Текст книги "Фридрих Вильгельм I"

Автор книги: Вольфганг Фенор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

Армия

Через несколько дней после того, как Фридрих Вильгельм стал королем, голландский посол в Берлине писал: «Король всецело находится в руках безумцев, советующих ему иметь как можно больше войска. От монарха, заявляющего, что больше всего на свете он любит солдат, следует ожидать самого худшего».

В письме голландского дипломата перемешались правда и вымысел. То, что Фридрих Вильгельм влюблен в солдат, ни для кого секретом не было, про это весь мир знал со времен его детства. Но действительно ли следовало ожидать от него «самого худшего» – агрессивной политики, нападения, войны? Это было чудовищное, ничем не подкрепленное и ошибочное суждение. Государство Бранденбург-Пруссия, исходя из собственных интересов, уже 35 лет жило в мире со своими соседями. И не было в Европе более миролюбивого монарха, чем прусский король-солдат. А другое утверждение? Действительно ли Фридрих Вильгельм, взойдя на престол, оказался в руках военщины?

Едва молодой король утвердил в Вустерхаузене штатное расписание и вернулся в Берлин, туда же примчался и его друг, тщеславный князь Леопольд Анхальт-Дессауский, твердо убежденный в своем назначении шефом прусской армии и мечтающий стать главным военным советником короля. Ведь за три месяца до смерти Фридриха I он по представлению кронпринца сделался прусским фельдмаршалом. В Берлине его ждал холодный душ: у нового монарха не оказалось времени принять его. Вместо этого он велел передать сухое сообщение: «Я всегда останусь его другом, если он будет выполнять мои приказы. Я, Фридрих Вильгельм, – главный финансист и фельдмаршал прусского королевства; и это решение прусского короля останется в силе».

Отныне и навсегда стало ясно: власть в Пруссии будет неделимой, о параллельной власти не может быть и речи, тем более в деле, считавшемся молодым королем кровным, – в армии и ее реформе. И этот порядок сохранялся в Пруссии двести лет, до Первой мировой войны 1914 г. Здесь никогда не стояла на повестке дня тема «милитаризма» в главном значении этого слова: политикой управляют военные.

Юное королевство Пруссия сможет занять достойное место среди европейских держав только в том случае, если оно будет располагать модернизированной боеспособной армией – таков был третий принцип, утвердившийся в голове Фридриха Вильгельма наряду с принципами бережливости и экономии к 1713 г. За два года перед тем он, стиснув зубы, наблюдал, как русские и польские войска передвигались по его стране, нисколько не смущаясь суверенитетом Пруссии и ее неучастием в Северной войне. Тогда, в 1711 г., он поклялся, что это не повторится никогда! Отец ослабил армию вечной сдачей «в аренду» – с военной слабостью Пруссии должно быть покончено! 11 августа 1712 г. он писал князю Леопольду: «Могу только посмеяться над здешними пачкунами. Они хотят пером добыть для короля страну и людей. А я говорю: шпагой! Иначе король не получит ничего». То, что речь здесь идет не о завоеваниях, а о независимости и суверенитете его страны, Фридрих Вильгельм подтвердил, когда делился своими размышлениями, уже сидя на троне: «Желая играть важную роль в мире, не размахивают пером, а опираются на сильную армию». Тот же принцип остался неизменным и сегодня. Чтобы разделить это убеждение Фридриха Вильгельма I, достаточно одного-единственного взгляда на современную политику.

Но к 1713 г. Пруссия нуждалась не только в независимости, но и в самоутверждении. До чего же раздробленным являлось государство! Оно имело больше границ, чем площади. Пруссия разделялась на три удаленные друг от друга части. В центре лежала древняя Марка Бранденбург, к ней постепенно присоединялись Котбус (1445), Тойпиц (1462), Шведт (1472), Неймарк (1479), Кроссен (1482), Цоссен (1493), Руппин (1524), Шторков-Бесков (1571) и, наконец, Восточная Померания, Хальберштадт и Магдебург с Заалькрайсом (1648). В сотнях километров восточнее, за обширной польской территорией, находилось герцогство Пруссия (оно принадлежало Бранденбургу с 1618 г.). Также на расстоянии в сотни километров, но к западу, располагалась третья часть Пруссии, ее рейнско-вестфальские земли: наследное владение Клеве, увеличившееся благодаря присоединению Миндена (1648), Лингена (1702) и Текленбурга (1707). То есть название «лоскутное королевство» применительно к Пруссии отнюдь не было преувеличением.

После смерти отца Фридрих Вильгельм получил регулярную армию официальной численностью в 30 000 человек; боеспособные же части насчитывали от 25 000 до 27 500 человек. Кроме того, существовало так называемое ополчение (ландмилиция) численностью от 5000 до 15 000 человек, чью военную мощь едва ли стоило принимать во внимание. Ежегодные доходы государства составляли около 3,6 миллиона талеров, из них примерно две трети уходило на содержание армии. Новый король немедленно распорядился увеличить численность пехоты с 38 до 50 батальонов, а кавалерии – с 53 до 60 эскадронов. Одновременно увеличивались и сами воинские подразделения: пехотный батальон – с 500 до 600, а кавалерийский эскадрон – со 150 до 200 человек. Уже через два года под ружьем стояли 45 000 военных, в том числе 12 000 кавалеристов и 3000 артиллеристов. Ландмилицию упразднили: благодаря жесткому сокращению штатов при дворе появились дополнительные средства для увеличения войск и нужда в ополчении исчезла.

Но столь заметное увеличение вооруженных сил создало большие трудности для государства с населением в 1 750 000 человек. Фридрих Вильгельм запретил силой вербовать рекрутов. Вместо этого он рекомендовал «всяческие хитрости», а особым декретом отменил какое бы то ни было участие гражданских учреждений в рекрутском наборе. Тем самым король передал дело пополнения войск исключительно в руки военных и сам открыл дорогу произволу. На практике это означало ответственность командира полка перед королем за укомплектованность штатного расписания его части. Полковники передавали задание пехотным капитанам и, соответственно, кавалерийским ротмистрам – они и должны были позаботиться о пополнении подразделения новобранцами. Результатом стал невообразимый хаос: никто, естественно, не ограничивался одним округом, а вместо этого каждый командир роты или эскадрона пытался отбить хорошего рекрута у своего «конкурента по оружию», в какой бы части Пруссии рекрут ни находился. Бывало, один и тот же молодой человек зачислялся в две, а то и в три различные части. Дело доходило и до вооруженных стычек между конкурирующими командами вербовщиков, гонявшихся за «человеческим материалом».

Органы гражданской власти были совершенно бессильны перед таким произволом. Их жалоб влюбленный в армию король не слышал. Из-за этих беспорядков государство на два года, с 1713 по 1715 г., оказалось на грани краха. Гражданские чиновники рвали на себе волосы, но вынуждены были во всем подчиняться безжалостным офицерам, всегда ссылавшимся на королевскую волю. В стране царила паника, и тысячи молодых людей, преимущественно ремесленников, бежали за границу, уклоняясь от воинской повинности. Эдиктом от 17 октября 1713 г. Фридрих Вильгельм приказал обращаться с такими беглецами как с дезертирами, то есть прогонять их сквозь строй – при этом наказании унтер-офицеры забивали беглецов шпицрутенами до полусмерти. Но эта мера не помогала, а только увеличивала всеобщий ужас. Население Пруссии продолжало разбегаться.

Это никак не соответствовало интересам нового короля, expressis verbis [16]16
  Совершенно четко (лат.). – Примеч. пер.


[Закрыть]провозгласившего человека высшей ценностью в стране. Что станет с государством, если ремесленники эмигрируют толпами, мастера мануфактур сбегают, а поместья и крестьянские хозяйства приходят в запустение из-за нехватки рабочей силы? Фридрих Вильгельм прислушался к словам министров, сообщавших о дрожащей от страха стране, и в конце 1714 г. запретил принудительную вербовку рекрутов. Впредь призыву на военную службу подлежали лишь юноши, не имевшие профессии, и те, кто хотел служить за деньги (так называемый «хандгельд»). Исключение составляли только «мятежные и развратные» личности, противившиеся воле работодателей, мастеров и сельских хозяев, – их можно было привлекать к военной службе в принудительном порядке. Но вскоре исключение оказалось правилом, и в конечном счете эта практика привела к превращению армии в карательно-исправительное учреждение, а в глазах населения скатилась до уровня шайки.

В малонаселенной Пруссии было совершенно невозможно, опираясь на собственные человеческие ресурсы, реализовать тщеславный проект Фридриха Вильгельма по увеличению армии и не нанести при этом тяжелый ущерб экономике. Более двадцати процентов его солдат, то есть десять тысяч человек, и так были иностранными наемниками, людьми, поступившими на службу в прусскую армию за «хандгельд». Но в 1715 г. король решил, с учетом внутренних трудностей, расширить вербовку солдат за границей и увеличить численность наемников-иностранцев.

Идея эта не была столь необычной, как это может показаться в наши дни. Под «иностранцами» тогда подразумевались прежде всего немцы не из Пруссии, то есть люди, говорившие на немецком языке. Но в «Священной Римской империи германской нации» действовал древний закон, по которому курфюрстам – и соответственно прусскому королю – разрешалось вербовать людей из многочисленных имперских (то есть суверенных) городов и городков, где всегда хватало безработных и искателей приключений, охотно соглашавшихся за деньги послужить в чужой армии. В следующие двенадцать лет Фридрих Вильгельм использовал это право самым активным образом. В 1728 г. «закон о вербовке иностранцев» начал применяться в других немецких землях (то есть вне свободных имперских городов) и даже за пределами империи. Более тысячи агентов – преимущественно офицеры с темным прошлым, но нередко и евреи, специализировавшиеся в этом новом роде деятельности, – постоянно разъезжали по Германии и другим странам Европы, вплоть до России, Польши, Далмации и Ирландии, дабы доставить прусскому королю новых рекрутов. В первое время удавалось завербовать примерно тысячу иностранных рекрутов в год, но с 1720 г. число новых наемников снизилось до пятисот человек. К 1720 г. Фридрих Вильгельм увеличил свою армию вдвое, доведя ее численность до 55 000 человек, тридцать процентов из них были родом не из Пруссии. Поразительное для своего времени достижение – с учетом того, что подобный результат был получен благодаря собственным финансовым ресурсам (не было взято ни гроша иностранных займов). Несомненно, причиной страсти Фридриха Вильгельма к армии был трезвый расчет, правильно понятые интересы страны: в глазах крупных держав – Франции, Австрии, Англии – теперь Пруссия была достаточно сильна, и никому бы и в голову не пришло нарушить ее государственные границы.

К сожалению, со временем его любовь к армии выродилась в забаву, можно даже сказать – в нездоровое обожание солдат, «возлюбленных детей», доходившее порой до своего рода навязчивого состояния. Страсть его была направлена прежде всего на тех, кого он называл «верзилами», – на высоких, статных молодых людей ростом по крайней мере 1,72 метра. Пристрастие короля к определенному росту довольно насмешливо было подмечено еще в его отроческие годы, когда он муштровал в Вустерхаузене свою «кадетскую роту».

Несомненно, в основе королевского сумасбродства лежали чисто практические соображения. Мушкет того времени был почти вдвое длиннее и тяжелее, чем, к примеру, карабин 98-го калибра, стоявший на вооружении вермахта времен Второй мировой войны. И свободно обращаться с таким мушкетом, заряжать его с помощью шомпола через дуло (казенной части у оружия тогда еще не было) «верзиле» было, конечно, проще, чем низкорослому солдату. Возникновение линейной тактики привело к выводу в наступление длинных рядов мушкетеров и гренадеров с версту ростом. Когда шеренга таких великанов (да еще в высоких блестящих шапках) ощетинивалась гигантскими штыками и тяжелой поступью начинала приближаться к противнику, их вид уже сам по себе мог ввергнуть противника в состояние шока и лишить боеспособности. Наконец, в те времена, когда люди были гораздо ниже, чем сегодня, высокий рост считался убедительным свидетельством крепкого здоровья и воли к жизни. В разъездах по стране Фридрих Вильгельм то и дело встречал маленьких, хилых, золотушных людей, заброшенных Тридцатилетней войной в деревни, подобно обломкам затонувших кораблей. Вот и казались королю его любимые «верзилы» прообразом новой, улучшенной человеческой породы.

Историки оценивают историю с «верзилами» как типичное самодурство прусского короля-солдата. Об этом не может быть и речи. Идеал красоты той эпохи, во всяком случае для военных, во всех странах Европы оставался одним и тем же. В 1727 г. про английский драгунский полк под командованием лорда Стэрса говорили, что в нем нет «ни одного драгуна ниже шести футов», то есть 1,8 метра. Пять лет спустя прославленный «желтый полк» графа Рутовского в Дрездене составляли гвардейские батальоны, где в первом не было ни одного человека ниже 1,77 метра, тогда как рост фланговых доходил до 1,94 метра. Желание Фридриха Вильгельма иметь в своей армии высоких солдат со временем переросло в одержимость, пошедшую на убыль лишь двадцать лет спустя, после того как в 1733 г. был издан прусский Кантональный регламент – мы еще сможем проверить истинность этого суждения.

Но пока вся Европа твердит: прусский король-солдат сходит с ума по высоким парням. И действительно, повсюду – на востоке и на западе, на севере и на юге – можно встретить прусских офицеров-вербовщиков. Они жадно высматривают каждого мало-мальски рослого или хотя бы не слишком маленького юношу, а вскоре уже сидят с ним в городской пивной или тащатся вслед за ним на деревенские танцульки, позванивая серебром и уговаривая поступить на службу в Пруссии. Охоте за рекрутами не мешали и в австрийских землях. Венский двор старался не портить настроение молодому берлинскому монарху; причуды Фридриха Вильгельма шли венской политике на пользу. 27 ноября 1726 г. австрийский особый посланник граф Зекендорф писал из Берлина принцу Евгению: «Всеподданнейше благодарю Его Императорское Величество за милостивое разрешение доставить в Берлин двадцать высоких юношей… Но должен честно сознаться: я обнадежил короля в получении, согласно контракту, 24 новобранцев в подарок от императорского двора». (Недостающая четверка тут же была доставлена.)

Скоро уже все европейские дворы знали: от прусского короля можно получить почти все, стоит только подарить ему красавцев «верзил». За благосклонность прусского монарха таким образом боролись Англия, Франция, Швеция, Дания. Хитрый царь Петр использовал слабость своего прусского друга с огромной выгодой для себя: он пригнал в Пруссию целую толпу гигантов, а за это, в качестве встречного подарка, принял у себя опытных мастеров и ремесленников, заложивших в России основы ее собственной индустрии, в том числе и знаменитый оружейный завод в Туле. Численность русских в потсдамском лейб-гвардейском полку достигла таких размеров, что здесь проводились православные богослужения.

Но оставались и страны, ни в коем случае не собиравшиеся участвовать в прусских вербовочных вакханалиях; прусская «охота на людей» за пределами немецких имперских городов попирала все нормы международного права. По этой причине дело чуть не дошло до войны с Ганновером. Курфюрст Август Саксонский (одновременно король Польши), сам имевший большие милитаристские амбиции, снова и снова отправлял в Берлин грозные ноты по поводу нарушения суверенитета прусскими вербовочными командами. Наконец он приказал арестовать прямо на улице прусского капитана Нацмера, развернувшего вербовочный пункт в Дрездене. Капитан предстал перед судом и был приговорен к смертной казни. Узнав об этом, Фридрих Вильгельм заявил, что прикажет повесить господина фон Зуума, саксонского посла в Берлине. Зуум, отлично знавший берлинского «берсеркера» и понимавший реальность угрозы, скрылся во мраке и тумане, но все же вернулся через пару дней, когда король успокоился. (В свою очередь, Саксония тайно вывезла капитана фон Нацмера в Пруссию.)

И такие инциденты не были редкостью. За «широкой спиной» своего монарха прусские вербовщики ничего не боялись – они считали, что им позволены любые выходки на чужой земле. И уж в совершенной безопасности они себя чувствовали, когда хитростью, а то и силой доставляли в Пруссию особо диковинного «верзилу». Король Англии Георг II, помня, как бивал его в детстве Фридрих Вильгельм, многие годы пытался создать союз Англии, Нидерландов и немецких княжеств для противодействия прусским бесчинствам. Ничего из этого не вышло, но традиционно дружественные со времен Великого курфюрста отношения между голландскими Генеральными штатами и прусским монархом приблизились к опасному кризису: Фридрих Вильгельм просто не был готов дать отбой своим ищейкам и «ловцам человеков». Лейтенант Волльшлегер, дошедший до того, что склонял к дезертирству в Пруссию самых высоких голландских солдат, способных украсить любой фланг, был наконец схвачен и казнен в Амстердаме. Получив известие об этом, Фридрих Вильгельм впал в бешенство. Он приказал арестовать троих голландских офицеров и двадцать солдат, находившихся в тот момент на прусской территории, и доставить их в крепость. Затем он объявил о намерении их повесить. Лишь после долгих колебаний король-солдат все же решился освободить арестованных и принести Голландской республике официальные извинения. Но историю своего унижения он не забыл. Когда голландский посол в Берлине чуть позже попросил отпустить в голландский университет Хайнессиуса – знаменитого ученого в области международного права, ординарного профессора университетов сначала в Галле, а затем во Франкфурте-на-Одере, – он получил ответ Фридриха Вильгельма: «Раз вы не даете мне принимать на службу фланговых, и у меня нет для вас профессоров».

Упрямство короля-солдата в вопросе вербовки солдат за границей, прежде всего в немецких городах и землях, доставило прусской дипломатии много хлопот, но армии оно, несомненно, пошло на пользу. С 1713 по 1738 г. были завербованы примерно восемнадцать тысяч иностранных солдат, то есть прусская армия всегда на одну треть состояла из наемников. Это, естественно, позволяло сберечь и собственные призывные ресурсы. Согласно сохранившимся документам, в эти годы под ружьем никогда не стояло больше двух процентов населения страны – без учета имеющейся великолепной системы службы резервистов.

Военную политику Фридриха Вильгельма можно было бы назвать весьма разумной, даже прогрессивной, если бы не эти игры с «верзилами». По сути, он просто не мог представить, как молодой человек ростом 1,80 метра и выше может быть счастлив где бы то ни было в мире, кроме Пруссии. «Я единственный, кто знает, что с ними делать», – отвечал он на все обвинения и продолжал считать каждого молодого верзилу, где бы тот ни жил, урожденным прусским подданным и одним из своих «возлюбленных детей».

Самым ярким воплощением королевской слабости стала потсдамская «Великанская гвардия», над которой потешалась вся Европа. В 1714 г. в Потсдаме, своей второй резиденции, Фридрих Вильгельм начал создавать лейб-гвардейский полк, куда направлялись лишь самые высокие рекруты. Вскоре этот полк насчитывал три батальона численностью в 2400 человек. Два из них находились в Потсдаме, а третий, рекрутский батальон, стоял в Бранденбурге-на-Хафеле, где «неучей» муштровали перед отправкой в потсдамские элитные батальоны.

Вот эти 2400 гвардейцев-великанов и были «возлюбленными детьми» короля. Каждый из них был знаком с королем лично, и о каждом король знал все: имя, место рождения, биографию, характерные особенности. Счастливейшие часы жизни короля приходились на раннее утро, когда, умывшись и надев мундир, он выходил на парадную площадь перед потсдамским дворцом, держа в руке палку, и, выпятив все больше круглевший животик, прохаживался перед идеальным строем своих «возлюбленных детей» и разговаривал с ними на простом человеческом языке о простых, будничных вещах (а не о глупостях, столь охотно обсуждаемых штатскими). Круглое лицо Фридриха Вильгельма светилось от радости – он находился в светлом мире, где все ясно и просто.

А гвардейцы, наизусть знавшие все слабости монарха, смотрели сверху вниз на низенького, плотного командира, непринужденно, как он того и хотел, разговаривали с ним, и с самым невинным видом добивались выполнения своих личных просьб. Материальное положение гвардейцев являлось завидным: почти каждый из них наряду с жалованьем получал от короля персональную надбавку, доходившую до тридцати талеров в месяц. Время их службы ограничивалось первой половиной дня. Она заканчивалась, когда колокол на гарнизонной церкви бил двенадцать раз. После этого гвардейцы могли заниматься собственными делами. В Потсдаме находилась масса трактирчиков и пивных, принадлежавших «верзилам» и являвшихся поистине золотым дном. Публика угощалась у этих парней особенно охотно, чтобы передать через них королю письмо с просьбой – таким образом гвардейцы получали солидные побочные доходы. Все вокруг хорошо знали: когда солдат гвардейского полка держит перед Фридрихом Вильгельмом молодецкую выправку и ест его глазами, король приходит в наилучшее настроение. И хитроумные гвардейцы, передавая чужие просьбы полковому командиру, в случае успеха могли заработать кругленькую сумму. Со временем эта практика привела к многочисленным злоупотреблениям, и Фридрих Вильгельм пригрозил карами адвокатам, пытающимся решать дела в обход судебных инстанций, обращаясь к королю через трактирщиков-гвардейцев.

Но расценивать это только как игру в живых «солдатиков» все же нельзя. Фридрих Вильгельм всерьез рассчитывал вывести новую, «идеальную» человеческую породу. Так, он приказывал своим огромным солдатам брать в жены рослых девушек, поскольку был убежден: такие родители будут иметь сильных, хорошо сложенных детей. Когда жена одного «верзилы» в гарнизоне г. Клеве родила необычно крупного ребенка, король пришел в чрезвычайное волнение и тут же повелел немедленно доставить мать и дитя в Потсдам. Ликуя, он начертал на полях приказа: «Да поскорее, пока хорошая погода!»

Историки и собиратели анекдотов испытывают понятное наслаждение, обращаясь к причудам прусского «короля дураков», зачастую забывая, что Фридрих Вильгельм I – не только создатель «Великанской гвардии» в Потсдаме, но и один из величайших военных реформаторов. По сути, он был создателем первой регулярной (то есть существующей и в мирное время) армии и, как мы еще увидим, воинской обязанности – двух социальных изобретений, поставленных на службу современному централизованному государству и не потерявших своего значения и поныне.

Фридрих Вильгельм с первых дней своего правления не обращался за советами к «заслуженным идиотам» военного дела, но, видя перед собой хозяйственную проблему, отвел армии центральное место в современной экономике – решающее для успеха прусской военной реформы обстоятельство. Что сказал он в 1713 г. князю Леопольду прежде всего? Что считает себя «главным финансистом и фельдмаршалом» прусского королевства – то есть прежде всего финансистом! Задолго до того, как в 1720 г. он вдвое увеличил численность армии, ему удалось перестроить прусскую экономику для армейских нужд и, соответственно, сделать армию маховиком новой национальной экономики.

Едва он вступил на трон, как под руководством тайного финансового советника Иоганна Андреаса фон Краута среди комплекса зданий на берлинской Клостерштрассе возник так называемый Лагерхаус. [17]17
  Амбар, склад (нем.). – Примеч. пер.


[Закрыть]Король приказал собрать на складе столько шерстяной ткани, сколько необходимо для пошива униформы всей прусской армии. Это был день рождения прусской шерстеобрабатывающей индустрии. В Лагерхаусе централизованно собирали привезенную из Испании шерсть, затем ее распределяли по деревням, там из нее делали пряжу, снова поступавшую в Лагерхаус, где работали ткачи на основе твердого контракта. Затем сырье поступало в государственную сукновальню, а ткань оттуда отвозилась во все тот же Лагерхаус. В особых складских помещениях ткань красили в разные цвета под началом мастера из Брабанта. [18]18
  Историческая область на территории совр. Нидерландов и Бельгии. – Примеч. пер.


[Закрыть]Уже через три года, в 1716 г., прусская армия оделась в форму из отечественной ткани.

Благодаря удовлетворению потребностей постоянно увеличивающегося войска экономика развивалась не в одном только государственном Лагерхаусе. Новые импульсы получила вся деловая жизнь Берлина. Текстильщики, портные, позументщики, изготовители пуговиц засучили рукава: но теперь они не обслуживали оргии придворной роскоши, как при Фридрихе I, а работали над обмундированием полков. Мануфактуры и красильни возникали по всей Пруссии. Король поощрял строительство новых текстильных фабрик и в то же время с помощью высоких пошлин на заграничные товары защищал своих производителей. Иностранным шерстянщикам, прибывающим в Пруссию, королевский эдикт 27 февраля 1717 г. гарантировал освобождение от налогов в течение шести лет, бесплатный лес для строительства своих домов и освобождение от военной службы.

Во всем теперь государство поощряло, предоставляло привилегии и кредиты, равно преследуя две цели: развитие народного хозяйства в целом и обслуживание специфических интересов армии. Основанная в 1712 г. берлинская фирма «Шплитгербер унд Даум» с 1722 г. производила на построенных при существенной государственной поддержке оружейных фабриках в Потсдаме и в Шпандау штыки и сабли, вскоре ставшие всемирно знаменитыми. Уже с 1725 г. армия Фридриха Вильгельма имела исключительно прусское оружие, и в этом смысле она никак не зависела от поставок из-за границы. Значительно расширили производство даже золотые и серебряные мануфактуры, расположенные на берлинской Штральауерштрассе. Обслуживать разорительные праздники при дворе больше не приходилось. Зато регулярная армия, где каждый человек до последнего был одет в форму, а полки и рода войск надо было отличать друг от друга, нуждалась в знаках различия, галунах, позументах, в золотых и серебряных нашивках.

Эту в высшей степени рациональную, продуманную до мелочей комбинацию хозяйственной и военной политики Фридрих Вильгельм I воплощал в жизнь жестко и на удивление последовательно. Без постоянных импульсов, сообщавшихся экономике государством, добиться перемен было бы невозможно. И король, прекрасно это понимавший, постоянно вмешивался в процесс, не давал раскрученному маховику остановиться. А поскольку в отсталой Пруссии не было готового на риск, инициативного сословия предпринимателей, его задачи выполняло государство, вкладывавшее капитал и форсировавшее индустриальное развитие.

Успех политики Фридриха Вильгельма был потрясающим, неслыханным. За несколько лет из неразвитой, «ввозящей» Пруссии он сделал страну, производящую товары на экспорт. В 1725 г. король заключил со своим другом, русским царем Петром, торговый договор о поставках для русской армии униформы, изготовленной в Пруссии. Сделка была грандиозной настолько, что уже через год десять ведущих предпринимателей Берлина, в том числе дом «Шплитгербер унд Даум», а также авторитетная фирма швейцарца Иоганна Георга Вегели создали «Русскую торговую компанию» (не в последнюю очередь благодаря буковой палке Фридриха Вильгельма и его неизменному «cito! cito!» в адрес некогда медлительных капиталистов). Но прусское сукно поступало не только в Россию. Скоро оно уже составляло конкуренцию прославленным тканям из Англии, Шотландии и Фландрии на ярмарках в Лейпциге и во Франкфурте. «Берлинскую лазурь» узнали во всем мире. Все государство извлекало пользу из экономического подъема, продолжавшего набирать силу. И причиной этого подъема было волевое действие: применение стимулирующего средства в виде военной реформы. Полугосударственная промышленность Пруссии окрепла настолько, что безболезненно пережила даже такие тяжелые кризисы, как европейское падение конъюнктуры в 1735–1742 гг., а также вызванные погодными условиями катастрофические неурожаи 1736 и 1740 гг.

Во всяком случае, экономическая основа для перестройки прусской армии была создана уже через несколько лет, причем королю для этого не понадобилось и пфеннига иностранных кредитов. Пришлось сотворить чудо, поскольку никто в мире не доверял бедной Пруссии. Причем в результате хитроумной финансовой политики короля, проводившего ее под лозунгом «Независимость и благосостояние», государство стало не беднее, а богаче. В 1713 г., когда Фридрих Вильгельм пришел к власти, на армию уходило примерно 2,4 миллиона талеров ежегодно, а на гражданские нужды оставалось около 1,2 миллиона талеров в год. То же соотношение 2:1 между армией и гражданским сектором не изменилось и при Фридрихе Вильгельме. Но поскольку эффективность экономики, уровень производства, оборот средств и потребности общества, а также государственные доходы и расходы король увеличил вдвое, то хотя расходы на армию в 1740-м, последнем году его правления, составили 4,8 миллиона талеров, государственные расходы на гражданские нужды также увеличились вдвое: до 2,4 миллиона талеров в год. Однако и эти данные нуждаются в комментарии: за 27 лет правления Фридриха Вильгельма армия увеличилась втрое, а расходы на нее – только вдвое. Население же страны за это время увеличилось на сорок процентов, в то время как невоенные расходы государства возросли на сто процентов. Такова реальная и в то же время невероятная картина благотворных последствий политики, в равной степени ориентированной и на повышение народного благосостояния, и на вооружение.

И в то же время проблема пополнения армии в малонаселенной Пруссии оставалась для короля главной. Практика активной вербовки наемников за границей кардинально решить эту проблему не могла. Прошло двадцать лет, прежде чем в 1733 г. Фридрих Вильгельм принял поистине революционное решение: ввести воинскую повинность для своих подданных. Он действительно совершил революцию в полном смысле этого слова, поскольку воинской обязанности граждан, существующей сегодня в большинстве стран мира как нечто само собой разумеющееся, тогда не существовало нигде! Уже тысячу лет, с окончанием великого переселения народов и начала Средних веков, в странах Запада «военное ремесло» было делом узких социальных групп – сначала рыцарей, потом наемников, ландскнехтов. Народ к ним отношения не имел. Народные армии не были известны. Горожане и крестьяне видели в солдатах нечто чужое, враждебное, считали их не защитниками, а угнетателями страны, не друзьями народа, а его врагами. Нигде в мире солдатская служба не считалась почетной. Солдаты служили не государству, народу или отечеству, а собственной выгоде (отсюда и происхождение слова «солдат» [19]19
  Немецкое слово Soldat, вошедшее и в русский язык, происходит от итальянского soldare – нанимать, платить деньги. – Примеч. пер.


[Закрыть]).