Текст книги "Исповедь одинокого мужчины"

Автор книги: Вячеслав Ландышев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Пока я гнал машину из Германии в Питер, случился еще один инцидент с участием бандитов. Я знал, что они начинают ловить перегонщиков на территории Польши, поэтому на границе Германии и Польши переночевал, заправил бензином полный бак и две канистры и решил проскочить всю Польшу за один день. Когда въехал в Варшаву, то свернул в небольшой проулок, перекусил бутербродами, залил бензин в бак из канистр и поехал дальше. Таким образом, я не останавливался на бензозаправках, где мог стать легкой добычей бандитов. Кроме этого, всю дорогу двери моей машины, включая двери водителя, были закрыты изнутри для того, чтобы во время остановок никто не смог бы влезть в машину. А на трассе я решил никому, кроме полицейских, не останавливаться, даже если будет стрельба. Денег все равно для оплаты мзды не было, да и убийства тогда на трассах были нередки.

Без инцидентов я проехал почти всю Польшу. Однако в одном из городков восточной части страны у меня случилась конфликтная ситуация. В Польше в отличие от Германии не было скоростных автомагистралей, объезжающих города, и центральная трасса в Россию шла через населенные пункты узкой двухсторонней полосой. На такой дороге было много светофоров. На одном из перекрестков я остановился на красном светофоре и заметил в зеркало заднего вида, как сзади пристроился черный ВМW. В ту же секунду двери иномарки открылись, и из нее вышло три парня. Я сразу в уме проиграл все варианты развития ситуации, вспомнил, что двери у меня должны быть все закрыты, включил первую передачу, выжал сцепление, вывернул руль, чтобы обогнать при начале движения впереди стоящую машину, и стал ждать желтого сигнала светофора. Двое парней с правой стороны дернули двери моей машины, но они были закрыты, но третий качок с левой стороны открыл мою дверь.

«Вот же я олух! Как же так! Забыл закрыть изнутри свою водительскую дверь после того, как полчаса назад остановился на секунду вытереть грязь с боковых стекол», – с горечью подумал я.

В тот же момент парень, открывший мою дверь, дернул грубо меня за рукав и сказал на русском языке, но с хохляцким, польским или южнорусским акцентом: «Вылезай».

«Ах, значит, ты по-русски понимаешь! – озлобился я. – Ну, раз по нашему бачишь, тогда я тебе по-русски и отвечу».

– Пошел на х…! – сказал я ему жестко и громко. Не люблю, когда так со мной бесцеремонно. Даже не поздоровался – невоспитанный бандит какой-то попался.

В то же мгновение я отпустил сцепление, машина резко вывернула на встречную полосу, водительская дверь по пути закрылась сама. Я обогнал впереди стоящую машину, и как раз загорелся желтый свет светофора, поэтому моя машина рванулась с перекрестка с максимальным ускорением. Погони, к счастью, за мной не было. Может, помешали узкие улицы, на которых сложно обгонять, а может, парни хотели взять нахрапом, но, получив неоднозначный жесткий ответ, решили не связываться. Благо им каждый день по десять перегонщиков можно было поймать. Будет у них еще улов.

В тот же вечер я без происшествий доехал до границы Польши и Белоруссии – тогда это уже была наша граница, граница СНГ. Таким образом, за сутки я проехал от границ Франции всю Германию и Польшу. Потом выбрал на автомобильной карте достаточно жирную дорогу, поехал от Бреста наперерез в Питер через Псков. Впереди еще была почти половина пути. Дорога оказалось разбитой и ухабистой, иногда приходилось ехать по кочкам со скоростью не более сорока километров в час. Спал по два-три часа. Как только замерзал ночью (а ведь на улице у нас было под двадцать градусов мороза), то просыпался и ехал дальше. Наши деревни с европейскими сравнить было нельзя. Нигде нет света, поселки друг от друга находились на расстоянии 60–70 километров. Навстречу нескончаемым потоком шли фуры, включив дальний свет, поэтому глаза воспалились уже на следующий день. В одной деревне чуть кого-то не задавил. Слава богу, пешеход вовремя отпрыгнул с середины трассы. Когда асфальт мокрый и навстречу едут машины с дальним светом, то человека начинаешь видеть на дороге только метров за десять до него. Хорошо, что я еще ехал медленно и пешеход смотрел в мою сторону. Поэтому он и успел сделать шаг назад, когда я на него наезжал, а так беды бы не миновать.

Когда проезжал по Беловежской пуще, то в голову приходили такие мысли: «Вот я дурак, сейчас машина на этих ухабах поломается и встанет в тридцати километрах от населенного пункта. В таком случае или машину придется потерять, давшуюся таким потом и кровью, или самому в ней замерзнуть. Больше никогда гнать машины не буду. По крайней мере один перегонять точно не буду. Может быть, решусь на такое геройство только вдвоем с напарником».

Наконец 31 декабря в 12 часов дня, изможденный, простывший и невыспавшийся, я приехал в Питер. Друзья обрадовались, машина им очень понравилась. До Нового года оставалось еще несколько часов, и я решил немного поспать, но не смог уснуть от напряжения. Глаза закрывал и видел фуры с дальним светом. Так и не смог уснуть. Встречать Новый год мы с друзьями поехали в общагу Педагогического университета имени Герцена к знакомым девчонкам. Там за общим столом в 00.30 после двух бокалов шампанского я прямо в кресле и уснул. Потом отсыпался еще неделю по 15 часов, восстанавливая нервы от первой своей зарубежной поездки.

* * *

Примерно через неделю после Нового года мы пошли с компанией на концерт, посвященный юбилею группы «Наутилус Помпилиус». Сами именинники пели во втором отделении концерта, а в первом выступали гости – различные известные и малоизвестные ансамбли: ДДТ, «Машина времени», «Чайф» и другие. Концерт был великолепным. Зал стоя, хором пел песни вместе с исполнителями, и царила феерическая атмосфера. На этом концерте я впервые услышал песню группы «Чайф» под названием «Ой-е», впоследствии ставшую хитом на долгие годы. Часть слушателей уже знала эту песню и хором подпевала солистам:

…………………………………………………..

Запил сосед, у них на фабрике стачка,

С чаем беда, осталась одна пачка,

На кухне записка: «Не жди, останусь у Гали»,

По телеку рядятся, как дальше жить, – достали.

Скорей бы лед встал, пошел бы тогда на рыбалку,

Чего бы поймал, знакомым раздал, не жалко,

Луна появилась и лезет настырно все выше и выше,

Сейчас со всей мочи завою с тоски, и никто не услышит.

ой-е, ой-е, ой-е

ой-е, ой-е, ой-е…

Музыка и слова этой песни отражали настроение молодых людей того времени.

В магазинах было пусто, основные продукты люди покупали по карточкам – талонам. Рубль обесценивался. На одежду и обувь копили месяцами. Как сейчас помню разговор с молодой и симпатичной женщиной с высшим образованием, которая сказала такую фразу: «Везет же людям, зарабатывают хорошо, могут накопить за 3–4 месяца и купить телевизор. Где бы мне такую работу найти».

То есть было очень мало таких мест, на которых можно было бы заработать за 3–4 месяца вкалывания на какой-то долбаный телевизор! Невообразимо, как мы тогда бедно жили. А в то же время по телевидению часто показывали заседания Государственной думы. Причем многие депутаты имели такую физиономию, по которой тюрьма плакала. И каждый избранник народа был, как и сам генеральный секретарь КПСС, – демагогом. Болтовни много, а дел никаких – кругом разруха, бардак и воровство. Одна радость – искусство и концерты, подобные юбилею «Наутилуса».

Помню также, как возвращался поздно вечером после этого концерта по Невскому проспекту, серому и темному, с облезлыми фасадами домов, с грязными переулками и разбитыми фонарями. Шел пушистый белый снег. Любуясь великолепными архитектурными сооружениями, я часто останавливался на своем пути от Московского вокзала до Невы. Застывал от восторга на Аничковом мосту через Фонтанку, у памятника Екатерине Великой, у Казанского собора, от которого также можно было увидеть сквозь густой снегопад одну из самых моих любимых церквей – Спаса на крови. Задержался по пути на площади у Зимнего дворца, и, конечно же, на стрелке Васильевского острова, откуда, глядя на величественную Петропавловскую крепость, четко осознал, что всеми силами постараюсь отсюда – из России – не уезжать. Какой бы ни был политический строй, каково бы ни было экономическое положение этой страны, но я ее не променяю на цветущую Европу или Америку.

Да, в России много грязных, голодных, пьяных и невежественных людей. А чего еще можно ожидать от народа, который за короткое время перенес столько потерь в две мировые войны, в Гражданскую войну, от правления Ленина, Сталина и Берии, для которых жизнь человека ничего не стоила, и миллионы соотечественников были расстреляны, сгнили в лагерях или уехали за границу. Причем пострадала элита нации. А остальной народ был до того зашуган, что долго еще будет отходить от рабской покорности.

Да, Россия по сравнению с Западной Европой сильно проигрывала в чистоте своих улиц и уровню жизни населения. У нас грязные электрички, в которых маргиналы щелкают семечки и плюют шелуху в тамбуре, отправляют, как животные, свои естественные надобности и «по-маленькому», и даже «по-большому» в переходах между вагонами. У нас много вонючих, грязных бомжей и пьяниц. Много воров и убийц из-за такой жизни.

Все это жалко наблюдать, и на душе от этого часто становится противно.

Но здесь, в России, также есть и моя культура, мой менталитет, мой Питер, мой Невский, мои ДДТ, «Чайф», «Наутилус», моя песня «Ой-е», мой язык и моя история. Поэтому я постараюсь своей жизнью, трудом, поведением и просто личным примером хоть как-то, хоть немного, но повлиять на судьбу этого Богом забытого народа, чтобы мои дети жили в лучших условиях, нежели живу я. Тем более что есть в России много интеллигентных, добрых и хороших людей. Здесь иногда хоть можно встретить своих.

* * *

Пригнанному из Германии автомобилю я был очень рад, потому что с ним началась совсем другая жизнь, появились новые возможности в бизнесе и личной жизни. Однако поездил я на своем «Опеле» только четыре месяца, пришлось продать его, так как любимое государство в конце года, прямо за несколько дней до того момента, как я пригнал машину, подняло таможенные пошлины на старые иномарки, якобы для защиты говенного отечественного автопрома. Ну и поддерживали бы его за счет государственных программ, а не за счет кошелька обнищавших граждан. В конечном счете за «Опель», который я в Германии купил за 700 баксов, мне пришлось отдать около тысячи баксов за его растаможку. Спасибо тебе, родное государство, за заботу!

Однако все равно с высоты прожитых лет считаю, что поездка в Германию была удачной. Я увидел Европу, покатался по Питеру и пригороду с девушкой на своем автомобиле, обжегся на резких государственных таможенных постановлениях и стал мудрее. Ничто так не закаляет, как пережитые негативные моменты. А их мне Питер припас еще немало. Один из них был связан с ножом, который я привез с собой в машине из Германии.

В день отъезда из Германии мой друг Иван Кунц подарил мне складной нож. Нож был сравнительно большой, с лезвием длиной 10–12 сантиметров и примерно такой же рукояткой.

– Иван, а за такой нож не арестуют? Он внушительно смотрится. Закон позволяет такое оружие с собой возить? – спросил я друга, когда он мне вручил перед отъездом из Германии этот подарок.

– Я точно не знаю. Но ведь купил я его в центральном нашем универмаге. Судя по упаковке, сделали нож в Китае. Вози его прямо в этой упаковке. Дорога далекая и страшная. Возьми на всякий случай, Славик, для безопасности.

– Ладно, братан, уговорил. Раз в центральном магазине продают, значит, этот нож можно с собой возить. Спасибо тебе большое за всё. Ты мне очень сильно помог здесь. Без тебя я не смог бы стать хозяином этой ласточки – моей первой в жизни иномарки. В Алма-Ате были автомобили, но то были машины отца, а не мои. Да и иномарок у нас в семье никогда не было. Благодаря тебе, Иван, я теперь крутой пацан. Все девчонки Питера теперь мои будут, – улыбался я игриво.

– Поделишься хоть парочкой, если в гости приеду, – подшутил друг в тему.

– Базара нет. Зуб даю. Ты же меня знаешь. За такую машину и такой нож – половина всех девчонок твоя, – сказал я с кавказским акцентом, и мы вместе широко заулыбались.

Подаренный нож я показывал таможенникам трех границ: немецко-польской, польско-белорусской, белорусско-российской и везде спрашивал о том, можно ли такой нож ввозить в страну. Все хранители границы говорили мне, что такой нож либо «можно ввозить», либо – «наверное, можно ввозить», так как он находится в упаковке и был куплен в магазине. Правда, таможенников всех границ больше интересовали немецкие толстые каталоги, журналы мод и порножурналы, которые мне друг предусмотрительно в большом количестве положил в багажник, уже зная, как задобрить и отвлечь таможенников всех социалистических стран.

В Питере я пару недель спокойно ездил на машине по городу с этим ножом в бардачке, пока как-то вечером на Дворцовой набережной меня не остановили сотрудники ОМОНа в бронежилетах и с автоматами. В тот вечер кого-то грохнули, застрелили прямо в центре города, что, в общем-то, для тех времен было почти обыденным, банальным делом среди бандитов, деливших сферы влияния в городе. Со мной в машине ехали хороший знакомый и его беременная жена. Был уже одиннадцатый час вечера. Все мы возвращались домой с оперы «Хованщина» Мариинского театра и были в прекрасном настроении. Когда мы остановились перед милицейским «уазиком», закрывшим проезд по улице, ко мне подошел здоровый омоновец с автоматом и попросил документы. Я вышел из машины и дал ему водительское удостоверение и техпаспорт. Омоновец их проверил, вернул мне, посмотрел пассажиров в машине и остался спокоен. Я понял, что сейчас меня отпустят, и взялся уже за ручку двери, чтобы сесть в автомобиль, когда услышал от него стандартный в таких случаях вопрос: «Оружие, боеприпасы, наркотики или ножи в машине есть?»

Вопрос был произнесен спокойным тоном, как будто эту фразу в конце проверки он должен был повторять по инструкции каждый раз.

Я не люблю по жизни врать даже в мелочах, поэтому сказал омоновцу, как на духу: «Есть только нож, купленный в магазине. Лежит в упаковке, в бардачке».

– Покажите.

Я спокойно достал картонную упаковку с ножом и дал проверяющему.

Он посмотрел изображение ножа на упаковке, китайские иероглифы, потом достал нож, открыл лезвие и, ничего не говоря мне, развернул голову в сторону милицейской машины и громко крикнул: «Товарищ капитан!».

Я понял, что дело начинает принимать не тот спокойный ход, на который я надеялся.

– Уважаемый, послушай. Зачем нам капитан? Давай сами договоримся. Видишь, у меня женщина беременная в машине, ей домой нужно, ведь уже поздно. Некогда мне здесь разбираться с вашим командиром.

Но омоновец и слушать меня не хотел. Просто холодно и молча смотрел на меня сверху вниз. Подошел капитан. Он тоже был одет в бронежилет. На плече командира висел укороченный, без деревянного приклада автомат «Калашников». На меня капитан даже и не посмотрел, а сразу взял из протянутой руки рядового омоновца нож.

«Немногословные ребята. Друг друга без слов, с полпинка понимают», – подумал я.

Капитан осмотрел нож и сказал коротко, обращаясь к сержанту: «Задержанного доставь в отделение милиции. Думаю, что это холодное оружие». Потом капитан отдал нож омоновцу, развернулся и быстро зашагал к «уазику». Я обратился к уходящему командиру и хотел с ним переговорить, но он, не обращая на меня внимания, быстро уходил. Рядовой омоновец тоном, требующим беспрекословного подчинения, сказал, чтобы я сел в машину и следовал за милицейским «Жигулем», в котором поедет он. Мои документы и нож он забрал и сказал, что отдаст их в отделении милиции. Ничего не оставалось, как следовать за представителями закона.

Не особо разбираясь, чем отличается обычный нож от холодного оружия, я все же немного заволновался. Совсем даже не хотелось провести полночи в отделении, доказывая, что ты не осел, а законопослушный гражданин, который этот нож провез через три границы. В отделении нас продержали часа полтора. Молодой парень, старший лейтенант, записал с моих слов показания, под которыми я расписался, и сказал, чтобы я к нему пришел через два дня.

В назначенный день и час я пришел к этому старлею и услышал от него результаты экспертизы, свидетельствующей о том, что мой нож является холодным оружием. Наличие на лезвии ножа желоба способствует быстрой потере крови, если пырнуть кого-нибудь таким ножом. Кроме этого, при бросании с расстояния в мишень этот нож всегда летит вперед лезвием и втыкается острием в мишень. Все вышеперечисленные характеристики плюс размеры лезвия позволяют отнести его к холодному оружию.

– Умеют же и китайцы делать хорошие вещи. И что теперь мне за этот нож грозит? Большой штраф придется уплатить? – спросил я следователя.

– На вас заведено уголовное дело. По статье вам грозит до двух лет лишения свободы за ношения холодного оружия, – сказал офицер, холодно смотря своими серыми глазами.

На меня как будто вылили ушат ледяной воды.

– Как до двух лет лишения свободы? За что? Этот нож в магазине в центре города без всякого разрешения продали. Я этот нож через три границы провез. У всех таможенников спрашивал, можно ли его ввозить. Да и омоновцу при задержании я сам лично этот проклятый нож показал. Он меня отпустить уже собирался, но спросил, есть ли ножи в машине.

– Да, я знаю, что вы сами нож отдали омоновцу. Это вы в показаниях написали. Думаю, что это будет смягчающим обстоятельством на суде.

– Какой суд? Товарищ старший лейтенант, вы же должны разбираться в людях. Ну, какой из меня преступник! Я же говорил вам, что работаю заведующим спортивно-массовым отделом в Доме культуры, что еще недавно преподавал в Государственной академии физической культуры и спорта имени Лесгафта и что год назад стал кандидатом педагогических наук.

– Все отмечено в вашем деле. Это, думаю, смягчит наказание.

– В любом крупном универмаге Питера полно продается подобных китайских ножей. Я сам это не раз видел. И дома у людей они наверняка находятся.

– В магазине и дома хранить такие ножи можно. Ответственность не распространяется за хранение, ответственность грозит только за ношение.

– Во законы, я дурею. А как же человеку быть, который купил такой нож в магазине и несет домой, а по дороге его остановил милиционер?

– В таких случаях советуют предварительно, еще до покупки ножа, написать заявление в милицию о том, что вы нашли этот нож на дороге и сейчас несете его в милицию, чтобы сдать.

«Полный бред, – подумал я. – Ну, что это за законодательство, по которому свободно в магазине продается вещь, за которую тебя сразу при покупке могут посадить в тюрьму? Что за идиоты это законодательство выдумали?»

– Слушайте, а никак договориться нельзя о том, чтобы не пускать это дело дальше вашего кабинета, а?

Я действовал так, как все действовали в те времена в Союзе и всегда решали свои проблемы с помощью взяток. Старший лейтенант пристально посмотрел мне в глаза. Тогда я еще не знал, что за взятку, на которую я недвусмысленно намекнул, можно было получить хороший срок. Но, видимо, старлей действительно разбирался в людях и не стал развивать тему о моем предложении. Я, сам того не понимая, прошелся тогда по краю пропасти.

– Нет. К сожалению, уже ничего нельзя сделать. Уголовное дело заведено. Ждите повестки в суд. Распишитесь в уведомлении о невыезде. Вам запрещено покидать до суда Санкт-Петербург, – сказал мне офицер, намекая, что разговор закончен.

Неделю после разговора в милиции я был в полной депрессии. Этого мне еще не хватало. Денег на адвоката нет. Весь и так в долгах из-за того, что заплатил за растаможку своего «Опеля». Но прошла неделя, вторая, и я подумал, что, может быть, в наше время сплошного бандитизма мое дело заваляется где-нибудь в бумагах суда и затеряется. Однако через месяц в общаге в почтовой ячейке на литеру «Л» я обнаружил повестку в суд. Но решил не идти по повестке в назначенный день, все надеясь, что меня оставят в покое. Через две недели пришла еще одна повестка, я и ее выкинул в мусорное ведро. Потом месяц было спокойно, и я подумал, что меня наконец-то оставили в покое и занялись действительно реальными ворами и бандитами, населившими этот город.

Еще через месяц в своей почтовой ячейке я обнаружил почтовое уведомление о том, что мне пришла бандероль и ее можно получить в ближайшем почтамте по предъявлении паспорта. Я обрадовался, потому что ожидал бандероль из дома с фотографиями. Уже год к тому времени по материальным причинам я не мог выехать домой и сильно соскучился по родителям и близким друзьям, поэтому в тот же день я пошел на почтамт. Для получения бандероли заполнил квитанцию о получении, предъявил паспорт и получил в руки вместо фотографий родных повестку в суд. У меня опустились руки. Теперь не докажешь, что не получал повестки, и через неделю надо быть обязательно в суде, иначе покоя в жизни не будет, потому что могут объявить в поиск и будешь всегда с замиранием сердца проходить около каждого милиционера. Надо только занять на адвоката денег у Кости Большака. Костян – мой друг, поэтому не должен отказать в кредите. В любой момент при неверном шаге на тебя может свалиться какое-нибудь уголовное дело в этой стране.

Друг Костя, конечно же, мне денег занял и сказал, что выступит в суде в мою поддержку, а также попросит еще Свету, нашу общую знакомую, кандидата наук, доцента кафедры физкультурной академии, поручиться вместе с ним за меня и взять на поруки. Неделя до суда прошла как в тумане. Не было аппетита, было расстройство желудка на нервной почве. Я рассуждал, что в наше время в нашей стране для выполнения плана, который наверняка имели и милиция, и суд, могут запросто посадить для галочки в отчете любого человека, попавшего случайно под статью. А это, естественно, искалечит всю жизнь, в которой было такое хорошее начало: на «отлично» окончил школу, с красным дипломом вуз, за три года написал диссертацию кандидата наук. И вдруг, совершенно неожиданно, в 26 лет я мог бы оказаться в тюрьме по полному недоразумению из-за незнания законов. Такая перспектива меня сильно пугала.

За неделю я нашел адвоката, толстую женщину, которая выслушала мой рассказ и пообещала помощь, естественно, не за маленькие для моего бюджета деньги. При этом она сказала, что сделает все возможное, однако, скорее всего, мне все же дадут срок, но условно. Это меня тоже не радовало. Иметь судимость, даже и условную, в начале своей карьеры совершенно меня удручало.

«На хорошую работу не устроишься, крутой карьеры не сделаешь. А что потом родителям, близким, будущей жене и детям говорить про эту судимость?» – высказывал я свой страх адвокату, но она меня не смогла успокоить.

Наверное, все судьи и адвокаты не имеют эмоций, а апеллируют только чистыми фактами и статьями законов. Наверное, это справедливо и должно быть только так, а не иначе, но от этого мне было не легче на душе. Также адвокат сказала мне одну важную фразу, понимая, что я мог бы какую-нибудь отсебятину выкинуть до суда. Женщина сказала мне, чтобы я ни в коем случае, ни при каких условиях не предлагал взятку ни судье, ни следователю, ни прокурору, так как за это, без всяких сомнений, уже точно угожу в тюрьму.

Настал день суда, на котором я впервые увидел своего судью. Это был маленький, толстенький, внешне неприятный и неприветливый мужчина с залысинами и пухлыми, крепко сжатыми и выпячивающими губами. В типаже людей я к тому времени уже разбирался и редко ошибался в их сущности после первых минут встречи. Судя по типажу судьи, который будет решать не просто это дело, а, можно сказать, всю мою дальнейшую судьбу, впереди меня не ожидало ничего хорошего. В связи с такими предположениями я расстроился еще больше.

Начался суд. Выслушали обвинителя, потом адвоката, из речи которого я особенно ничего не понял. Потом пришло время выступить моему другу Косте и однокурснице по аспирантуре Светлане Машковой. Оба моих товарища попросили суд меня простить, так как я был одним из лучших аспирантов, и готовы были взять меня на поруки. Особенно хорошо выступила Света. Когда ее попросили представиться, она встала и громким голосом, чеканя каждое слово, сказала: «Машкова Светлана Владимировна. Кандидат педагогических наук. Доцент кафедры художественной гимнастики Государственной академии физической культуры и спорта имени Петра Францевича Лесгафта. И по совместительству – генеральный директор общества с ограниченной ответственностью “Научный прибор”». Это прозвучала не в той тональности, в какой говорил мой друг Костя, который говорил голосом просящего и переживающего за меня человека. А Света сказала это судье тоном, каким преподаватель спрашивает нашкодившего ученика, как бы говоря: «Что за херней вы здесь занимаетесь, товарищи? На улицах беспредел, воровство и грабеж, а вы здесь цирк устроили, нормального парня засадить хотите». Такой тон с судьей был риском, но, может быть, он как раз таки и помог.

В конце заседания предоставили последнее слово подсудимому, то есть мне. Я отметил, что не знал о том, что нож, купленный в магазине, лежащий в упаковке и провезенный через несколько стран, является холодным оружием. Кроме этого, я добровольно показывал этот нож при каждой встрече представителям таможни и милиции и совершенно был уверен, что такой нож можно возить с собой. В конце речи я попросил судью меня простить. Суд удалился на совещание. Через несколько минут суд вернулся, и судья начал очень быстро и тихо читать приговор. Из-за такой скорости речи и плохой дикции я и половины не понял из того, что было в решении суда. Голова начинала раскалываться от напряжения. Только в конце своей речи судья внятно произнес одну фразу, как раз таки самую важную для меня: «Не виновен, уголовное дело прекратить».

* * *

Ко времени суда я уже полгода как не работал преподавателем в Государственной академии физической культуры. Мечта, которую я носил в себе с седьмого класса, – получить звание заслуженного тренера СССР, воспитать олимпийского чемпиона, одновременно стать профессором академии и заниматься наукой в сфере спорта высоких достижений – постепенно перестала для меня быть актуальной. Уже на первом курсе аспирантуры, в 1990 году, я на своей шкуре почувствовал результаты политики перестройки Горбачева. Сначала не мог никак накопить на авиабилет в Алма-Ату, чтобы слетать домой хотя бы раз в год, а потом для моего бюджета стало неподъемным даже четырехдневное путешествие домой в один конец поездом.

Многие знакомые студенты и аспиранты уходили в челночники – ездили в Турцию, Китай и Польшу, привозили оттуда одежду, игрушки, сумки или безделушки. Сначала всю страну одели некачественным, но зато красивым по фасону и цвету импортным ширпотребом. Затем часть наиболее предприимчивых челночников ушла с больших палаточных рынков в магазины на улицах города, которые к тому времени уже опустели от совдеповских товаров. Первое время челноки арендовали небольшие площади в этих пустующих магазинах, а потом снимали в аренду или выкупали уже весь магазин. Далее новые бизнесмены стали искать узкую специализацию, и их магазины, торговавшие всеми наименованиями товаров, постепенно превращались в специализированные магазины, к примеру, нижнего белья, или спортивной одежды, или кожаных курток, или парфюмерии.

«Перестройка Горбачева», с одной стороны, разрушила плановое хозяйство, в котором пострадало в том числе и малочисленное качественное советское производство – ведь были же в СССР хорошие товары, не уступавшие западным образцам по дизайну и внутренним характеристикам, но их было немного. С другой стороны, перестройка открыла доступ населению к мировым товарам, которые в целом и в общей своей массе были более красивыми, более функциональными, более качественными, чем советские, из-за многолетней рыночной конкуренции товаров в капиталистическом мире. Поэтому в те времена с Запада и Китая, который быстро освоил западные технологии, везли, можно сказать, все. Сначала завезли одежду, потом продукты питания, а затем уже все остальное: лекарства, бытовую технику, компьютеры, игрушки, мебель, люстры, садовый инвентарь, автомобили и т. д.

Многие челноки-бизнесмены в этот период выжили и стали впоследствии богатыми людьми. Но многие прогорели, назанимав денег у знакомых, вложив их за границей в товар, заплатив за перевозку, отстегнув мзду на таможне и бандитам, привезя к себе в город и там неожиданно увидев, что похожий товар на прилавках стоит дешевле, чем наш бизнесмен покупал за границей. Потому что уже появлялись оптовики, бравшие кредиты в банках под залог своих квартир, покупавшие со скидкой большие партии товара и так же по минимальной цене сдававшие этот товар оптом в отечественных магазинах. Некоторые из таких оптовиков также выжили, стали богатыми, но часть разорилась из-за беспредела чиновников и бандитских налетов. Тех, которые понабрали большие кредиты и не могли их отдать из-за прогоревшего бизнеса, просто-напросто отстреливали по заказу кредиторов. Жизнь обычного челнока стоила в то время не более 1000 долларов. Это был бардак и хаос. Зарплата госслужащего составляла примерно 400 рублей в месяц, а доход за одну ходку у удачного челнока мог быть до 10 000 руб. При этом надзорные органы отставали от рыночной ситуации, и многие из новоиспеченных бизнесменов не платили налоги. А если бы платили все налоги, то многие предприниматели и не выжили бы, потому что, заплатив положенное по закону, фирма становилась убыточной. Зарплату на фирме выдавали в конвертах, потому что налоги на зарплату составляли в совокупности от 45 процентов и выше от ее величины. Большой разрыв среди населения в доходах и уход частных фирм от налогообложения породил расцвет шантажа и вымогательства, или в простонародье – рэкета. Одними из первых рэкетиров были как раз спортсмены. Физически здоровых парней кто-нибудь организовывал в небольшие группировки, которые ходили по коммерческим ларькам и предлагали свои услуги в охране. Если хозяин ларька отказывался, то эти же спортсмены ночью били в ларьках стекла или даже поджигали киоски, таким образом вынуждая хозяина потратиться на охрану. Были и такие организаторы, которые собирали свою команду охранников не только из спортсменов, а даже из бывших и действующих милиционеров или сотрудников КГБ. Часть бизнесменов в процессе работы теряла контроль над своей охраной и становилась ее жертвой. Однажды мне один осетин, работавший в охране фирмы, которая перевозила товар в фурах из Европы в Питер, предложил поучаствовать в инсценировке ограбления своего работодателя. Осетины задумали разграбить фуру, а хозяину сказать, что нашли пока только одного человека, связанного с похитителями, и через него попытаются найти товар. Этим человеком предложили быть мне. Кавказец сказал, что мне подкрасят синей краской глаз, как будто это синяк, покажут хозяину, а потом отпустят, заплатив 3000 рублей (это при моей-то стипендии в 100 рублей в месяц). Хозяину же скажут, что я сбежал, но охранники продолжают искать похитителей. Я вежливо отказался от такого предложения, сказав, что таким образом деньги не зарабатываю. Однако наверняка кто-то же соглашался на такую аферу, и еще вопрос, получил ли он свои комиссионные в виде 3000 целковых или в виде пули в лоб.