![](/files/books/160/oblozhka-knigi-zapiski-hudozhnika-375118.jpg)
Текст книги "Записки художника"
Автор книги: Вячеслав Саев
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)
Глава шестая, в которой нет ответов
Не знаю точно, когда это случилось. Почему-то именно тот день стерся из моей памяти практически полностью. Я помню все очень туманно и отрывисто. Такое чувство, что это был не я.
Тот день вовсе не похож на другие. Прокручивая его в голове, мне кажется, что я смотрю фильм, снятый какими-то любителями-школьниками на старинный, полуживой фотоаппарат.
В нем играет маленький мальчик. Мне с трудом удается разглядеть его силуэт. Я понимаю, что на его месте должен быть я, но внутри этого хрупкого тела нет души. Он двигает руками и ногами не по своей воле, словно кукла, которую дергают за ниточки. От него исходит омерзительная аура. Мне становится не по себе, я хочу выключить этот жуткий фильм, но приходится смотреть до конца – мне нужны ответы.
Черно-белые кадры перескакивают, и вот у мальчика в руках уже лежит кисточка, а рядом на полу стоят баночки с красками. Это его подарок на пятый день рождения. Родители хотели приучить сына к искусству, раскрыть его талант. Первый выстрел и точно в цель! Им удалось разбудить нечто скрытое в этом существе. Не просто талант, но гений! Безумный гений.
Мальчик резким движением окунает кисточку в красный цвет. Отец и мать замерли в предвкушении. Они с восторгом смотрят то на ребенка, то друг на друга. Их лица выражают лишь радость. Это словно наблюдать за первыми его шагами. Такое же чувство они испытывали, когда учили сына говорить. Ничего больше нет в их головах. И целый мир застыл в ожидании одной крохотной ручки. Нет ни звуков машин, ни пения птиц, даже соседи притихли. Скорое будущее, которое не смеет испортить их семейную идиллию. Может, мальчик с первого раза сможет накалякать что-то более-менее похожее на рисунок, хотя бы на уровне дельфина из зоопарка. Это было бы просто волшебно. Но даже если у него ничего не получится, это не повод расстраиваться. Талант еще можно проявить, да и к тому же столько в мире еще возможностей.
Секунда… Все решила одна лишь секунда.
Мальчик вынул кисть из баночки. Красная краска сначала медленно стекала вниз и пачкала ковер, но никто не торопился останавливать его. И уже через мгновение все вокруг: обои, столы, лица родителей и вся мебель – были раскрашены в алый цвет. Как будто у кукловода, державшего руку мальчика, случился эпилептический припадок.
Красная кисточка совершала непредсказуемые движения. То она плавно вырисовывала круги на левой стороне, то быстро дергалась в разные стороны, то рывками пыталась начертить треугольники справа. Если бы меня попросили нарисовать сам хаос, то делал бы я это примерно так же.
Родители были в ужасе. Они не смели дернуться с места. Наверное, тогда им тоже показалось, что их сын – настоящее чудовище. Эта кошмарная аура сожгла линзы любви, надетые им на глаза. Абстрактный страх, вызванный чувством самосохранения, без сомнения, способен затмить такую любовь.
Спустя примерно минуту мальчик закончил буйствовать. В завершение своей картины он ткнул кисть в баночку с коричневым цветом и впервые потянулся к листу. Тогда он, хоть и очень неумело, нарисовал человека с телом лошади. И в самом деле, ведь похоже на рисунок, сделанный дельфином, если не лучше.
Глава 7. Отчаяние
Родители забрали у меня кисть и краски. Они не ругали меня, не сказали мне ни слова, да и в разговоре друг с другом старались обходить эту тему. Для них словно ничего не произошло. Одна только мысль о моем недавнем безумстве вызывала в их сердцах настолько сильную панику, что мозг всеми силами старался спрятать ее куда подальше.
Несмотря на все это, их отношение ко мне почти не изменилось. Как ни странно, мой вид не был для них неким триггером, заставляющим вспомнить тот жуткий день.
Для того чтобы не сойти с ума, моим родителям оставалось только продолжать обычную жизнь под колпаком слепой веры. Такая вера ничего не предлагает, не дает никаких ответов, даже самых нелепых. Она появляется в результате безысходности и становится канатом или, скорее, невидимой паутинкой, протянутой посреди абсолютной пустоты. Никто не знает, куда она ведет. Никто не знает, сколько она способна продержаться и чего ожидать, если она все-таки порвется.
К несчастью, попытки родителей разжечь «камин спокойствия» в нашем доме провалились. Не осталось ни дров, ни тлеющих углей. Хоть днем они еще могли вести себя по-прежнему, но, идя спать, даже не смотрели друг другу в глаза. Их мучила бессонница, а постоянная близость дорогого человека не только не помогала, но и делала все еще хуже. Страх, словно зловонье, распространялся по воздуху, наполнял комнату и душил всех вокруг.
Нужно ли им было снова обратиться к врачу? Может, поговорить со мной? По сути, я не сделал ничего ужасного. Ведь я был всего лишь ребенком, играющим с красками. Мало ли у детей возникает странных желаний. Они ведь не знают, что хорошо, а что плохо. Бояться своего же сына – крайне абсурдно. Тем более не помогать ему из-за этого, не пытаться решить проблему, а просто избегать ее.
Глупо так думать. Я видел себя в тот момент. Я чувствовал то, что исходило от меня. Можно обозвать это паранормальным, магическим или каким угодно еще. Неважно. Оно точно было не из этой реальности. И эта неизвестность пугала больше всего. Дело вовсе не в страхе пред смертью или болью. Оно стояло выше всего этого. На неосознанном уровне. Там, где даже первобытные инстинкты не в силах уловить хоть что-то. Оно содрогало сам дух – его возможную бессмертность.
Так долго продолжаться не могло. Они находились на грани безумия. Простые люди не в силах удержать баланс, стоя на одном месте. Было лишь два варианта действий: упасть вниз или собраться с силами и добежать до устойчивой поверхности. По рассказам отца я знаю, что спустя неделю после того случая у них вновь появился небольшой проблеск надежды на счастье. В ту ночь мои родители пошли спать, как обычно, не сказав друг другу ни слова, легли спиной к спине и старались практически не дышать. Так прошло около получаса. Мой отец, дойдя до самой крайней точки, готов был убить себя. Он рассказывал, что уже немного приподнялся с кровати для того, чтобы встать и пойти в ванную. Он был уверен, что этой ночью уйдет из жизни, но в последнюю секунду что-то заставило его зажмуриться, повернуться к жене и нежно обнять ее. Отец вовсе не хотел этого делать, в его голове не было ни намека на подобную мысль.
На следующий день им стало намного легче, и я это чувствовал. Мамино тепло вновь передавалось мне, я не был больше одинок. Я, как и прежде, старался завоевать любовь отца, зазубривая его стихи или читая его коротенькие рассказы. Каждую последующую ночь родители все больше сближались, постепенно и медленно излечивая раны друг друга. Вскоре они вновь научились улыбаться и смотреть прямиком в зеркало души. Тот жуткий день со временем стирался из их памяти, превращался в нечто далекое, произошедшее с кем-то другим. Мы вновь стали здоровой семьей.
Но я зарекся говорить в этой главе про отчаяние. Отчаяние – это потеря последней надежды, это вовсе не кажущаяся безысходность, при которой спасение может прийти откуда угодно. Наша вера имеет свои пределы. Мы не можем черпать из нее силы бесконечно. Сколько бы неваляшка ни вставал, но пара мощных толчков разобьет его голову вдребезги. Тот, кто погрузился в отчаяние, потерял любую веру, то есть попросту умер.
Человек, находящийся в отчаянии, заперт в крохотной прозрачной комнате: он видит то, что когда-то могло принести ему счастье, он видит там утерянное светлое будущее, перед его глазами проносятся сотни образов из прошлого. И все это причиняет ему душевную боль. (Еще вчера я мог обнять ее, мог прикоснуться к ее прекрасному лицу, мои губы без каких-либо препятствий соприкасались с ее нежными руками, и я был счастлив, хоть и не до конца осознавал это. Уже сегодня я умер для нее. Во мне нет и мысли, что она сможет меня простить. Любые мои действия, любые способы связаться с ней, какие угодно намеки останутся неуслышанными. Я в отчаянии.) Невозможность дотянуться до чего-то настолько близкого заставляет человека чувствовать себя беспомощной тварью – голодным псом на привязи. В нем образовывается пустота, которую до этого заполняли дорогие ему люди. И если размеры этой пустоты превышают человеческое желание бороться дальше, то за этим неизбежно следует смерть.
Каждую ночь сменяет день. Рассвет наступает неизбежно, и нам даже невдомек, что завтра солнце может пасть. Так и наша семья, впрочем, как и любая другая, знала много взлетов и падений. Однако мало каким неудачникам судьба решает подкинуть отчаяние. Разумеется, в жизнь моих родителей оно пришло в лице меня, в один из самых неподходящих моментов.
Мать и отец вместе смогли преодолеть множество трудностей, связанных со мной. Последняя была невыносимо тяжелой, но они справились. Мама, хоть и боялась меня на подсознательном уровне, но все-таки любила. Иначе мне бы не довелось познать то теплое чувство спокойствия, когда тебе не нужно что-то делать для того, чтобы тебя ценили. Бестолковый отец теперь прыгал от счастья, замечая мои таланты, тягу к знаниям и литературе. Со всех сторон я был окружен заботой и вниманием. Поэтому я чувствовал, что мне необходимо отдавать мою радость всем вокруг. Таким путем и достигалась наша идиллия. По такой простой схеме работал наш семейный огонь.
К несчастью, я не могу в полной мере описать то, что происходило дальше. Как бы я ни старался, мне не удастся передать словами то, что творилось у меня внутри. Но я все-таки попробую набросать бесталанную картину из букв. Придется напрячься, чтобы разглядеть в ней что-то.
Чем дольше вы смотрите, тем больше вы чувствуете.
Глава 8. Гений
Прошла пара месяцев с того времени, как у меня отобрали краски. Я особо не переживал насчет этого. Кажется, я даже не помнил, что вообще использовал их. В голове все было таким туманным. А маленький мальчик вроде меня даже и не пытался себе что-либо объяснить. Но внутри меня образовалась всепоглощающая пустота. Мне было дурно от этого. Каждую минуту я ощущал на себе ее давление. Я не знал, что ей было от меня нужно, не знал, как себя вести для того, чтобы заполнить эту дыру в моем нутре. Все, с чем я мог ее сравнить, – это голод. Чем больше я игнорировал ее, тем хуже становилось мне. Словно в моем организме не хватало какой-то детали, без которой он отказывался работать дальше. Казалось, если бы я проткнул тогда свою грудь сувенирным кинжалом отца, я бы не увидел ничего – ни крови, ни костей, ни сердца.
Тогда у меня появилась странная привычка обнимать себя. Я сжимал свое тело руками так крепко, как только мог и сворачивался в клубок. Ни тепло матери, ни забота отца не помогали мне. Прежние радости перестали что-либо значить для меня. Мир затянуло серой пеленой. Нарциссическая натура ребенка не желала даже думать о счастье близких. Здесь и сейчас существовал только Я. Только мой разум был реальным, только мои переживания и страхи имели значение, а все люди вокруг были лишь куклами без капли чувств в их жилах, с запрограммированными действиями и поддельной мимикой. Если бы я захотел, я бы мог подарить им радость, но зачем? Ведь они не могли дать мне взамен ничего, что бы имело для меня ценность. К сожалению, как я понял после, многие люди, вышедшие из детского возраста, сохранили в себе этот детский взгляд на мир.
Как я уже говорил вам раньше, будучи ребенком я редко кричал от голода – лишь когда отец совсем забывал обо мне, уходя в свой идеальный мир. Точно так же дело обстояло и теперь. Разница только в том, что тогда я прекрасно знал, что мне было нужно. А что же могло утолить голод моей души? Поэтому мне приходилось молчать и терпеть эту боль долгое время.
Мои родители радовались тому, что я продолжал учиться и познавать мир, тому, что мое поведение более или менее походило на нормальное, да даже тому, что моя рука клала пищу мне в рот, пока я медленно умирал внутри.
Ступень за ступенью я спускался вниз. Холодное дно забирало последнее тепло моей души. От обморожения я кричал. Я вопил, но мой рот оставался неподвижен. Тело мое было полностью здоровым, разум мой был ясен. Во мне не было ни грамма печали. Только всепоглощающее чувство голода. Я должен был что-то сделать, должен был заполнить пустоту, иначе – муки и неизбежная смерть.
Сколько бы я ни пытался закрыть на это глаза, сколько бы я ни мечтал проснуться здоровым, каждое мое утро начиналось с боли. К тому времени, как мама приходила будить меня, я уже валялся скрученный под одеялом. Я шел чистить зубы и попросту не мог перевести внимание от моей груди. Мое тело двигалось само. Оно выполняло тот небольшой набор функций, который уже успело заучить. Мои глаза смотрели на множество различных предметов, но я видел лишь мое сердце и черное пятно рядом с ним.
Первые дни из этого ужасного состояния меня могло вывести то, что я никогда раньше не видел, – что-то новое и интригующее. Я помню, как наблюдал за птицей, что приносит своим детям покушать. Или как мужчина в рваной одежде просит у прохожих денег на хлеб. В эти долгие минуты я был очарован, но прошла буквально неделя, и симптомы моей болезни ухудшились.
Каждую ночь я бился в агонии. Каждое утро я воскресал из мертвых. И днем я был ходячим трупом.
Кто знает, сколько это все могло продолжаться, кто знает, что со мной стало бы в дальнейшем, если бы не один несчастный случай. Тот вечер не дал мне погрузиться на самое дно, но вместе с этим он отобрал последнюю надежду моих родителей на счастливую жизнь. Все скопленные во мне страхи, вся боль, тянувшая меня вниз, исчезли. Остался только голод, однако теперь я знал, чем его утолить.
В тот вечер маму задержали на работе. Обычная ситуация. Так что мы остались с папой вдвоем. Раньше мне нравилось проводить время с этим веселым, умным, бородатым чудаком. Пусть он и был увлечен своей работой, но за ним было интересно наблюдать. И он никогда не забывал обо мне. Даже часто спрашивал мой совет насчет того или иного эпизода в его новой книге. А так как я был его главным героем, мое бурное воображение рисовало всю картину действий, и тогда я решал, как мне поступить. Получалось очень правдоподобно. Мои неожиданные решения почти всегда могли вызвать сопереживание у папиных читателей.
Но в тот день у меня не было ни сил, ни желания помогать отцу. И когда он спросил моего совета вновь, вместо ответа я задал ему встречный вопрос, который очень сильно меня волновал в то время. Отец описывал переживания и мысли героев так живо, что им невозможно было не поверить. Когда я читал небольшой отрывок из его книги, это меня сильно поразило, и я подумал: а что, если и наш мир не совсем реален, что, если кто-то прописывает все наши действия, чувства и решения. Все это, конечно, было не на таком высоком уровне осознанности. Я, скорее, просто испугался этой случайной мысли в моей голове. Тогда папа попросил меня поднять правую руку. Я послушался, и он сказал, что никто бы не стал описывать такую скучную сцену. Это объяснение мне показалось бесспорным. Я перестал об этом думать.
После этого наступило гробовое молчание. Мне было вполне уютно в нем, но вот отцу оно очень мешало работать. Он еще раз попытался меня о чем-то спросить, но я просто ответил, что не знаю. Тогда он резко отодвинул стул, встал и направился к своему шкафу. Его руки несколько минут перебирали кучу разных штуковин, и вот, наконец, он что-то достал – повернулся ко мне, и я мельком увидел те самые кисточки с краской. Мои глаза налились безумием. Когда отец увидел эти два бездонных голубых шара, он мигом спрятал все назад, но было уже поздно. Этого мига было достаточно.
Потерянное дитя пало на колени. Мир вокруг него замер. Не было больше света на земле, а вместе с ним ушли и тени. Осталось лишь Ничто. Вместе с Богом умер смысл жизни. Вместе с Отцом обесценилась мораль. И перед его лицом стояло чудовище невиданных размеров. Его клыки обливались слюной, его алые глаза полыхали ярче заката, и острые когти готовы были впиться мальчику в лицо.
Но мальчик не боялся. От чудовища не исходило ничего враждебного. Он был уверен, что оно не смеет ранить его. Оно не было ни мертвым, ни живым. Словно само понятие жизни здесь имело совершенно другое значение. Невозможно было осознать происходящее. Это не было похоже на простую галлюцинацию. Все пять чувств разом отказались работать, но все же мозг отчетливо воссоздавал картину, запах, звуки. Наблюдало не тело – наблюдала душа.
Тогда мальчик издал пронзительный звук, не похожий на плач ребенка, звучащий скорее как вопль загнанного в угол зверя. Смотреть на него было одновременно до боли жалко и до тошноты омерзительно. Людской труп перед лицом не угнетает так, как вид этого мальчика в тот миг. В нем не было ни грамма эстетики, а значит, столько же и от морали. Лишь чистый эгоизм.
Мужчина, замерший у шкафа, отбросив все свои мысли, вновь поднял краски с кистями и отнес тому мальчику.
Рев прекратился. В комнате были двое: я, рисовавший что-то прямо на полу, и мой отец, лежавший без сознания.
Глава 9. Страх
Получив ключ к моему сердцу, я пришел в себя. Разум немного прояснился, но виденье мира пошатнулось основательно. Все вокруг стало каким-то иллюзорным, а вот неподвижная фигура монстра передо мной казалась мне вполне реальной. Почему-то у меня в голове засела мысль, что я непременно должен его зарисовать, тогда все мои проблемы разом исчезнут.
Я научился контролировать свои действия, однако у меня исчезло осознание того, что любой поступок необратим и несет за собой определенные последствия. Если сравнивать два этих странных состояния моего разума, то первое, скорее, похоже на просмотр фильма, а второе на видеоигру. Сейчас я лишь хотел рисовать и наслаждаться этим. Даже неподвижное тело моего отца ни капли меня не волновало на тот момент.
Не знаю точно, сколько я так просидел, но яркий день за окном уже превратился в прохладный вечер. На протяжении всего времени я продолжал рисовать. Монстр перед моим лицом начинал растворяться в воздухе, его конечности потихоньку превращались в пыль. Это пугало меня. Я боялся, что не успею закончить его завораживающие алые глаза. Однако мне повезло: жуткая морда исчезла в последний миг. Моя первая картина была окончена, и я радовался этому, как дитя радуется своей новой игрушке. Мое тело налилось новым, до дрожи приятным чувством. От груди оно распространилось в мои ноги, руки, плечи, наполнило мой рот, уши и, наконец, мою голову – никаких тревог, никакой боли, никакой пустоты. Тогда я был самым счастливым человеком во всем мире. Мне хотелось жить. Я чувствовал себя бессмертной душой, попавшей в рай. Словно моя эйфория будет длиться вечно.
К сожалению, как и все в этом текучем мире, закончилась и она. Однако мне было не до грусти. Внутри меня нежным светом горела любовь ко всему миру и к каждому человеку в отдельности. Она освещала мой путь, превращала будущее из пугающего, темного леса в ясную поляну. Я был рад, что появился на этот Свет.
Откинув первую работу в сторону, я хотел приняться за другую, чтобы вновь окунуться в этот глубокий колодец наслаждения. Тогда я услышал какой-то тихий шорох и чье-то томное дыхание. Такие звуки могли принадлежать только какому-то маленькому зверьку вроде ежа или енота, который по ошибке забрался в чужой дом, забился в угол и начал дрожать от страха. Я насторожился и медленно начал оглядывать все вокруг, боясь заметить хотя бы малейшее движение в темноте. Да, в обычном состоянии я был довольно-таки трусливым ребенком – одним из тех, кто в мамином халате могли разглядеть саму Смерть в черном плаще, а в куче одежды – бесформенного монстра. Увидев отца, ползущего спиной к двери в позе каракатицы, я сильно испугался. В комнате стоял полумрак, так что я не сразу признал его. Тем более его бегающие во все стороны глаза и трясущиеся конечности говорили о том, что он боится меня не меньше, чем я его.
Когда наши взгляды столкнулись, отец, по всей видимости, растерялся и не знал, что делать. Наверное, тогда он осознал, что в страхе уползает от собственного же сына. Если вам когда-нибудь приходилось просыпаться ночью от кошмаров, то вы прекрасно знаете, что еще какое-то время после пробуждения человек продолжает чувствовать себя в опасности, видя вокруг выдуманных созданий, и совершенно неважно, верит он в них или нет. Только после он способен понять, какая невообразимая глупость заставила его трепетать от страха. И он смеется, рассказывая эту историю друзьям, хотя в ту минуту был готов молить бога о пощаде.
Так и мой отец: привстал, отряхнулся, включил свет, смущено улыбнулся мне и вышел из комнаты, не вымолвив ни слова. Я остался один. Тусклый желтый свет от старой лампы освещал мою картину. Теперь я мог разглядеть ее во всех деталях. Меня поразила точность, с которой моя рука передела все черты монстра. Каждый шрам, каждая ниточка, торчавшая из разодранной одежды, была отражена на бумаге. Мне не верилось, что я могу так красиво рисовать. Какое-то время я еще поразглядывал этот волшебный рисунок. Немного подумав над происходящим и ничего не осознав, я взял в руки кисточку. Меня уже перестало что-либо волновать. Я хотел рисовать.
Но что рисовать? Как рисовать? Раньше я не задумывался над этим. Никаких монстров вокруг больше не появлялось. Моя рука не хотела двигаться сама. Тогда я взял чистый лист и решил просто повторить мою первую картину. По какой-то причине я столкнулся с целой кучей проблем: я не мог подобрать нужный цвет – красок было очень мало, линии получались уродливыми, неправдоподобными и в целом картина походила на какую-то нелепую мазню. Но не было времени расстраиваться. Я быстро потянулся за следующим листом. Я рисовал, пока рядом со мной не возникла целая башня из неудавшихся работ, пока все мои краски не кончились, пока в комнату не вошла мать.
Сначала она медленно приоткрыла дверь и заглянула внутрь. На пару секунд комната наполнилась скрипом – и вновь тишина. Я не знал, чего можно было ожидать, что нужно было делать. Скорее всего, меня опять отругают. Мама бывает очень страшна в гневе. От одной этой мысли по моей спине пробежали мурашки, но бесконечная любовь внутри меня не могла оставить мое лицо без радостной улыбки. Пусть ругает. Главное, чтобы у меня были кисточки и краски. Мне больше ничего не надо.
Детским, ласковым голосом я прошептал: «Мама». Тогда дверь отворилась полностью. К моему удивлению, лицо матери не сияло гневом. На нем также не было и других знакомых мне эмоций: ни жалости, ни страха, ни нежности. Оно, скорее, было удрученным, ни капли волнения – лицо сдавшегося человека, принявшего свою участь.
Мама неспешным шагом приближалась ко мне, глядя куда-то в сторону. Она не видела ничего перед собой и никаким образом не могла разглядеть портрет нарисованного мною чудовища. Но вдруг ее ноги резко замерли на одном месте. По какой-то причине она не стала идти дальше. Словно некий невидимый барьер мешал ей пройти. На несколько минут она превратилась в бездарную статую. Ее взгляд был устремлен в одну точку на стене. Она не позволяла себе даже моргать.
Я не смел проронить ни слова. Да и что я мог сказать в той ситуации? Кадры вокруг меня слишком быстро менялись. Вот я в кругу любящей семьи, наши лица наполнены счастьем – здесь уже родители начинают избегать меня, я окунаюсь в одиночество – потом они вновь стараются сблизиться со мной. Когда-то я понимал, что имеет для меня значение, а когда-то просто хотел исчезнуть из этого мира. К тому времени мне было шесть лет. Маленький мальчик, сознание которого распадалось по кусочкам и склеивалось вновь, не видящий грань между добром и злом, реальным миром и иллюзиями, – вот кем я был. В той маленькой комнате, с тусклым светом от старой лампы, родился новый кадр моей жизни.
Я был объят страхом, и больше всего я боялся собственной матери. Ее черты лица не казались мне знакомыми. Память о ней словно разом стерли из моей головы. Передо мной стояла какая-то женщина с пустыми бездонными глазами. Я мог утонуть в этих глазах навсегда. Неизвестность, исходившая от них, заставляла мою кровь бурлить.
Мне казалось, что не было смысла бежать или прятаться. Ее глаза могли одновременно видеть каждый уголок комнаты, каждую щель. Даже когда они не были направлены на меня, всеми частями тела я ощущал, что за мной наблюдают. Поэтому мне оставалось лишь неподвижно сидеть на одном месте и стараться дышать как можно тише.
Спустя какое-то время тело мамы начало двигаться: сначала глаза, потом голова, корпус и, наконец, ноги с руками. Теперь ее пустой взгляд был устремлен на тот самый рисунок. Мне показалось, что она с самого начала знала про его существование и ей стоило не малых усилий просто взять и посмотреть в его сторону. Следующий ее шаг был куда решительнее. Она в мгновение ока оказалась прямо передо мной, схватила пугающую ее бумагу и помчалась прочь из моей комнаты. Даже представить не могу, какие силы боролись в ней на тот момент, что она чувствовала и видела перед собой. Говорить с ней об этом я не мог. Но по рассказам отца я знаю, что мама сожгла мою картину в камине вместе со своими руками. Еле заметные шрамы от ожогов остались у нее до конца жизни.
С этого дня началось мое упоение собственным эгоизмом. Я забыл про все сущее, про мир за пределами четырех стен и уборной. У меня было все самое необходимое. Родители, несмотря на все, не забывали обо мне и приносили мне еду. Но родственная связь между нами исчезла. Ее перекрыла непреодолимая ледяная стена. Иногда от осознания этого мне становилось грустно, однако любая моя грусть мигом проходила – стоило мне только начать рисовать.
Краски и бумагу мне приносил отец. У него не было выбора. Лишаясь возможности творить, я плакал сильнее, чем голодный младенец. О том, что происходило между ним и мамой, даже он не хотел мне рассказывать. Так что единственное знание о тех далеких временах, которое есть у меня и которое я могу поведать вам, – это то, какие насекомые иногда залетали в мою комнату, какую еду приносили мне и, конечно, мои новые образы для картин. Не очень интересно, правда? Тогда нам нужно перенестись на два года вперед. К началу новых событий.