Текст книги "Военврач (СИ)"

Автор книги: Вячеслав Дегтяренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Валера приехал спустя две недели. Спустя неделю его вагончик был арестован и опечатан. Снята касса, в которой обнаружилась недостача двадцать тысяч рублей. У меня в сейфе для наркотиков комбат нашел ящик сгущённого молока, который мне Жура дал на хранение (взял его у начальника продсклада, пока тот пьяный спал за столом). Также нашли два магазина с патронами для АК, который мне дал на хранение начальник аптеки перед отъездом в отпуск со словами "Береги, Вячеслав Иванович, может сгодиться". Сгущёнку комбат приказал раздать на ужин бойцам, и её перетащили к нему в палатку. За хранение патронов на меня пытались возбудить уголовное дело. Я писал объяснительные, беседовал с ФСБ-куратором нашей части, который советовал признаться в несуществующих грехах. Два месяца продолжалось третирование. Я советовался с прокурорскими работниками, которые заверяли, что всё будет благополучно, воруют танками и машинами, а здесь каких-то два рожка... На Валеру завели уголовное дело. На каждом построении комбат, оставляя офицеров-прапорщиков, нагнетал обстановку.

– Всё, начфин доигрался. Брей голову, готовь жопу, в зоне тебя оприходуют. А вслед и начмед пойдёт.

Хорошо, что ещё не посмотрели под наш подпол, где были ящик гранатомётов, противотанковых гранат и прочей снеди, который ребята припасли на всякий пожарный. Когда в соседнем полку сгорела палатка, и оттуда следовал артобстрел, мы прятались в окопах, так как думали, что на нас напали чехи. После этого происшествия мы решили избавиться от нашего арсенала. Выехали на хлебовозке к дудаевскому мосту, где стояли питерские омоновцы. Он был построен, как объездной, при Дудаеве, при Басаеве взорван. На южной половине был разбит блок-пост и лагерь, над которым реял триколор и Зенитовский флаг.

– Привет, ребята. Мы из РЭБа. Не скажете, где тут у вас можно пару "мух" запустить и противотанковые повзрывать. Может помочь чем-нибудь?

– Да вон там нора, мы её периодически забрасываем сами, но гады всё равно по ночам выползают. Стреляйте сколько хотите.

Первым был начвещначпрод. Снял предохранитель, огонь! Я присел. Уши заложило. От противотанковых оставались парашютики, наподобие тех, что мастерили в детстве. После двух "мух" где-то открылась стрельба. После противотанковых выбежал омоновец и стал махать руками. Мы поняли, что пора заканчивать и весь арсенал не удастся израсходовать.

– Ребята, кончайте нахрен. Сюда едет комендант с подкреплением. Кто-то передал, что на нас напали. Сваливайте отсюда скорее, сейчас стрельба начнется.

Когда мы приехали в лагерь, все только и говорили об обстреле Ханкалы из Грозного.

Судебное разбирательство над начфином длилось три месяца. Он резал вены, прикидывался сумасшедшим, говорил, что укусит за палец комбата, или нассыт у него палатке. Я говорил, что долго косить не сможет. Он спрашивал, какие таблетки ему будут давать и как обманывать врачей. Я ему говорил, что если будет самим собой – за психопата сойдет. У нас он попросил по безналу одолжить ему двадцать тысяч рублей. Мы впятером сложились и потом долго сожалели. Деньги он отдавал долго и лишь после наших угроз отдал, но не всем.

Как-то нас вызвал к себе комбат на КП (командный пункт). Я думал, что будет бить или унижать. Вставили чеки в гранаты, которые первые полгода я не вынимал из карманов, и пошли. Страх пропал, как рукой сняло. Нас ругали, но не более. Комбату было просто скучно!

Как-то комбат нашёл выпивших контрактников. Вызвал всех офицеров к себе.

– Я приказываю, товарищи офицеры, набить им морду! Всё ясно? Идите выполняйте приказ. А ты, док, возьми зелёнки побольше, и налей им на рожи после этого.

К своему приказу он также приложил и свои берцы, пиная связанных контрактников в живот и лицо. От поливания зелёнки я отказался и передал её бойцу – санитарному инструктору.

Когда же был выпившим взводник первой роты, он сбросил его на ночь в зиндан, и приказал мочиться сверху. Зинданом в то время служила глубокая яма для пищевых отходов.

Будучи под следствием, начфин ещё раз свалил на Урал, якобы за деньгами, но потом рассказывал, что отдыхал в Москве и на море. Деньги пришли через два месяца. Выслала жена. Долго решали, кто поедет во Владикавказ за их получением. Каждый находил отмазки. Караул, дежурство по части, на командном пункте. Выбор пал на меня. Но что сказать комбату? Построения четыре раза в день, плюс вечерняя поверка.

– Не волнуйся, Слава, скажем, что пошёл на рынок или в медбат к друзьям – коллегам, подбадривал психолог.

– А как без документов, командировочного лететь?

– С командировочным любой дурак сможет...

Утром иду на взлётку. Сотни народу. Основное направление – Моздок, дополнительно есть Гизель (Владикавказ), есть Борзой, Шали, но это уже в другую сторону. Большая часть – контрактники-возвращенцы, которые за счёт государства проколесили всю страну, попили водочки и теперь также обратно. Кого-то обманули с оплатой, кто-то испугался здешних условий, кто-то не прошёл фэйс-контроль. Грязные, оборванные, со следами свежих синяков под глазами. Мы как-то с психологом подсчитывали – 80% возвращаются обратно. Переклички, очереди, иногда доносящийся гул крылатых машин. "Крокодилы", "коровы", "восьмёрки". Об этом я слышал неоднократно, но летать не доводилось. Как все инструктировали – главное, чтобы летчики этого не слышали, а то могут и по морде въехать.

– Когда ближайший на Гизель?

– Спроси у диспетчера, вон в той палатке сидит.

– Доброе утро, помогите, пожалуйста, улететь на Гизель.

– Могу вписать в команду на Моздок.

– Да мне надо во Владик.

– Какая вам разница? Летите, а там на такси доедете.

– А сколько ехать?

– Километров сто шестьдесят-сто семьдесят, не больше.

– Да мне деньги получить, на такси не хватит.

– Ну ладно, давайте командировочный, запишу вас на Гизель.

– Да, понимаете, я туда-обратно, комбат сказал, что на один день командировочный не выпишет. Вот моё офицерское удостоверение, вот квитанция на перевод.

– Ну ладно, через час отлёт, борт тридцать семь.

Приземлились мы в Гизели. Начфин нарисовал схему, как добраться до города. Предварительно проинструктировал, сколько будет такси стоить.

Как только мы сошли с трапа вертолёта, нас обступили толпы улыбающихся таксистов, мило зазывающих в свои машины.

– Кому в Минводы, Моздок, Ростов. Едет машина в Воронеж! Эй парень, едешь в Воронеж, будешь четвертым, давай быстрей.

– Мне на почту, в город.

– В город по сто рублей с человека. Садись, сейчас машина уезжает.

– Так ехать то всего пять километров.

– Не хочешь, других возьму.

Я решил, что доберусь до трассы, а там на автобусе, что себя и оправдало. Автобус, троллейбус, улицы, девушки не в камуфляже. Прошло всего ничего, а я уже отвык от этой жизни. Другая планета. Быстро получив деньги, накупив осетинских пирогов и фруктов-овощей, снова на взлётку. Решил, что дойду-добегу. Но на полпути остановился фургон.

– Эй, военный, садись подвезём.

– Спасибо, я дойду.

– Садись, мы тебя бесплатно подкинем. Из Чечни?

– Да из Ханкалы.

Ребята были похожие на осетин. В фургоне шло застолье, в котором участвовали все пассажиры и водитель.

– Ты откуда приехал?

– Из Киева.

– О, хороший город, бывал я там. У меня там брат живёт.

Как потом выяснилось, у многих из тех, кого я встречал в Алании, Чечне, живут родственники в Киеве, но никто не знает их адресов.

– Вот тебе стакан. Знаешь, за кого мы сейчас выпьем? В Осетии принято поднимать тост за святого Георгия. Он покровитель всех военных... теперь с тебя тост!

– Хай живе вильна Украина!

– Видно, хохол!

Пока мы ехали эти три километра, было произнесено пять тостов. Из машины мне помогли выйти. Пожелали ратных подвигов и скрылись. Добродушные сельские парни!

На взлётке меня ждало разочарование. Пассажиров на Ханкалу было человек двадцать, борт ожидался после обеда. Но на него я не попал из-за отсутствия командировочного. Все мои просьбы к командиру экипажа результата не принесли. Я подумал, чтобы обобрать, и, значит, в этом есть знак, целее буду, и поехал на автобусе в Моздок, откуда стартовали коровы, вмещавшие в себя под сотню человек.

Июль 2001-го. Построение на плацу батальона

Только что отражена атака банды боевиков по захвату тела Басаева из Ханкалинского морга. По их законам, тело погибшего должно быть предано земле до заката солнца. Пули летали во всех направлениях. Неизвестно, сколько было человек в банде, кто говорит пятьдесят, кто двести, но это кажется самоубийственным поступком, напасть на форпост Ханкалинского гарнизона, укреплённый артиллерией, танками и при поддержке авиации с воздуха. Бандиты надеялись на внезапность, но к моргу так и не подошли. Их атака была отбита. Следы перестрелок надолго остались в стенах домов, казарм, стёклах медпунктов, памяти немногочисленных раненых.

– Где Каткова, я вас спрашиваю?

– Сказала, что на Тапине (позывной в группировке), прикомандированные рэбовцы нуждаются в медицинской помощи.

– Кто её туда направил?

– Полковник Татук, прибыл вчера из Владикавказа, сказал, что ему нужна медицинская помощь.

– Найти её и поставить в строй, вам всё ясно?

– Так точно.

Подумал про себя, и как я её буду там искать. К тому же у Татука скоро день рождения. Но вечером я встретил Каткову, в темно-синем бархатном платье, с острым злободневным макияжем на лице и повадками женщины вамп, сидящей в командирском УАЗике на переднем сиденье.

– Вы куда такая нарядная, Ольга Ивановна?

– На Тапин (узел связи), полковник Татук вызывает. У него солнечные ожоги, надо лечить.

– Медицинский вазелин не забудьте.

– Я всё взяла, не волнуйтесь.

– Во врачебной помощи не нуждается?

– Нет, нет, я сама справлюсь.

– Комбат приказал вам завтра быть на построении, не опаздывайте.

– Хорошо, он всё знает.

Но ни завтра, ни послезавтра Катковой не было. Приезжает на третьи сутки, выходит на утреннее построение с помятым лицом.

– Доброе утро, Ольга Ивановна, что, тяжёлые ожоги были?

– Нет, я простудилась, вот справка из медбата.

– Что-то у вас иммунитет страдает, разгар лета, витамины надо есть.

– Не иронизируйте, Вячеслав Иванович!

– Долго вас не было. Уж не развернули ли вы медицинский пункт на Тапине. Зачем им далеко ходить, пыль глотать. Введём должность – начальник медицинского пункта узла связи Тапин – сержант Каткова. А, что звучит?

Слышу, как ребята, стоящие в коробке управления, начинают хихикать. Начальник штаба тоже мою инициативу поддержал. Комбата никто не слушает. Он увлёкся солдатами. Каткова стала отпрашиваться у начштаба уйти из строя.

– А я что, доктор что ли. Вон у вас есть свой начмед, он врач, если посчитает нужным, освободит вас. Правда, начмед?

– Так точно, Николай Петрович. Но симптомов простуды не видать. По-видимому, лечение на Тапине прошло успешно, не правда ли, Ольга Ивановна?

– Вы за свои слова ответите, ушла, расплакавшись, Каткова.

– Зря ты так с ней, начмед, она ведь женщина.

– Я знаю, была бы мужчиной, я бы по-другому. Мне что ли за неё в баню ходить, солдатам вши искать, очки в казармах проверять, в медицинском пункте круглосуточно дневалить. Мне вызов на учёбу пришёл в Ростов, старый комбат отпустил, а новый ни в какую, говорит, что должен быть здесь. Я уже четвертый год в войсках без учебы.

Наш разговор не остался без внимания. Через час вызов в кабинет комбата.

– Доктор, там у тебя в туалете медицинского пункта слив канализации забит.

– Я знаю, сантехников вызывал, сказали, что трубу надо менять, кто-то тряпку бросил.

– Ты помнишь, как полковник Татук в прошлый свой приезд пробивал её. Вызвал пожарную машину – сразу всё пробилось.

– Ну, так, он полковник, у него опыта с такими вещами побольше обращаться.

– Слушай меня, я не знаю, что там между вами происходит, но его приказ, чтобы ты прибыл к нему сейчас на Тапин. Доложишь мне по прибытию оттуда, ясно, и не вздумай меня обмануть. Он сказал, что научит тебя, как пожарную команду вызывать, как очки прочищать! А то дослужился до капитана, учить тебя постоянно надо всему.

– Машину дадите?

– Иди пешком, что тебе четыре километра, в радость только!

Прихожу на Тапин, скрытый в землянках, построенных ещё два года назад и накрытый сверху маскировочной сетью. Такое впечатление, что у боевиков есть вертолёты, или они из спутников за нами наблюдают, хотя – не исключено. Отзваниваюсь комбату, тот просит, чтобы я дал трубку для проверки дежурному по Тапину.

Иду к Татуку, расположившемуся в гамаке, подвешенном в тени маскировочной сети.

– Слушай доктор, сколько тебя учить, как г..но в медпункте нужно сливать?

– А сколько ваших подчинённых вместо бинтов пользовались туалетной бумагой?

– Да ты что – охренел, капитан? Я тебя в порошок сотру, если хоть один волос упадет с головы Ольги Ивановны! Тебе всё ясно?

– Так точно, товарищ полковник. Волосы её я трогать не буду, так как .........

– Да как ты смеешь так о женщине говорить? Ты – урод, да у тебя ещё молоко на губах не обсохло.

– Про молоко уже не впервой слышу, а за оскорбление ответите. Вы меня сюда для чего вызвали – учить го..но в унитазе прочищать или обсуждать мою подчинённую?

– Ты что заканчивал, не знаешь, как со старшими офицерами разговаривать?

– Да, в московских академиях не бывал, только в питерской, больше знаний негде было черпать.

– Иди на пожарную станцию, там возьмёшь пожарку, но запомни, если хоть один волос упадет с головы Ольги Ивановны, я тогда с тобою буду по другому разговаривать, как мужик с мужиком! Всё ясно?

– Так точно, разрешите выполнять?

– Свободен!

Через три дня я собирал вещи. Впереди меня ждала учёба в интернатуре – первичная специализация по психиатрии в г. Ростов-на-Дону.

Первое дежурство

Первый рабочий день в госпитале начался с построения на плацу. Командир – молодой полковник вышел перед нами со словами «Доброе утро! В гарнизоне работает проверка из Москвы. По рабочим местам!» Вопросов ни у кого не было, и все убежали сбросить с себя душную форму с берцами, заменив их на хирургические костюмы и тапочки.

Через десять минут ко мне в кабинет зашёл начальник приёмного отделения.

– Слышь, Слава, ты не мог бы заступить сегодня дежурным врачом по приёмному? Привезли раненых, и хирургов не хватает. Мне самому срочно надо на операцию заступать.

– Конечно, могу! А что делать-то надо?

– В приёмнике сегодня Женя работает. Она опытная медсестра и всё тебе расскажет. Ну, если что будет непонятно, я буду в реанимации, – спросишь!

Задачи у дежурного врача оказались несложными. Осматривать поступающих, направлять их на сдачу анализов и рентгенологическое обследование, заполнять истории болезни, вызывать врачей-консультантов. Бегать в хирургический приёмник, когда вертушки привозят раненых. Проверять поваров и качество пищи в госпитальной столовой. Выезжать в гарнизон для осмотра нетранспортабельных больных. Совершать обходы в реанимационном отделении. Утром доложить командиру и начмеду о ситуации в госпитале. Но об этом я узнал после.

С первых минут попал в круговерть событий. Больные и легкораненные ждали своей очереди, пока я проводил сортировку и отвечал на звонки по трём телефонным линиям. "Главное в оказании медицинской помощи – принцип сортировки", – твердил сам себе. Смело направлял кого на анализы, кого на рентген, кого в поликлинику, а кого отсылал обратно в часть.

Приехавший бронированный УАЗик доставил раненого. Лицо серое, сквозь повязку на голове сочится кровь, "горка" изорвана. Сознание – кома. Обстоятельства – подрыв в Грозном. Троих сослуживцев доставили, как груз 200. Документов нет.

– Женя, записывайте. Фамилия Неизвестный, возраст приблизительно тридцать пять, обстоятельства – подрыв машины на площади Минутка. Вызовите дежурного по госпиталю. Пусть возьмёт на хранение его оружие и боеприпасы. Наверняка скоро искать начнут.

Прибежали реаниматологи с хирургами.

– Этого берём к нам. Срочно выполнить рентген черепа, груди, живота, таза, взять красную кровь из вены! – наставлял дежурный хирург по раненому из подбитого БТР.

– На лапароцентез немедленно! – указал он на второго носилочного с ранением в живот.

Одновременно с рампы доставили ещё одного.

– Напротив станции лежал без сознания, – пересказывает Женя, – чеченцы привезли и оставили, пока вы грозненскими занимались.

И на том спасибо. Самих чеченцев уже и след простыл. Но это не важно. Главное – жизнь. В кармане куртки обнаружил удостоверение капитана. Пульс нитевидный, дыхание ослаблено, зрачки на свет не реагируют. Бегом отнесли его на второй этаж в реанимацию.

Тридцать минут борьбы за жизнь. Не спасли. Огнестрельное пулевое слепое ранение живота с повреждением внутренних органов оказалось роковым. В приёмнике лишь заметил маленькое обугленное входное отверстие на поясничной области, из которого медленно сочилась венозная кровь.

Через два часа позвонил начмед.

– Доктор, где посмертный эпикриз?

– Какой посмертный эпикриз?

– У вас больной умер в реанимации два часа назад! А вы и не знаете! Да ещё и посмертный не написали, – наставлял он меня с укоризной в голосе.

– Из реанимации мне не звонили! Я был занят другими больными. О посмертном в первый раз слышу, – оправдывался я, хотя и понимал, что всё равно буду виноватым.

– Идите к травматологам, возьмите шаблон. Чтобы через час три экземпляра его лежало у меня на столе. Вам всё ясно?

– Ясно-то всё, товарищ подполковник! А входит ли это в мои обязанности? Ведь я не оказывал ему реанимационных мероприятий!

– Вы что мне, указывать будете или мне самому его писать?

О посмертных эпикризах знал по циклам патологической анатомии и судебной медицины. Но писать мне не приводилось. В частях солдатики умирали в госпиталях или за пределами КПП.

Приказы в армии выполняют, а затем обсуждают. Травматологи поздравили с крещением и пожелали удачного дежурства.

Посмертный, так же, как и историю болезни, я переписывал дважды. Вначале ошиблись реаниматологи в определении состояния раненого при поступлении. Смерть числилась за приемным отделением, а не за ними. Потом позвонили из штаба округа и попросили переделать обстоятельства, так как по данным разведки в том районе боестолкновения не происходили.

Поздно вечером приехали сослуживцы и привезли второе удостоверение личности, где фамилия убиенного была другой, также как и номер части, а вместо капитана милиции записан полковник. Лишние вопросы задавать желания не возникло, и я написал третий посмертный.

На утренней пятиминутке командир поблагодарил за дежурство, а начмед попросил поставить меня ещё раз, "чтобы побыстрее вошел в курс дела...".

Конар (из письма отцу)

У нас, наконец, установилась жара, что меня весьма радует, так как морально устал от холодов и грязи. Весь май температура держится выше двадцати градусов; несколько дней было под тридцать.

В один из жарких дней собака по кличке Конар (стаффордширский терьер) не выдержала. Тепловой удар. Бежали привычный круг вокруг Ханкалы – десятку, вместо обеденной сиесты. В тени в тот день было +35˚С.

Это была наша не первая с ним совместная тренировка. За четыре месяца занятий он смог увеличить пробежки до двадцати километров за один приём, но это было в апреле. Поначалу мы даже тренировались втроём. Я, Конар и Роман – хозяин пса. Но вскоре Рома перестал справляться с тренировками и предпочёл обеденный сон изнуряющему солнцу и пыльной дороге.

Обед у нас длится два часа, а в вечернее время на спорт времени уже не бывает. Занимаешься, как правило, больными в отделении или думаешь, что на ужин приготовить. И под вечер над нашим гарнизоном стоит плотная пыльная завеса от вертушек и БТР, да ещё командир дивизии может дымовое заграждение включить, так что бегать можно только в противогазе. Поэтому я и выходил на пробежки в обед, выпивая перед ними два стакана минеральной воды.

В такую жару и больным лень в госпиталь идти, и персонал старается отлеживаться в холоде комнат общежитий, спасаясь холодной водой и кондиционерами, если не отключат дизели. К тому же готовился к очередному марафону "Белые ночи", поэтому старался, чтобы условия для тренировки были максимально жёсткими.

Когда закончилось предобеденное построение, ко мне подошла старшая медсестра гинекологии – Ромина тёща.

– Вячеслав Иванович, не возьмёте с собой Конара на пробежку?

– Я-то возьму... а вам не жалко животину-то мучить?

– Не жалко! Пусть помучается! Он нам всю ночь спать не давал – выл, как бешеный... может, хоть в эту ночь даст выспаться...

– Хорошо, через десять минут выводите его... встретимся у первого подъезда.

Когда выбегали с территории госпиталя на трассу большого десятикилометрового круга, проходившего по периметру Ханкалинского гарнизона, Конар неоднократно оборачивался, и как мне казалось, грустно смотрел вслед удаляющейся хозяйке. Бежать ему явно не хотелось сегодня. Такого с ним никогда не было. Обычно он в первые два-три километра убегал далеко вперёд, чтобы обнюхать редкие кусты или пометить трассу. Мне пришлось прикрикнуть на него сегодня и держать на поводке, чтобы он бежал рядом со мною. И лишь после того, как мы выбежали на припорошенную пылью единственную дорогу, я отпустил его на свободу. Но не было в его движениях той обычной резвости.

Пыль от проезжающих грузовиков забивает глаза и нос. Немного спасает спецназовская бандана, наполовину прикрывающая лицо. Но солнце в зените, и дышать тяжело. На половине дистанции у расстрельной ямы обернулся назад. Конар отстал от меня метров на двести-триста. Я прикрикнул на него, и он повиновался команде "рядом". Чтобы не переходить на шаг, сбавил скорость.

Но и это не помогло. На седьмом километре пёс жалобно заскулил, протянул задние лапы и лёг на бетонку взлётно-посадочной полосы (при высокой температуре воздуха вертолётам взлетать запрещено, из-за того, что у некоторых из них отказывали двигатели). Заметил, что под ним образовалась подозрительная лужа, а из пасти свисала пенистая слюна. Тут до меня дошло, что с собакой творится что-то неладное. Взял его на руки, понёс. Идти было тяжело и неудобно.

Нагретые горячие струи воздуха поднимались над Ханкалой, на небе ни тучки. Вот-вот, и он выскользнет из моих рук. По пути встретил солдата, охранявшего "взлётку", несмело выглядывающего из окопа.

– Эй, боец, помоги пса на плечи положить!

– А он не укусит?

– Нет, он еле дышит, ему сейчас не до тебя!

Вдвоём мы водрузили мокрого, безвольного пса мне на спину. Три километра нёс его к военному госпиталю. Его дыхание стало шумным и частым, и он перестал реагировать на свою кличку.

В приёмном отделении положил его на пол душевой кабины санитарного пропускника. Вызвали начальника реанимации, дежурного врача. Прибежал и запыхавшийся хозяин собаки.

– Что случилось? – паниковал Роман.

– Не добежал. Три километра оставалось. И темп был ниже среднего сегодня.

– Надо доступ в вену обеспечить и профилактику отёка лёгких создать! – командовал начальник реанимации, – Холод на крупные кровеносные сосуды! Лёд есть?

– Льда нет! В обед свет отключали! – отвечала дежурная сестра.

Она принесла бритвенный станок для солдат, поступающих с платяным педикулёзом.

Побрили шкуру на задней лапе, нашли вену, поставили капельницу. Электроотсосом откачали слизь из пасти и глотки. Внешне пёс стал выглядеть бодрым, реагировал на обращённую к нему речь, виляя хвостом. Я ушёл на службу. Возле моего отделения толпились больные на приём. Через час Конара перенесли в общежитие, так как в приёмник стали поступать больные и раненые.

Ближе к ужину встретил старшую медицинскую сестру гинекологии.

– Вячеслав Иванович, помогите... Конар умирает... Он сейчас в тридцать шестой квартире находится. Там Роман, и мы ещё ветеринара к нему вызвали.

– А почему он не в реанимации?

– Агитов отказал. Сказал, что у них мест нет... четверых раненых с подрыва привезли... некогда им спасать собаку.

Когда зашёл в квартиру, почувствовал "запах приближающейся смерти". Может, это были мои ассоциации, может быть, так пахла смесь собачьих испражнений и медикаментов, но, увидев лежащего на полу пса, взмокшего хозяина над ним и суетившихся рядом свободных от ночных смен сестёр, я понял, что мои подозрения оправдываются. За три года в Чечне уже не раз встречался с ней. Что бы ты не делал, какую бы операцию хирурги и травматологи не проводили, побороть её невозможно.

Шесть часов боролись за его жизнь. Он даже попытался встать, попить воды из рук хозяина, но сердце отбивало последние толчки. И ни закрытый массаж, ни инфузионная терапия, ни адреналин внутрисердечно, уже не смогли его спасти.

Я ещё раз сбегал к начальнику реанимационного отделения полковнику Агитову, но он с иронией дал понять, что для нас дорога к нему закрыта.

– У меня раненых четверо человек на ИВЛ(искусственной вентиляции лёгких)... ещё ждём вертушку с Борзоя, там сегодня вертолёт сбили, а тут вы со своим псом...

– Дайте хоть дефибриллятор исправный, а то в приёмнике не работает.

– Не положено! А если у меня что случится? Как я потом объясню... В инфекционном отделении есть исправный, недавно сам проверял его!

Увы, но и дефибриллятор уже не помог!

Похоронили его на госпитальной территории возле забора. Могилу копали втроём, по очереди сменяли друг друга и освещали могильную яму. Я, врач-ветеринар из соседней части и Роман – хозяин пса. Сломали два деревянных черенка от лопат. Сплошные камни. Периодически попадались крупные и мелкие гильзы. Страшно было, что вдруг наткнёмся на неразорвавшийся снаряд. Спустя час работы, взмокшие, мы смогли углубиться лишь на полметра. Положили тело собаки, завёрнутое в армейскую простыню, на дно выкопанной ямы. Забросали могилу камнями, поставили черенок от лопаты в качестве опознавательного знака. Рома сказал, что каждый год будет приходить на могилу. Помянули его бутылкой водки на троих, не закусывая, в его кабинете. Рома плакал, говорил, что будет приносить цветы на могилу и никогда больше не заведёт собак... У него это была вторая гибель за последний год.

Мне тоже было не по себе. От того, что косвенно явился причиной такой нелепой смерти живого существа.

Слух о том, что начмед госпиталя загнал собаку, молниеносно разнёсся по нашему гарнизону, вышел за его пределы и достиг штаба округа. И когда утром докладывал по телефону оперативному дежурному по медслужбе текущую обстановку в госпитале и запрашивал эвакуационные борта, он неудачно пошутил: "А про собаку-то забыл...".

Два дня из августа

6:10. Стук в дверь. До подъёма ещё полтора часа. Открываю дверь кабинета. На пороге солдат-санитар с сумкой для противогаза и сапёрной лопаткой на поясе.

– Товарищ капитан, объявили тревогу, все начальники отделений собираются в штабе у начмеда.

– Спасибо!

Сегодня заступаю дежурным по приёмному отделению. Это лучше и спокойнее, чем дежурным по части. Не надо отвечать на неуместные вопросы в телефонных разговорах, а самое главное – после смены дежурства можно уйти спать и весь день провести по своему усмотрению.

Одеваюсь, захожу в штаб. В тесном кабинете начмеда проводит совещание Апанди Абуталибович.

– Тревога учебная... В шесть ноль-ноль объявлена комдивом... Соберите личный состав отделений... Подготовьте переводные и выписные эпикризы на раненых и больных. А ты, Вячеслав, чего пришёл? Тебе ж на дежурство...

– Так сказали, что начальников отделений собирают.

– Ну, раз пришёл – слушай! Получена телефонограмма из округа. Завтра ожидается проверка из Москвы, с начмедом округа. Летят терапевты, хирурги, психиатр и снабженцы. Отработайте мобдокументы, чтобы у всех были заполнены рабочие тетради, карты и планы отмобилизования. У каждого опечатанная папка... Сегодня после обеда собираемся в холле и делаем. Быть в готовности, сменить постельное бельё и госпитальные костюмы в отделениях на "нулёвку". Всех больных офицеров переодеть. Никакой гражданки или спортивных брюк, футболок. В отделениях стоят графины с питьевой водой... Где взять...? На рампе купить... Будут проверять документацию. Готовьте справки-доклады. Что писать...? Что делали, то и пишите... Всё, по рабочим местам. Свободны! Построение личного состава в девять ноль-ноль.

Девять ноль-ноль. Первое построение на импровизированном плацу госпиталя, перед штабом. Больные терапевтического и инфекционного отделений облепили окна. Смешно, когда врачей и медсестер строят, как солдат.

– Равня-аайсь, смирно... равнение наа-лево! Товарищ, подполковник, военный госпиталь построен. Исполняющий обязанности начмеда госпиталя подполковник Насибулаев.

– Вольно! – отдаёт распоряжение командир госпиталя – подполковник Мин.

– Вольно!

Обход командиром передних рядов.

– Незаконно отсутствующие есть?

Вопрос к начальникам отдельных подразделений.

– Никак нет, товарищ подполковник... – хором отвечают ему.

– У вас, товарищ Алейников, все в строю? Что-то ряды у вас прозрачные, – обращается он к начальнику реанимации.

– Владимир Станиславович, девочки неделю сутки через сутки из отделения не выходят. Врачей трое осталось... Спят в отделении... Вчера с борта двоих к нам подняли, один на ИВЛ... кислорода не хватает...

– Знаю, утром был у вас на обходе... не надо так акцентироваться.

Напоминаю для всех – к нам едет начмед округа и проверяющие из Москвы. Чтобы не было, как прошлый раз, что заходим мы с начмедом, а сестра встала и улыбается, и ни слова не может сказать. Вы не зря все здесь погоны носите. Присягу все принимали! Будьте добры, выполняйте требования общевоинских уставов... Кому не нравится, не держу... За забором дивизия. Берцы, бронежилеты, автомат на плечо, и в поле... Встали, представились, доложили расход отделения. Чтобы все были в колпачках, хирургические сёстры с масками... Начальники отделений, все со справкой-докладом. Три экземпляра, к обеду лежат у меня на столе. Да... получите в строевой штатно-должностные книги, у кого есть личный состав. Напоминаю про комплектацию вещевых мешков, печати в военных билетах и удостоверениях личности. Будет строевой смотр госпиталя... Вопросы, объявления, предложения есть...? Всё, сёстры свободны, офицерам остаться...

Вот вы, товарищ Алейников, говорите, у вас сёстры сутки через сутки, а вашу сестру вчера видели в Грозном... Как она успевает ещё и там бывать?

– ?!

– И сейчас её на построении нет. Вызвать ко мне в кабинет с вами и объяснительной. Никого задерживать здесь не будем. Напоминаю, чтобы не забывали при виде незнакомых полковников, отдавать воинские приветствия. Апанди Абуталибович, к вечеру офицеры представляют мне свои мобдокументы, рабочие карты. Возьмите на контроль. Все свободны, встречаемся на пятиминутке.

9:30. Пятиминутка в холле приёмно-диагностического корпуса. Докладывает капитан Локтев – начальник приёмного отделения. На бледном лице играют желваки, пальцы теребят авторучку.