Текст книги "Ядерная осень"

Автор книги: Вячеслав Хватов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Бруньков схватил его за руку, пытаясь что-то сказать.

– Код. Скажи мне код, – Волохов нагнулся к подполковнику.

Де… Кх-кх, де-е-е… кх-кх, – изо рта подполковника пошла розовая пена. Рука обмякла. Волохов пощупал пульс. Все. За пригорком, где работал пулемет Мурыгина, взорвалась мина. Но после паузы РПКашная мелодия за звучала с новой силой. Майор подхватил автомат Брунькова и направился к лесу. И тут пулемет замолчал.

Продираясь сквозь заросли, Волохов чувствовал, как силы покидают его. Нет, не уйти. Голова кружилась все сильнее. Шатаясь, он вышел на берег довольно широкой реки, пытающейся спрятаться от посторонних глаз под нависающими над водой кустами. Чуть левее, каким-то чудом, еще стоял раздрызганный деревянный мост, из-за которого торчала задница старенького бензовоза. Или чего-то подобного. Что 'подобного', можно было определить по виднеющейся из-под сломанных перил части надписи – …асно'.

– 'Огнеопасно' – это то, что нам сейчас нужно, – ковыляя, бормотал Волохов, – это то, что доктор прописал.

Вытекающая из-под открытого вентиля, жидкость, пахла не совсем так, как бензин.

Полет инженерной мысли прервала автоматная очередь. Пули не приятно запели над головой.

– Божешь ты мой – пацаны ведь совсем, – он прицелился, потом, передумав, достал последнюю гранату.

Они так спешили расправиться с подраненной жертвой, что даже не сподобились рассредоточиться, обойти, окружить его. Что же, им же хуже.

После взрыва, из пятерых, выскочивших на поляну подростков, на ногах остались двое. Первый кувыркнулся от придавшей ускорение его затылку, пули. Второй успел скрыться за поворотом извилистой лесной дороги, по которой минуту назад он и выскочил к мосту.

Мурлыкая себе под нос слова из популярной, года три назад, песни – 'мы сжигаем за собой все мосты. Я не знаю что со мною. А ты? , Волохов из последних сил снял бушлат и сорвав гимнастерку, макнул ее, скрученную жгутом, в открытое жерло люка. Вынул и снова опустил, оставив прихлопнутый крышкой, кусок.

Взрыв получился гораздо сильнее, чем он ожидал. Разлетевшиеся горящие куски досок, упали, чуть ли не у его ног, хотя майор и отошел довольно прилично. А здоровенное огненное облако, облизав заросли на противоположном берегу, похоже, положило начало не хилому лесному пожару.

– Прости меня 'Гринпис', – Волохов присев на пригорок, достал 'аптечку бойца' и принялся 'оказывать себе первую помощь', глядя как огонь, на той стороне, буквально пожирает, высохший за два бездождливых месяца, лес.

* * *

12.11.2026 г. Москва. Станция метро 'Полянка'.

Оказывается, в России тоже умели лечить. Даже в таких условиях. По крайней мере, после месяца кальциевых инъекций в комплексе с бром-метан-гидро-силицил-хрен-знает-какими-еще, Сокол мог уже вставать на свои раздробленные ступни и да же кое-как передвигаться по служебным помещениям 'Полянки'. Депрессия и психоз сменились просто гнетущей тоской. Все были при деле, а он, если не считать осточертевшего ему кашеварства, не был занят ничем. Это самое кашеварство стало еще одним предметом для шуточек остальных ГБРовцев. 'Еще одним', потому, что тот случай в 'парке скульптур' уже оброс легендами, превратившись в анекдот. И каждый, вновь появившийся, посмеиваясь, то заводил разговоры на тему 'каменного гостя', то, просто гогоча, расспрашивал о подробностях дуэли с памятником.

– 'Ты подай на него в суд', – прикалывался один.

– Да кто ж его посадит – он же памятник', – подхватывал другой.

Но, несмотря на все насмешки, Сокол все равно, все время, старался быть 'с народом', чтобы не оставаться один на один со своими мыслями. Да и информация кой-какая, нет нет, да проскальзывала.

Например, Сокола очень беспокоил интерес Сладковцев к желтой ветке метро. К 'Авиамоторной'. Случись нападение на станцию – ему уже вряд ли удастся разыскать и устранить академика.

– Ты чего смурной такой? – Сашка жевал сухарики, подсушенные в хлебопечке – посылка от Елены Сергеевны с 'Авиаматорной'.

– На. Отравись, – он протянул Соколу горсть ржаных.

– Ни чего себе – они там устроились. Что и хлеб пекут?

– Да не только хлеб. У них там и оранжерея и станция дезактивации, на которую весь юго-восток ходит. А после того, как базу наши, еще и транспортный цех с ремонтной мастерской открыли и нефтеперегонный заводик устроили. В общем, живут не хуже чем на 'Автозаводской' и 'Курской'. Это все там один бывший академик шурует. Башковитый мужик. Он с цветного пришел.

– Кхы-кхы, – Сокол подавился сухариками.

– Да ты не спеши, – Епифанов постучал его по спине, – по одному ешь. Ну ладно. Я побежал. А то меня Моя ждет.

– Ничего, ждет-подождет, – Сергеев прислонил автомат к торцу шкафа и потирая замерзшие руки, потянулся к чайнику.

– Ага. Как чайку попить – он первый, а как ящик с патрон-горелками – так Епифанов тащи.

– Ну-ну. поговори у меня еще. Это с начальством он смелый, – Сергеев повернулся к Соколу, – а со соей, сразу язык в одно место.

Сержант осторожно, чтобы не обжечься, взял кружку с кипятком.

– Она ему такой разнос после рейда в Перово устроила, что он неделю потом, будто швабру проглотивши, ходил.

– Говорил я тебе, что шоколадкой не отделаешься, – подал голос, сидевший за шкафом Березин, – нужно было все-таки те розы дарить. Бабы, они на розы особенно западают.

– Искусственные цветы только покойникам дарят, – Епифанов налил себе чаю.

– Это раньше так было – теперь совсем другое время.

– Да, Епифаныч. Романтики в тебе мало, – Сергеев, хлебнув из кружки, зажмурился от удовольствия, – и вообще, жениться тебе надо.

– Чего? – Сашка застыл с поднесенной к губам кружкой.

– Жениться. Семья – великое дело. Приходишь из рейда, а тебя дома ждут, – Сергеев помрачнел, вспомнив о своих, оставшихся в Филях. Об их судьбе, не смотря на то, что в свободное время он излазил все метро, ничего не было известно.

– Да куда ж ему еще жениться-то? Березин развел руками, – его Ленка и так муштрует с утра до вечера, а распишутся – так вообще заставит отчеты в письменном виде писать.

– Вот заделает он Ленке бэбика и будет она того воспитывать. Будет на кого свой материнский инстинкт натравить.

– А-а. Чаи гоняем? – из-за огромной стопки книг, появившейся в дверном проеме, на всех присутствующих смотрели, поблескивающие сталью, серые глаза, ничуть не портящие, а даже наоборот, придающие перчинки и без того красивой Сашкиной подруге.

– Да-а. Симпатичную деваху отхватил, – подумал Березин, забирая часть книг из стопки, – только все равно – мазохист наш Сашка.

– Я так и знала. Вся компания в сборе. Расслабляются тут, пока мы там хозяйством занимаемся, – и глядя на смущенного Сергеева, – о чем это вы тут говорили? Небось о бабах?

– Да нет. О делах, – Березин попытался сменить тему, – откуда это столько макулатуры?

– Не макулатура, а национальное достояние. Дурак. Из 'Ленинки' принесли.

– Ну, значит, жизнь у народа налаживаться стала – раз пища духовная в ход пошла, – Сергеев достал сигарету из пачки, повертел в руках и засунул обратно.

– А где ж мы на всех этих читателей хим-фонарей наберем? – Березин потянулся к пакету с сухариками.

– Ну не век же нам здесь сидеть, – бывший лейтенант обвел взглядом выкрашенные зеленой краской стены, – вот одолеем эту поганую Брефско-Чучхайсовскую братию и к матушке природе, куда-нибудь подальше, двинем. А пока, кстати, читальный зал с оранжереей совместим. Там все равно круглые сутки свет горит. Ну ладно. Пойду я спать, – Сергеев зевая, прикрыл рот рукой, – завтра у нас важный рейд. Ты Ленка своего тоже это – не особо гоняй…

– Вот, вот, вот, вот, вот, вот, вот, – она возмущенно хлопнула книгами об стол, – об этом-то, как раз, я и хотела поговорить. У вас каждый день 'важный рейд'. Другие, через два дня на третий ходят. Да еще чуть ли не за зубной пастой и туалетной бумагой, а моего почти каждый день гоняют. Мало того, еще и на зачистки-перестрелки всякие. Вон с Перово пришел – лицо все исцарапано, рука обожжена и в бронике дырки.

– Во-первых, моя дорогая, – начал раздражаться Сергеев, – и в подвале супермаркета, за рулон туалетной бумаги грохнуть могут. А во-вторых. Это наша работа. Мы поисковики. Кто ж еще в рейды ходить будет, если все за бабские юбки спрячутся?

– Я не…

– Пойдем, пойдем, – Сашка уже тащил за руку, упирающуюся Ленку, 'от греха подальше'.

– Я вот вашему Бессонову еще напишу, – не унималась она.

– Вот блин огонь-девка, – закрыв дверь, Березин снова сел к столу, – не-е. Не дай бог такую жену.

– Молодой ты еще, – Сергеев подошел к Соколу, – ну все, по койкам. А ты, Вить, пока подготовь свой список – чего там нам надо, по хозяйству. Только отдашь в следующий раз. Завтра нам будет не до этого.

На секунду ему даже показалось, что покрытая известковой крошкой скамейка, приобрела красноватый оттенок, упавших на нее первых лучиков восходящего солнца. Но нет. Ничто не нарушало, как сказали бы раньше, предрассветную темень улицы. 'Раньше', потому что теперь с рассветами была напряженка. Как и с закатами и прочими природными явлениями, которые радовали всех жителей планеты Земля до ЭТОГО.

Хотя все-таки 'покраснела' таки скамейка-то. Но не от солнца и не от стыда. От кормовых габаритных огней сладковского Т-102, который задним ходом, тихо урча мотором, выползал из ворот подземного гаража высотки, на проспекте Вернадского.

– Значит, развернуться им там негде, – рассуждал про себя Сергеев, – вот бараны. Что задом заехать нельзя что ли? – он махнул рукой и Береза, приготовив связку РКГ-7, пополз к танку, прячась за мусорными баками и обгоревшими остовами машин. Полз он справа, тогда как сам Сергеев, чуть позже, зажав в руке старый добрый 'коктейль Молотова', пополз слева, по более открытому пространству. Епифанов, удобно устроившись с РПК в бетонном загончике для мусорных контейнеров, который находился на небольшом возвышении, перед высоткой и из которого хорошо простреливались все подходы к гаражу, остался прикрывать свежеиспеченных диверсантов.

У них получилось все настолько удачно, что расскажи Сергееву позже, о подобном кто-нибудь другой – он отнес бы это в разряд тех баек поисковиков, над которыми смеются даже дети.

От взрыва зазвенели остатки стекол в выстроившихся вдоль проспекта многоэтажных коробках. Лишившись левой 'гусеницы' пятящийся Т-102 развернулся, задев выползающий следом БТР. А огненная жидкость самопального 'молотова' хлестнув по услужливо подставленному моторному отсеку танка, щедро разлилась по корпусу бронетранспортера. Загорелись обе машины. А когда Сергеев и Березин, сломя голову, неслись назад, сдетонировали боеприпасы, видимо загруженные на борта по 'самое не могу'.

Бетонные конструкции гаражного въезда, не выдержав такого фейерверка, похоронили под собой все, что осталось от бронетехники. И в это же время, словно вторя 'праздничному салюту', устроенному группой Сергеева, на юго-востоке Раменок, взлетели на воздух (не сами, а с помощью двадцати пяти килограмм аммонала) два, подготовленных ко взлету МИ-42.

– Получилось, получилось. Мы и крылышки и ножки им обрезали, – Сашка Епифанов едва не приплясывал с РПК в руках, – теперь надолго угомонятся, гады.

– Отставить ритуальные танцы, – Сергеев тяжело дыша, обернулся, чтобы посмотреть на содеянное, – нам еще на 'Кравченко' добраться надо.

И все время, оглядываясь по сторонам, троица, переполняемая эйфорией, затрусила вдоль мертвых громадин домов, на стенах которых кривлялись причудливые тени, отбрасываемые языками угасающего пламени. И вскоре, и эти тени и поисковики, растворились в дымке, прижавшегося вплотную к земле, сереющего неба.

* * *

14.11.2026 г. Рязанская область. г. Ряжск.

Отзвуки его шагов разносились гулким эхом, казалось, по всем пустынным улочкам Ряжска. Вообще в обезлюдевших, разрушенных городах, городках и поселках передвигаться бесшумно было не реально. Или как сейчас, многократно отраженные звуки ударов каблуков армейских ботинок, гуляли по проспектам и переулкам, заглядывая в каждое, лишенное стекол, окно, или, все равно, своим шуршащим 'вш-ш, вш-ш' и хрустящим 'хр-р, хр-р', с головой выдавал, идущего путника бесконечный ковер из битого стекла и кирпича, листьев, бумажек и прочего мусора.

Егор остановился и снял 'Бенелли' с плеча. Наискосок, через дорогу стоял целехонький, если не считать прошитого автоматной очередью, лобового стекла, автобус. Тонированные стекла, кузов из какого-то серебристого металла. Он казался пришельцем из той, другой жизни, заброшенным машиной времени на развороченные улицы Ряжска, вместе с хроно-туристами. Вот сейчас откроется дверь и экскурсовод, в модном блестящем костюме, выведет наружу разношерстную публику: студентов, пожилые пары, детишек с мороженным. А как всегда, суетливые японцы, со своими традиционными фотоаппаратами, будут шастать вокруг, и снимать близлежащие руины, отставая от основной тургруппы. Он подошел к автобусу. Нет, не было туристов. Только упавшая на баранку голова шофера и брызги крови на лобовом стекле.

Достав нож, он разомкнул гармошку задней двери. Внутри, на полу, в беспорядке валялись сумки, кошельки и барсетки.

– Понятно. Попали туристы под раздачу.

На пятом от водителя кресле, в левом ряду, сидел пузатый дядечка. Распухшие руки прижимали к груди дорогое портмоне, чуть ниже которого, торчала рукоятка кухонного ножа. После недолгих поисков, Егор нашел то, что искал – две пачки сигарет.

Выйдя из смрадного салона, он вдохнул полной грудью. Бросив взгляд налево-направо, шагнул на середину проезжей части. Полетела, кувыркаясь и грохоча, поддетая носком ботинка, алюминиевая банка.

– Черт. Теперь за три квартала знают, что я иду, – он со злости наподдал банку еще раз.

Да. Все его рассуждения, ну насчет легкости обнаружения передвигающегося субъекта, конечно верны. Но только в том случае, если сам сидишь в засаде. Сейчас же ему казалось, что к ритмичному 'стук-стук' его 'Combat Boots', примешивались какие-то посторонние звуки. Как будто за ним шаг в шаг, словно в дешевом шоу, шел размалеванный клоун, повторяя все его движения, строя за его спиной рожицы и пристраивая к его голове рожки, из двух пальцев.

Он резко обернулся. Пусто.

Стук-стук.

Блин. Опять кто-то паясничает за спиной.

– Да. Нервишки сдают, – Егор передернул затвор. Металлический лязг унесся дальше по улице, пугая, сорвавшиеся с насиженных мест, газетные обрывки.

Нет. Это добром не кончится. У него возникло желание заорать во все горло или пальнуть по этим, пялящимся на него своими темными провалами глазниц, окнам.

Он вошел в ближайший дом. Поднялся на последний, пятый этаж. В первой квартире, в которую он сунулся, в комнате, на диване лежал высохший труп старушки. В квартире напротив никого не было и Егор, свернувшись калачиком на кресле, у окна, замер, подобно варану на солнцепеке, уставившись на безлюдную улицу.

Сильного ветра не было, но от его еле слышного завывания в венткоробах, стало не по себе. Дребезжали стекла в старом трюмо. Так они дребезжат, когда по улице ползет, гремя на рельсовых стыках, трамвай. Трамвая на улице не наблюдалось, зато из переулка выскочила и стремглав понеслась в том направлении, откуда пришел Егор, стая тощих, облезлых собак.

Хоть что-то живое. Его передернуло.

Хорошо, что это 'живое' еще по квартирам не шарит. Надо бы подпереть чем-нибудь дверь. Лень.

Лень, ему было, и готовить есть.

Зачем? Зачем готовить? И вообще, зачем все это? Куда он идет?

В каждом более-менее крупном городе – одни трупы. Если и есть кто живой, то либо мародеры, либо охотники за головами. Могут ли его старенькие родители выжить в такой среде? А сколько мегатонн получила Москва? Он опустил голову на колени.

Накатило. Придавило к земле. Выворачивает на изнанку.

Кому теперь есть дело до него? Если только стае голодных псов или людоедов-гурманов? Хватит. Он взвел курок и засунул ствол между стучащих друг о друга зубов. Язык пощипывало кисловатым привкусом железа. Так бывало в детстве. Он касался языком металлического забора. Зачем? Спроси ребенка зачем. Зачем все мальчишки в детстве прыгают на тонкую еще, корку льда, на луже, жгут тополиный пух или пробуют железку на вкус, особенно зимой, рискуя так и остаться торчать во дворе, до морковкиных загодей, с прилипшим языком.

Зима. Будет ли она вообще когда-нибудь? Уже середина ноября, а теплынь стоит – сентябрьская. Ни намека на заморозки.

Бах. Егор вздрогнул и едва не взвыл, больно ударившись зубами о металл. Скосив глаза, он увидел ковыляющего по улице парня, одетого в бело-синюю куртку, с огромной надписью 'Мальборо' на спине.

– Вот дурень. Он бы еще мишень там себе нарисовал.

Парень, держась за простреленную ногу, едва ли не скакал на второй, здоровой.

– Хгля, – Егор вынул обслюнявленный ствол 'Бенелли'.

– Егрит хвою. Хакой шырк обвомався – мохги по побевке – в дверях стояли два вооруженных 'Калашниковыми', типа, один из которых улыбался, во все свои четыре зуба.

– Может помочь? – участливо спросил второй.

– Я – ш ужовольшвием, – беззубый навел на Егора короткий ствол АКСУ-74.

– Положи свою дрыну на пол. Медленно.

Он медленно опустил 'Бенелли' на пол и получив прикладом в спину, минут пять, лежа на полу, глотал воздух, пытаясь восстановить дыхание.

– Что с этим делать, Глухой? – в комнату вошли еще трое. Шедший последним здоровяк, тащил за ногу, оставляющего за собой кровавый след, парня, которого подстрелили на улице.

Что делать, что делать, – визгливым голосом передразнил коротышка – нечего шмалять по нему было, – он с досады пнул здоровяка в пах. Тот согнулся, выдохнул, но почему-то не ответил.

Как мелкий зашел, Егор не видел, но одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что этот мозгляк здесь главный.

Одет он был в новый камуфляж. На небольшом брюшке красовался АС 'Вал'-2М – последней модификации. На голове коротышки был надет бронешлем. Правда без ПНВ, противогаза и других наворотов, да еще и со сломанным 'забралом'. Из остальных начальственных 'девайсов', он заметил выглядывающий из висящего на груди расстегнутого чехла, 'цейссовский' монокуляр и ОМОНОВский дистанционный электрошокер, болтающийся на боку. Этим чудом техники он и 'осчастливил', попытавшегося приподняться Егора. Перед глазами все поплыло. Он, снова ткнувшись носом в пол, не мог видеть, что происходило в комнате. Доносились лишь приглушенные, словно сквозь ватные беруши, звуки.

– Давай Шмыга, тащи его туда, – Глухой махнул в сторону ванной – нам он такой без надобности. Ни в тире постоять не сможет, ни прибраться. А вот этот, – Глухой ткнул пальцем в находящегося в прострации Егора – для тира сойдет. Для уборки слабоват.

Шмыга волоча парня все так же, за ногу, скрылся в ванной.

Бум, – стукнулась мотающаяся голова об порог. Буквально через пару секунд, здоровяк уже стоял в центре комнаты, вытирая охотничий нож о штаны.

За окном два раза бипнуло.

– Давай этого в машину, – Глухой повернулся к Егору.

Его поставили на ноги. Ноги подгибались.

– Пеешкаравша кы, – четырехзубый глотнув из фляги, прополоскал рот и плюнул вонючей жидкостью Егору в лицо.

Как его дотащили до 'Урала', как довезли до лагеря банды Глухого и бросили на пол в ветхом бараке – он не помнил. Запомнилась только болтавшаяся на груди у Глухого, блестящая рокерская бляшка, с рельефным бычьим черепом. – еще один символ власти отмороженного главаря.

В себя он пришел от того, что какая-то маленькая девочка щекотала ему щеку, прутиком от веника.

Странные ощущения. Его одновременно тошнило и жутко хотелось есть.

– Ты кто?

Она засмеялась и так, не ответив, выбежала из барака.

– Это дочка поварихи, – пояснил хриплый голос сверху – ее не трогают.

Егор обвел взглядом барак. Тот сарай, в котором его держали в пионерском лагере, показался бы теперь, как минимум четырехзвездочным отелем, на фоне этого строения.

Врытые в земляной пол стеллажи, ставшие теперь нарами, стены из досок, с щелями, толщиной в палец и крыша, только в некоторых местах, заслоняющая собой свинцовое стадо облаков.

Хотя последнее особой роли и не играло. Дождей не было давно. А если и начнется дождь, то, скорее всего – кислотный. И тут уж никакая, даже сплошная деревянная крыша не поможет.

Егор встал. Его повело.

– Лежи, дурак. На тот свет раньше времени хочешь? – сверху закашлялись.

Обладателем хриплого голоса оказался не старик, как подумал Егор, а совсем даже наоборот – молодой парень. Выглядел он не важно. Изодранная в клочья рубаха почти совсем не прикрывала тело и сквозь лоскуты виднелась впалая, вся покрытая шрамами и язвами, грудь. На каком-то почерневшем лице резко выделялись белки выпученных, воспаленных глаз. На руках и ногах – следы от веревок, наручников или кандалов. Редкие черные зубы и отсутствие трех пальцев, отрезанное ухо.

Что с ними здесь делают? Что здесь происходит? Ему стало страшно.

– Что, не нравлюсь? – парень вновь закашлялся – просто я местный долгожитель. Обычно тут долго не живут, – его сосед протянул руку – ну давай знакомиться. Илья.

– Егор. А почему долго не живут?

– Сам увидишь, – Илья махнул рукой. Опасливо озираясь, он прикрыл рот рукой и сотрясаясь в беззвучном кашле, отвернулся к стене.

И Егор увидел. На противоположной стороне двора, метрах в тридцати от барака, забегали несколько человек. Ни того, кого называли Глухим, ни его церберов, среди них не было. Они появились позже, когда все было готово, эффектно подкатив на армейском внедорожнике.

А до этого, пятеро вломившихся в барак бандитов, пинками вывели из него двенадцать зашуганных, сгорбившихся и дрожащих, но покорно волочащих ноги, пленников. Вечером, вспоминая об этом, Егор думал – Почему они не сопротивлялись? Почему они, как бараны, шли туда?

Отвели их не далеко. Сквозь огромные щели, ему было видно, как тощий, бородатый тип, бегал, размахивая руками, а два, безостановочно ржущих над чем-то, мужика с мотком веревки, поочередно привязывали каждого из двенадцати пленников к деревянным столбам, врытым вдоль опушки, метрах в пятидесяти от барака. Из разношерстного войска, вооруженного в основном старыми добрыми АК-74, все тот же бородач, по какому-то принципу, отобрал двенадцать человек.

– Сейчас начнут, – прохрипел сверху Илья.

Стрелки выстроились в шеренгу, каждый – напротив своей мишени. Бородач подходил к ним по очереди, что-то объяснял, поправлял, показывал как стоять, как целиться.

Наконец инструктаж был закончен. Стреляли по очереди. Первым был довольно хлипкий мужичок, в шапке-ушанке и телогрейке, которая была ему велика, и он постоянно подтягивал рукава к локтям. Автомат в его руках ходил ходуном.

Та-та-та – и пылевой фонтанчик у ног 'живой мишени' быстро сдуло ветром.

– Едрит твою. Свинец. Что я тебе говорил? – подскочивший к неумехе Бородач, зло щелкнул переводчиком огня на его автомате – Одиночными, дубина, одиночными. И не целься по полтора часа. Выдохнул, прицелился и жми. Давай еще.

Во второй раз у Свинца получилось лучше.

Полная женщина, распятая на столбе, крутанувшись почти на триста шестьдесят градусов, истошно завыла. Пуля ей попала куда-то в бедро.

– Ядрена-матрена, – снова завопил своим фальцетом Бородач – кто так привязывает? Гнилой, ты чтоль? Еще раз так привяжешь – самого к столбу поставлю, – он привязал начинающую оседать, женщину еще в нескольких местах – поехали.

С третьего раза Свинец попал в голову. Остальные стреляли лучше, и через двадцать минут все было кончено. Как только первым же выстрелом (из Егоровского кстати 'Бенелли'), цыганистого типа парень, попал в живот последнему из привязанных к столбам, Илья неожиданно прытко соскочил с нар и рванул к выходу.

– Ну вот, теперь и наш черед. Пора.

За ним выскочило еще несколько человек. Трое, в месте с Ильей побежали прямиком к столбам, а еще трое, скрылись за углом. Буквально через минуту они вернулись оттуда с лопатами. Перерезавший к этому времени веревки Бородач, вместе с теми кто их привязывал, покуривая, наблюдали за тем, как 'похоронная команда' носит трупы, к расположенному неподалеку овражку.

– Быстрее, быстрее. Щас я вас рядом с ними положу. Лодыри.

До вечера, в бараке стояла мертвая тишина. Егору казалось, что все это происходит не с ним. Или с ним, но в каком-то кошмарном сне. Вот сейчас он ущипнет себя…

– Вставай, – его чем-то с силой ударили в бок – ишь разлегся как на пляжу.

Он и вправду заснул. Не выспавшиеся, злые, с похмелья охранники, пинками загоняли в барак свежую партию 'живых мишеней'.

Светлело. Егор приник к щели в дощатой стене. Он не собирался, как скотина, идти на бойню. Для себя он уже решил – если не успеет сбежать, и его поведут, как вчерашних, в тир – просто так он им не дастся. Он сжал в кармане гвоздь, вырванный из гнилой доски, под нарами.

– Чего уставился? Топай, – лысый, похожий на скинхеда, подросток нетерпеливо барабанил пальцами по прикладу, висевшего у него за спиной, дробовика.

Егор попал во вторую, на сегодня, партию 'живых мишеней'.

Во рту пересохло, ноги предательски дрожали и обильно выступивший на лбу пот, заливал глаза. Нащупав в кармане гвоздь, он замахнулся и ударил 'скинхеда' в шею. Удар получился слабым – еще бы, он не ел уже двое суток. Да и побои сил не придавали. Лысый завизжал, а Егор, тем временем, рванулся к углу барака, надеясь успеть добежать до леса, прежде, чем его подстрелят. Но, откуда ни возьмись, перед ним вырос вчерашний здоровяк.

Хрясь. И правая рука, сжимающая гвоздь, повисла плетью. Следующим ударом приклада, ему наверняка бы раскроили голову, но подбежавший 'скинхед', держась за шею, проверещал – Нет. Он мой. Я завтра его. Сам.

Его швырнули на пол и расплывающуюся от боли картинку дощатой стены барака, кто-то выключил носком кирзового сапога.

На этот раз все обставили с помпой. На импровизированную 'гостевую трибуну', состоящую из опрокинутого рефрежиратора и нескольких бетонных плит, собралось все местное население, свободное от хозяйственных и полевых работ. В программу культ-массового мероприятия, помимо обычных стрельб из легкого стрелкового оружия, были включены: стрельба из пулемета, метание гранат, а по случаю 'гвоздя' программы – стрельбы из РПГ, были подогнаны два ПАЗика и 'буханка', с проломленной чем-то крышей.

Егор угодил прямо в первую же партию, согнанных со всей округи узников, призванных потешить публику на этом сафари. Вокруг всебыло отмечено флажками, массовик-затейник с переделанной в рупор, жестяной лейкой, бойко объянал народу – что, когда и где будет происходить. Предполагалось устроить соревнование между двумя командами. Военно-спортивный праздник, да и только.

– Пшел, пшел, – его пинками прогнали мимо команды 'Волков', где стоял, ухмыляясь, тот самый лысый 'скинхед'.

Странно все-таки устроена жизнь. Еще три дня назад он был готов, выстрелом из 'Бенелли', снести себе пол черепа, освободившись от бессмысленного, как ему казалось, существования в этом изуродованном мире. Теперь ему готовы помочь это сделать. Ан нет. Трясутся поджилки, екает сердечко. И вот он – не удавшийся самоубийца, с тоской ощупывает взглядом спасительную опушку леса.

Повернув голову, Егор уставился на, пританцовывающего от нетерпения, 'скинхеда'. Тот высунув язык, заряжал старенький дробовик – лохматого года выпуска.

Считается, что перед смертью человек успевает вспомнить всю свою жизнь. Якобы перед ним проносятся все события – детство, отрочество, юность…

– Ха. Ни хрена подобного.

Только он успел подумать: – 'что за идиотский, бабский, белый свитер напялил на себя этот лысый урод', как, заглушая, выплюнутое из рупора-лейки 'пли', грохнул залп и что-то обжигающе горячее, ударив Егора в грудь, лишило его возможности наблюдать за происходившими в дальнейшем событиями. А произошло много чего интересного.

Например, с той самой опушки, куда только что смотрел Егор, прилетела первая мина. Шлепнувшись между 'живыми мишенями' и стрелками, она не причинила вреда ни тем, ни другим. Зато вторая, угодив прямо в VIP-ложу – бортовой КАМАЗ без кабины, сразу лишил банду Глухого всего руководства. И тут же, и коробка рефрежиратора, и все кто на ней был, были разорваны в клочья из ЗУшки, установленной на мчащемся по полю, 'Урале'. Предоставленные самим себе участники сорванного праздника, метались по пашне. А вокруг носились натуральные тачанки, поливая из пулеметов и 'расстрельную команду' и ее жертвы и праздную публику. И отличались эти тачанки от своих прародительниц времен гражданской войны прошлого века, только тем, что вместо 'Максимов', на них были установлены 'Корды', 'Утесы' и 'Курганы'.

Все было кончено в течении каких-нибудь пятнадцати минут. Тех, кто посмел оказать сопротивление и не лежал на поле – либо нафаршированный свинцом, либо частями, жестоко добивали. Остальных (а их не набралось и полтора десятка) буквально швырнули на три подводы и вся эта 'первая конная' исчезла так же стремительно, как и появилась.

* * *

11.11.2026 г. Татарстан. п. Майдан.

Что-то мягкое и теплое взяло его в плен, спеленав, как младенца, по рукам и ногам. По крайней мере, не то что встать – пошевелиться, не разбудив 'захватчика', разомкнув его нежные, но крепкие объятия, было не возможно. Полежав еще минут пять, пытаясь рассмотреть при скудном свете, проникающем сквозь махонькое оконце, чуть ли не оседлавшее его существо, Волохов решительно приподнялся.

В результате такого не обдуманного действия, возникшая пульсирующая боль в голове, тут же вошла в резонанс с дергающей болью в плече. Так бы он и сидел, прикидывая, что чаще – пульсирует в голове, или дергает в плече, но от этого занятия его отвлек сосед по постели, оказавшийся довольно симпатичной, русоволосой женщиной, лет тридцати.

Не сказав ни слова, она накинула плащ и выскочила на улицу. Через пару минут в тесную, похожую на кладовку комнату, ввалилась целая делегация. Первым вошел грузный обладатель пивного животика.

– Пивоваров, – он протянул руку и не дожидаясь ответа, устроился за столом, стоящим вплотную к кровати. Остальные остались стоять, из чего Волохов сделал вывод, что человек с так подходящей к его облику фамилией, как минимум – лицо, приближенное к начальству. Вряд ли сам местный предводитель заявится к нему. Но вот…

– Как самочувствие? – прервал его размышления Пивоваров.

– Терпимо. Долго я валялся? – он покосился на перебинтованное плечо.

– Чуть больше суток – подал голос худощавый блондин, стоявший в углу.

– Это наш местный 'Пилюлькин', – Пивоваров положил ногу на ногу – прошу любить и жаловать – Аркадий Григорьевич Казанцев. Потом со всеми познакомитесь, Майор.

При слове 'Майор' внутри Волохова, как будто что-то щелкнуло.

– Спец. контейнер! Если местные поинтересовались его содержимым – амба, – он окинул тревожным взглядом комнату.