешь, родной? – Глаза Таньки полны любви.

– О жизни. Жить хочу.

– Ты здесь в безопасности.

– Ага.

– Ты мне не веришь… – Глаза застилают слезы. – Саша… Я чувствую, что ты мне не все рассказал… – Это не женское любопытство, нет, просто ей нужно знать, что ждать в будущем. – Что ты натворил?

Рассказать? Мотнув головой, словно стряхивая навязчивую глупую идею, он решительно отказывается от этой мысли. Работает жизненное правило, которому он не изменял никогда с тех пор, как вышел. Что она сейчас знает? То, что он бежит от милиции, бежит от бандитов. Что еще? На глазах его убили коллегу из таксопарка. И жизнь его висит на волоске – вот все, что знает она. А остальное можно придумать, и он тут же выкладывает ей историю о трагических ошибках и недоразумениях, преследующих его всю жизнь.

– Ты ждешь кого-то? – вскидывается он из кресла. Этот звонок в дверь был такой внезапный, что глупый вопрос вылетел сам собой. Кого может ждать очкастая девочка, читающая по ночам Мопассана и Байрона?

– Саша… – Танька мечется из угла в угол, прижимая к груди руки, и взгляд ее беспомощен, как у котенка, оказавшегося в ведре. – Саша, это за тобой?!

Выключив в комнате свет, Санька бросился к окну и чуть отодвинул в сторону штору. С тыльной стороны дома, если не считать двоих пацанов, курящих у хоккейной коробки, не было никого.

В дверь уже не звонили. Дверь ломали. И хруст, слышимый в комнате, свидетельствовал о том, что держаться ей на петлях не более минуты.

– Никому не говори обо мне, – в лихорадке яростно шептал Сашка, раздвигая шторы и открывая балконную дверь. – Впрочем, зачем это нужно… Говори, что хочешь!

– Саша, быть может, это милиция и все обойдется?!

– Конечно, обойдется! – В квартиру ворвался пахнущий дымом морозный воздух, ковыль в вазе взметнулся и развернулся к коридору, занавеска надулась, как ветрило. – Годами пятнадцатью с конфискацией…

Она решительно подбежала к нему и вцепилась в рукав. Похожая на сошедшую с ума маленькую тигрицу, она тащила его от балкона, уже ни о чем не умоляя.

– Третий этаж – пустяк! – кричал Сашка. – Да отпусти же ты меня, черт возьми!

Дверь в последний раз хрястнула, и он, уже стоя между небом и землей, услышал, как она загремела по скрипучему полу Танькиной прихожей.

Уже там, внизу, он вдруг подумал о том, что оставляет девушку, которая сама же позвонила и пожелала его видеть, в руках тех, кто хотел его смерти. Что будет с нею? Но он подумал об этом тогда, когда, выбравшись из сугроба, в котором утонул почти по грудь, побежал по улице…

Глава восьмая

Площадка выглядела весьма странно. Слева – дверь, и на ней номер – «7». Справа – тоже дверь, и на ней цифра «9». А вот меж них, где по логике вещей должна была находиться дверь и на ней цифра «8», ничего не было, кроме пустого проема. Так вход в квартиру обычно выглядит, когда хозяева приступили к демонтажу старой и установке новой двери. Но хозяева, чтобы не повредить косяк, никогда не станут удалять дверь так, как сделали хозяева этой квартиры, – створка, запылившаяся от припорошившей ее известки, лежала в коридоре на полу с вывернутыми замками. А по самой квартире гулял сквозняк.

Кряжин выдернул из кобуры пистолет, но раньше его успел Сидельников. Чуть оттеснив советника плечом, он, держа «макаров» на вытянутых перед собой руках, шагнул в помещение и быстро осмотрел все закутки. Действовал по привычке быстро, автоматически, так что руки его, утяжеленные килограммом железа, поворачивались быстрее, чем за ними поспевал взгляд.

Кухня… санузел… ниша… и наконец комната.

На диване, поджав под себя ноги и с головой завернувшись в покрывало, сидела хрупкая женщина. Глаза ее были безумны, в них застыл ужас, и появление Кряжина и Сидельникова не произвело на нее никакого впечатления.

Она посмотрела на них, потом на балконную дверь и снова уставилась в стену.

– Принеси воды из кухни, – сказал советник. Он вышел на балкон, посмотрел вниз, по сторонам, вернулся и плотно притворил створки, одна из которых была разбита и кусок стекла вертикально торчал, как турецкий ятаган, взывающий к последней схватке. Тепло, конечно, не стало, зато исчез сквозняк. – Вы работаете библиотекарем в библиотеке имени Пушкина?

Он подошел, забрал стакан у появившегося муровца и протянул женщине.

На то, чтобы привести ее в чувство, понадобилось пять минут и два стакана воды. Она не столько пила, сколько выливала. За это время в квартиру успел войти Желябин, и теперь он ходил по комнатам и все больше молчал. Видимо, наговорился на улице.

Познакомились.

– Кто сейчас здесь был?

Она дернула плечами, словно до нее дотронулись электрическим проводом, и едва слышно прошептала:

– Я их не знаю.

– То есть в аудиторию читального зала вашей библиотеки они не входят, да? Но, быть может, вы все-таки скажете, что им от вас было нужно… – Состояние, в каком находилась женщина, Кряжин лицезрел не раз. Давить нельзя. Нужно искать катализатор для ускорения процесса соображения у потерпевшего, как гарантии возвращения в этот мир. – Они выбили дверь и наверняка вам что-то сказали, когда вошли, верно?

Она молчала. Смотрела в стену и трясла в руке стакан.

– Они сказали – «Вы не выручите нас солью»?

Танька посмотрела на Кряжина взглядом, полным недоумения.

– Или это почтальон принес вам заказное письмо?

– Нет, это не почтальон! – Советник нащупал нерв, заставивший ее повернуть голову.

Теперь нужно выяснять – а кто, если не почтальон? Быть может, это злые люди? Кряжин, например, знает очень многих плохих людей, которые ходят по домам и выбивают двери. Быть может, это те самые?

– Их было двое, – сказала она, вытянула руку влево и отпустила стакан. Он упал на пол и разбился. Тот столик, на который он должен был встать, лежал в другом углу с отбитой ножкой. Наверное, кто-то в запале наступил на него, шагая к балкону, а хозяйка этого не заметила. Отпила воды и поставила стакан туда, где, по ее разумению, находилась твердь.

– Один в кожаной куртке, вязаной шапочке, в черных кожаных перчатках? – уточнил советник. – Кажется, у него большой пистолет.

– Да, – просвистела пустыми легкими Танька. – Пистолет был большой…

– А чего они от вас хотели, Татьяна? Что они вам заявили? Давай деньги и золото? Или – где Пикулин?

Она повернула голову так резко, что Желябин услышал, как хрустнули ее позвонки.

– Что вам всем от него нужно?!

– Он был здесь, верно?

– Его здесь не было! – вскричала она. – Эти двое вломились, один стал требовать драгоценности, а второй сказал: «Посмотри на нее и на стены. Какие здесь могут быть драгоценности?» Пригрозили мне, что убьют, и вышли… Здесь не было Саши!..

Близилась истерика, подтверждающая факт того, что Саша был здесь, и Кряжин, который теперь уже никуда не торопился, переключился на Желябина, рвущегося что-то сообщить руководителю следственной бригады.

– «Мерседес» темно-синий, это правда. Молдинги есть, антенна никелированная, – забормотал, словно диктовал текст машинистке, майор. – Насчет решетки радиатора и щеток на фарах ничего сказать не могу, потому что машина уже уезжала. Однако она без номеров – раз, и у нее никелированная насадка на выхлопной трубе – два.

Лишняя примета. Никелированная насадка. Только что толку от особых примет, если они в этом заколдованном городе не работают? Иномарка вот уже скоро четверть часа как отъехала от дома, в это же время прозвучала команда на «Перехват», однако в этом пятидесятитысячном городе никто из сотрудников милиции ее просто не видит. Или не хочет видеть…

– …Черт их побери!.. – взорвался советник, доселе сохранявший спокойствие. – Желябин, в Москве, в девятимиллионном городе, не считая вьетнамцев, гастарбайтеров из Украины и армии представителей Закавказья, машину находят в течение получаса!.. Ее угоняют в Сокольниках, а через тридцать минут ее вместе с водителем берут на другом конце города в Тропарево! Почему в этом поселке «трехсотый» «мерин» гоняет по улицам, а ГИБДД этого не видит?

– Может, действительно не видит? – предположил, усаживаясь в кресло, Сидельников.

Женщина продолжала молчать, и это упрямство советника стало беспокоить. Странно, но беспокойство было не похоже на то, какое он испытывал всякий раз, когда сталкивался с глупым людским желанием отрицать очевидное.

– Я расскажу, как было дело, – заявил он, откидывая с дивана покрывало ровно настолько, чтобы сесть. – К вам пришел Пикулин и находился у вас ровно столько времени, сколько понадобилось его преследователям, дабы понять, что он у вас. Потом они приехали и стали ломать дверь. И выломали ее, но было уже поздно, потому что Пикулин спрыгнул с балкона и убежал. – Согнувшись пополам, Кряжин упер ладони в колени и в упор стал рассматривать лицо женщины. – Вас же они не тронули. Вы им не нужны. И сейчас, когда я прошу вас начать говорить, вы с ослиной несговорчивостью пытаетесь продемонстрировать мне свой шок и, как следствие, невозможность говорить правду. Тогда мы поступим так, как должны были поступить с самого начала.

Выпрямившись, Кряжин показал пальцем на Таньку:

– Доставить в ГУВД. Вызвать врача. Разговаривать, видимо, придется там. Коль скоро это ее устраивает…

Она не верила, что такое возможно. А как же квартира? Вещи как?

Пройдясь вдоль стеллажа, советник провел пальцем по корешкам книг. Они стояли здесь тесным строем в количестве целого батальона, и было очевидно, что хозяйка расставляла их здесь не для интерьера, а с любовью.

Кафка… Есенина шесть томов… Жорж Санд… Дюма.

Маяковский полкой ниже (скорее, для противопоставления Есенину, нежели для чтения ради удовольствия), Лондон… Верн.

Карнеги (неудивительно, если посмотреть на мнительную, вероятно, необщительную хозяйку), Брэгг (ей-то зачем заботиться о фигуре, там и так явный недобор!). «Как стать богатым» какого-то Валлейтайна.

Разносторонний человек, нечего сказать.

«Ну, и как им стать?» – Кряжина всегда занимал этот вопрос, и он всякий раз находил на него ответ, листая многотомные уголовные дела. Благодаря этим томам советник знал тысячу способов стать богатым, но ни один из них не гарантировал владения богатством до наступления естественной смерти. Видимо, некий Валлейтайн знал тысяча первый, который гарантировал.

«Можно стать состоятельным человеком, – писал автор, и его труд чуть подрагивал в любознательных руках следователя, – быстро, не обходя закона и не оставляя после себя горы долговых расписок, векселей, судебных исков…»

– Она одевается?

– Да, – отвечал ему за спиной Сидельников, и Желябин отмечал, что муровец становится невыносимо болтливым.

«Познайте интересы людей, окружающих вас, и используйте их в своих интересах. Каждого вокруг вас занимают мысли о деньгах, только о деньгах и ни о чем другом, кроме денег. Для того чтобы заставить людей не аккумулировать у себя деньги, а безропотно избавляться от них в вашу пользу, существует много способов…»

Так-с. Все ясно. Это не одна тысяча первый способ. Это общий принцип, на котором построена тысяча старых. Начинает попахивать «особенной частью» Уголовного кодекса, особенно тем ее разделом, где говорится об имущественных преступлениях. Мошенничество, мошенничество и ничего, кроме мошенничества, – вот то, что занимает мысли Валлейтайна и, очевидно, этой женщины. Последнее вероятно, а не факт, ибо фразы подчеркнуты карандашом, и не известно, с какой целью. Не исключено, чтобы лишний раз убедиться в том, что нет ничего выше чувств и ниже денег.

– Вы готовы? – Поставив книгу на место, Кряжин развернулся и заложил руки за спину.

Перед ним, одетая в верхнюю одежду, стояла женщина. Коротенькая шубка из нутрии (в Сокольниках на распродаже такие не дороже пяти тысяч), стройные ноги, обтянутые зимними колготами, пестрый шарфик поверх шубки, и…

И спортивная шапочка с надписью «Nike», из-под которой кокетливо были выпущены два спиралевидных завитка каштановых волос.

Кряжин, наклонив голову набок, замер и еще раз окинул женщину с ног до головы.

– Подожди, подожди… – остановил он рукой потянувшегося было к выходу Желябина и вдруг направился к прихожую.

Растерянность в глазах его светилась недолго. Он вернулся уже в своем привычном виде, с желтыми огоньками вокруг зрачков.

– На улице холодно, Татьяна, – предупредил он, протягивая ей норковый берет и мягко завладевая шапочкой «Nike», – вы замерзнете.

К величайшему изумлению Желябина, он подкинул шапочку на руке и мягким движением прижал к своей щеке. «Уж не спятил ли наш следователь?» – пронеслось в голове майора.

– Я так и знал, – сказал Кряжин, бросая явно не соответствующий гардеробу хозяйки предмет на диван. – В ней вы похожи на девицу не очень тяжелого поведения с вокзала, Татьяна. Это ведь не ваша шапочка. Эта шапочка мужская, с головы, чей размер на несколько больше вашей. А оставшиеся на вязке капельки влаги говорят мне о том, что она недавно побывала на улице. – Улыбнувшись, он снова развернулся к Желябину: – И я даже знаю, кому она принадлежит. Вы помните молодого человека, совершающего пробежку по вечернему Холмску, Желябин?

Таня молчала, с хрустом в пальцах прижимая к себе берет цвета ее лазоревых глаз.

– Вам так хотелось остановить машину и тотчас начать поиски грабителей, майор, что взор ваш, обращенный ко мне, таил настоящую ненависть. Еще бы – «важняк» брезгует уличными грабежами. А между тем, остановившись, вы получили бы ответ, что отсутствие головного убора – это не ваше дело.

Он вновь повернулся к Тане.

– Где Пикулин, мадам? – грозно проговорил советник, зависая над разоблаченной женщиной. – Где тот, у которого не было времени даже схватить с кресла шапочку?

Рухнув в кресло, Танька зарыдала, и сквозь всхлипы ее, перемежаясь с подвываниями, стали вырываться бессвязные фразы.

– Они пришли… Саша несчастен, он ни в чем не виновен… Они стали ломать дверь, Саша спрыгнул!.. Он ничего мне не объяснил, просто… попросил пожить несколько дней… Как я могла отказать?! Они стреляли в меня-а!!

– Стреляли? – удивился Кряжин, не понимая, как при этом он может разговаривать с ней, абсолютно живой и плачущей.

– Они стреляли, чтобы напугать!! Вы видите эту дырку в диване?! Вы видите ее?! Один сказал мне, что, если я не буду держать рот на замке, со мной будет то же самое!!

Сидельников приблизился к спинке дивана и сунул палец в отверстие. До его пальца сюда вошел снаряд никак не меньше девяти миллиметров. В противном случае палец бы не вошел.

Отодвинув диван, он увидел пригоршню известки, лежащую на полу под лепешкой, чернеющей на белом фоне. Она была похожа на не пораженную биатлонистом мишень. В центре ее между тем зияло отверстие, указывающее на то, где следовало искать пулю.

Ситуация менялась. Везти женщину в ГУВД теперь было не нужно. Во-первых, она лгала по вполне обоснованным причинам, во-вторых, сейчас она в состоянии говорить и расскажет гораздо больше, чем от нее потребуют.

– …они выломали дверь, когда Саша уже прыгал с балкона. Их было двое, оба вооружены, и тот, что был с пистолетом, похожим на ваш, – она кивнула на подмышку Кряжина, куда тот упрятал свой «макаров», – стал обыскивать комнаты. Второй, с большим пистолетом, бросился ко мне, схватил вот так, – она, скрестив на горле ладони, показала как, – и закричал. Он требовал, чтобы я сказала, где Саша. Когда им стало ясно, что он ушел и им его не догнать, тот, что был с большим пистолетом, направил его мимо меня и выстрелил… Боже мой… Я думала, что умерла… Вы пришли, я вас видела, но думала, что это уже там, далеко…

Пока Кряжин задавал вопросы и строчил что-то в своей записной книжке, Сидельников сидел в кресле и, не вынимая руки из кармана, с отсутствующим видом разглядывал дешевенькие репродукции на обоях.

– …Саша ничего мне не объяснил. Мы созвонились, он сказал, что в двенадцать будет. – Всхлипнув, она утерла нос рукавом свитера и пошарила глазами по полу. Догадавшись, Желябин поднялся и направился в кухню за целым стаканом и водой. – У меня он пробыл не больше пятнадцати минут. Говорит, что на Волховской хотели убить его, а убили его друга, Кащеева… Он не понимает, что происходит… – И она посмотрела на Кряжина, оборвав фразу на полуслове.

– Иван Дмитриевич, – понял советник.

– Он не понимает, что с ним происходит, Иван Дмитриевич… Молчит, отмахивается и лишь твердит, что все сговорились. В милицию идти не хочет, говорит, что не с чем туда идти. Я умоляю вас, Иван Дмитриевич… моя жизнь… она не очень удалась… мне тридцать четыре и никаких надежд… Он единственное, что есть в моей жизни. Скажите мне, за что ищете его вы и за что его хотят убить… – Не сдержавшись, она скривила лицо и последнее слово произнесла тихо и с горечью: – Бандиты…

– Позвоните соседям, пусть помогут вам с дверью, – подумав, сказал советник. – Если считаете нужным, заявите в милицию. И еще одна просьба… – Подойдя к обезноженному столику, он перевернул его и поставил на три целые ножки. – Это моя визитка с номером мобильного телефона. Если позвонит Пикулин или вы увидите, что происходит нечто, что с ним связано, – Кряжин многозначительно указал на окончательно разорванное в диване пулевое отверстие, – позвоните.

В дверях он остановился.

– А в котором часу Пикулин позвонил вам, предупредив о времени прибытия?

– Около пяти. – Она подумала и добавила: – Да, я уже закончила с курицей. Поставила ее в четыре двадцать, в пять вынула, а через несколько минут раздался звонок. Думаю, минут пять шестого.

Спускаясь по лестнице, Кряжин надевать шапку не торопился, ерошил подернутые редкой сединой волосы.

– В пять часов… В семнадцать часов пять минут, до того, как позвонить Сопьяну, Пикулин позвонил Татьяне Дерябиной и сказал, что придет в двенадцать. Сам пришел в одиннадцать с небольшим.

– И что вас тревожит? – поинтересовался, не дождавшись окончания мысли, Желябин.

На улице, перед тем как сесть в машину, Кряжин прикурил и выпустил облачко дыма, которое тотчас было подхвачено ветром и унесено прочь.

– Меня тревожит, что, договорившись с Сопьяном о лежке, Пикулин тотчас позвонил Дерябиной и предупредил о приходе через семь часов. Насколько я понял происходящие события, таксисту сейчас ни до возвышенной любви, ни до примитивной половой. Ему бы голову унести. Единственная возможность укрыться – это Сопьян. Он договорился с ним, чтобы не казать на улице носа… – Задрав голову, советник посмотрел на мерцающую над потоком снежинок звезду в хвосте Большой Медведицы. – Но сразу после этого звонит Дерябиной, что предполагает поездку через весь город. Да еще и озвучивает время прибытия, под которое как раз успевают неизвестные. Ну, или почти успевают… – он снова приложился к сигарете, – …благодаря тому, что Пикулин говорит одно, а делает другое.

Распахнув дверцу до отказа – иначе он в нее не пролезал, Кряжин пожевал губами и упер в Желябина тяжелый взгляд.

– Не слишком ли расслабленное поведение для человека, пять лет проведшего в зоне? Вот это меня и тревожит.

– Как насчет рассказа о вчерашнем убийстве, которое вы расследуете два месяца и один день? – напомнил надоедливый майор, усаживаясь на холодное сиденье.

– Вы чересчур любопытны для начальника «убойного» отдела, не находите? – усмехнулся Кряжин. И сразу после этого едва не получил в ответ, что для следователя Генпрокуратуры он сам слишком скрытен. Работать с ним в одной упряжке Желябин да, обязан. Но ведь он не обязан проявлять инициативы – в таких-то условиях…

– Нервничаете? – покосился на майора «важняк». – Напрасно. Сколько нам до утра?

– Пять часов, – проворчал с переднего сиденья муровец.

– Пять часов до утра, Желябин, вы слышали? Пять часов… Что такое пять часов? – Усевшись поудобнее, советник унылым взглядом окинул пустую, погруженную в холод и тьму улицу. Тусклые фонари старательно стелили на утоптанные тротуары рассеянный свет, недостаточный даже для поиска упавшего бумажника. – Это дорога в Москву и обратно. Столько же нужно, чтобы вывести на околоземную орбиту спутник. А для нас пять часов, Желябин, пройдут в бесполезных поисках таксиста Пикулина, которого, я уверен, к утру мы не разыщем. Бродить меж заиндевевших кленов сами мы не будем, этим займется патрульно-постовая служба, ваши оперуполномоченные, участковые уполномоченные и вневедомственная охрана в той части своей служебной деятельности, которая предусматривает внимательное изучение местности в момент следования по маршруту.

Нам же… Нам же нужно срочно лечь спать, предварительно напившись чаю. Я очень люблю чай, Желябин. Сидельников предпочитает кофе, а с моей артериальной гипертензией употреблять арабику, «Нескафе» и даже «Пеле», где от кофе есть всего двадцать пять процентов чистого продукта, смерти подобно. В силу сложившихся обстоятельств и диагнозов, врачом-кардиологом Герой Максаковым мне категорически рекомендован морковный сок и зеленый чай…

Между тем я когда-то был любителем и знатоком кофе, Кирилл Сергеевич. Да, да, вы можете мне не поверить, но это сущая правда. Я был тогда молод и лучшим способом розыска преступников считал метод, описанный римлянами. Чтобы поймать одного льва, нужно поймать пять и четырех отпустить. Я так и делал, Желябин… Отдай зажигалку. Мой рассказ еще не столь увлекателен, чтобы ты, захлебнувшись впечатлениями, укладывал мой «Зиппо» себе в карман…

Этот способ ловли, описанный две тысячи лет назад, я считал лучшим для следователя прокуратуры, а для работника уголовного розыска я его видел прямо-таки определяющим. Поймав пятерых, четверо из которых лишние, ты обязательно найдешь среди этого квартета одного-двух, кто расскажет тебе и о других происшествиях, основанных на противоречии государственного устройства страны с устремлениями не самых лучших ее представителей.

Так вот, о кофе и геноциде русской науки, которые вас так волнуют…

Желябин помялся, но промолчал – кофе его совершенно не волновал.

– Случилось как-то дело в Набережных Челнах. Слышали о таком городе, майор? Так вот, в один страшный день три года назад – как сейчас помню, была осень – в одном из НИИ умер весь отдел, занимавшийся исследованиями синтеза белка в условиях невесомости. Лично я считаю, что все подобные открытия случаются исключительно по пьяному делу. Вот, скажите мне, Кирилл Сергеевич, разве человек в трезвом уме и здравом сознании будет расщеплять ядра атомов, летать на Марс и выстраивать логические ряды в теории вероятности?

Ученые, Желябин, – это самая сложная категория граждан в расследованиях, будь они потерпевшими или подозреваемыми. Я всегда говорил и буду говорить, что наши законы не просто несовершенны, а совершенно не приспособлены под менталитет российских людей. Закон запрещает нам допрашивать нетрезвых граждан, однако он молчит, когда нам приходится иметь дело с учеными. А между тем это практически одно и то же.

Вот как раз по этому делу НИИ я допрашивал одного из свидетелей, тоже ученого, и тот, высказывая мысль о причастности к происшествию одного из коллег, сказал следующее: «То ли он два года назад выкрал из сейфа соли таллия, то ли у него выкрали. Точно не знаю, ясно одно – он замешан в краже».

«Замешанным» оказался руководитель НИИ, и у него два года назад действительно выкрали из сейфа несколько граммов нитрата таллия. Если захотите разобраться с тещей, Желябин, советую воспользоваться именно этой солью. Если человек не отдает концы, то превращается во вполне безобидное растение. Его даже поливать не нужно. – Кряжин вгляделся в светящуюся вывеску, которая медленно приближалась. – Он сам будет поливать, успевай только подгузники менять… Это гостиница, что ли, Кирилл?

– Да, – пробормотал майор. – Но у меня чудесная теща.

– А я не о вашей речь веду. Тещ вокруг много. И вы думаете, что нас здесь бесплатно примут?..

…Ты посмотри, принимают… Скажите честно, Желябин, – брали за ноздри управляющего? За соучастие в организации притона для азартных игр? За засилье в номерах проституток? За махинации с финансовой документацией?

– Брал, – сознался майор.

– Понятно, – продолжал Кряжин уже после душа, сидя с полотенцем на голове на своей кровати. Вид у него был усталый, однако довольный – его бригада только что поужинала («И директора ресторана брал…»), освежилась и готовилась ко сну. – Так вот, о геноциде русских ученых мозгов. Скажете, это ЦРУ подослало казачка, чтобы тот опоил всех «Амбассадором» с таллием вместо сливок? Увы, огорчитесь. Массовое убийство, после которого четверо образованных, занимающихся синтезом белка в космосе мужей преставились, а один с тех пор ездит в коляске, улыбается и говорит фальцетом, не видя, к кому обращается, совершил старший научный сотрудник отдела НИИ. Он, собственно, на кофе пригласил одного начальника, ибо только тот мешал его продвижению по служебной лестнице. Однако начальник пришел, как водится, не один, а привел весь коллектив. И привел тогда, когда старший научный сотрудник бегал за коньяком к кофе. А когда пришел, все пятеро уже наслаждались неповторимым ароматом «Амбассадора», разбавленного нитратом таллия. Но сам он стал пить чай, потому что кофе ему было нельзя – у него гипертензия. Правда, потом, на допросе, я, старый гипертоник, задал ему пару вопросов и понял, что в тот раз он чай пил не по причине высокого артериального давления. У него давления вообще нет. Он склонен с гипотензии. Знаете, что это Желябин? Это когда нужно пить кофе и жрать килограммами шоколад, чтобы не упасть в обморок от недостатка этого самого давления.