Текст книги "Время «Ч», или Хроника сбитого предпринимателя"

Автор книги: Владислав Вишневский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Потом ритм её движений, вдруг, прерывался, становился резким, судорожным, ногти её впивались в его грудь, и она, несколько раз ещё вздрогнув… глубоко на вздохе, останавливалась, замирала… и резко опадала на него, едва спросив: «Ты, хоть успел?»

Часто они кончали вместе. Иногда он отставал. Но это не мешало им быть счастливыми…

В один из таких моментов, он, вдруг, заметил очень приятную особенность в её облике. Поразительную особенность. Очень важную. Как открытие для себя сделал… Лицо Лены, в тот момент, в минуты их близости, когда она подходит к вершине своего физического удовольствия, становится совсем другим! Другим! Светлым! Осветлённым! Открытым! Совсем девичьим! Будто именно сейчас истинное её лицо раскрывается, как бутон цветка на рассвете, отражая подлинное состояние души. Чистым оно становится, незащищённым, и счастливым! Другим!.. Очень красивым! Счастливым! Невероятно милым и трогательным!

Это наблюдение поразило СанСаныча. Такого явления он ни у кого из своих бывших женщин, никогда, в такой ситуации, не замечал. Не было такого. Нет!.. Может, не так внимательно смотрел, собой был занят? Может быть! Тогда всё по-другому было…

Потом это отображение вдруг исчезало, и лицо, выражение, становилось просто милым и любимым лицом его Елены-Желанной. Любимой! Прекрасной! Но того, высветленного, состояния уже не было. Ровно до следующего мгновения! А он, это явление, всякий раз ждал… И с удивлением, к удовольствию своему, вновь замечал, радуясь и улыбаясь встрече. Оно каждый раз было чуть другим, но именно таким, по особенному высветленным изнутри. Он, ей, об этом удивлённо и с восхищением сказал. Она, как-то по-особенному ему улыбаясь, ответила.

– Не правда всё это! Ты придумал, – и счастливо рассмеялась.

Кстати, и голос – потом! – у неё тоже был другим. Играл всеми красками обертонов: ёмкий, наполненный, спокойный, будто воркующий. Снова нежно поцеловав его в губы, она повторила.

– Выдумщик ты мой! Любимый!

– Нет-нет, это так. Точно!

Она шутливо закрыла его рот своим поцелуем.

– Выдумщик! Выдумщик!.. Я знаю. Я всё про тебя знаю!

– Что такое? Что ты про меня знаешь? – притворно насторожился он.

– Всё-всё!

– Ну-ка, ну-ка, говори! – хмуря брови, грозно потребовал он.

– Нет, не скажу.

– Ах, ты, интриганка!.. – неожиданно резко сграбастал её в охапку, приподнял, хотел было подмять под себя, но она, смеясь, ловко вывернулась из его рук. Он вновь поймал её за талию, притянул к себе, ища её губы, глаза, шею… Она, смеясь и дразня его, извивалась, отталкивая и высвобождаясь, но это трудно было сделать, почти невозможно. Конечно, невозможно, – ему удалось прижать её к себе, найти ртом её губы, уже полуоткрытые на встречу, и они замерли в глубоком и долгом поцелуе, и он вновь овладел ею, податливой и желанной.

Потом, уставшие, они молча лежали рядом, ощущая себя расслабленным, умиротворённым, счастливым целым. С одним сердцем, одними чувствами, благодарные друг другу. Нарушив тишину, она тихонько, едва слышно спросила:

– Сань, а ты любишь свою жену? Только честно.

Он не удивился вопросу, чуть нахмурился, вздохнул.

– Да… – помолчав, ответил ровным голосом, без интонаций. Потом уточнил. – Наверное. Да и сын у меня. – Это произнёс определённо, как главное. – И дочь!

Она лежала молча, не шелохнувшись, закрыв глаза, слушала. Повернув к ней лицо, он спросил.

– А ты?

– Ну, я!.. – воскликнула Лена, и замолчала. Потом, с грустью произнесла. – Тоже, наверное. – И добавила. – Но не так, как тебя. Совсем не так! Да и не любовь это уже у нас с ним, наверное… Ну скажи… Скажи, как можно любить опустившегося, жирного, всегда пьяного человека…

– Как, пьяного? – удивлённо переспросил СанСаныч. – Он же у тебя, как я понял зав кафедрой! Учёный! Заслуженный там чего-то… Профессор!

– Да ладно, профессор он! Науку он давно забросил. Водку по вечерам на кафедре, с такими же слабаками, как он, или на гаражах пить, это да, тут он, действительно профессор. Закроются, и пьют. Никак поверить не могут, что советская дармовщина для них закончилась. Что нужно как-то перестраиваться, принимать новые условия, и идти дальше. Дальше идти… Не стоять! А он, нет, говорит, из принципа никуда не пойду, плевал я на эту вашу перестройку. Палец об палец для неё не ударю. Каждый день, теперь, говорит, поминки по коммунистической партии буду справлять. Представляешь? И справляют. Целую группу таких же дураков в институте собрал, и пьют. Семья уже и не нужна, только водка. Зла просто нет! Ну, скажи, как я его могу любить, как? Да никак! А он злится, и пьёт ещё больше. А потом лезет… Брр! Ф-фу! – она содрогнулась, теснее прижалась, замолчала.

СанСаныч тоже поддался грустному настроению, тоже задумался. А у меня-то почему дома ничего не складывается? – размышлял он. И не жирный совсем, и не пью, и всё прочее, а душе дома холодно, не тянет домой. Зачем, почему жена оттянула на себя детей и сама отошла?.. Или это он отошёл – он помог, создав расстояние… Нет, – отмахнулся, – дети, это другое. Это выше. Дело в жене, в Татьяне. От женщины тепло должно идти, от неё… Она – притягательный, желанный магнит. А он, чувствует если не явное сопротивление, то уж дистанцию, это точно. Зачем это? Почему нет такого вот, как сейчас с Леной, понимания, почему нет тепла такого, нет блаженства от наслаждений… Почему всё не так? Пробовал быть и внимательным с женой, и нежным, и ласковым… Но такого взаимного состояния открытости и тепла ни разу не возникало. Тело жены не отзывается, не слышит его. Оно для СанСаныча закрыто. Почему? Почему же другие открыты? Обидно. Другие женщины отзываются – ещё как отзываются! – он же это хорошо чувствует и слышит, а жена – нет. Он – музыкант, пусть и в прошлом, но фальшивую ноту в целом хоре звуков отлично слышит. Это и в музыке коробит, а уж в постели, наигранность, искусственность, тем более слышна. Все попытки поговорить, растормошить, найти другие какие-то варианты, способные, быть может, доставить жене такое же наслаждение, как и ему, – она или прерывала, обижаясь, либо с укором отмахивалась: «За кого ты меня принимаешь?!» Чёрте что!

Неужели она тоже слышит какую-то нотку фальши в его отношениях с ней, и это её отталкивает? Да нет, не должно быть. Если и возникают в житейских обыденных ситуациях такие моменты, они не переносятся, не должны переноситься в постель. Постель – это концертная сцена… для двоих. Тело – это инструмент. Да-да, тот же инструмент, только более универсальный. Чувственный! Его и настраивать нужно вдвоём, и исполнять одновременно! Только тогда звучание будет достойным. И музыка будет вдохновляющей, возвышенной, желанной и приятной. Как сейчас вот. А дома получалось не так, – игра в одни ворота… Он не приносил жене, оказывается, удовольствия – это огорчало, не доставлял ей наслаждения – это угнетало! Не видя этого состояния, не чувствуя этого, в редкие минуты близости, угадывая обратное, спрашивал: «Устала? Кончать?» «Да!» – не скрывая облегчения, говорила она. И что это? Тьфу!

К месту вспомнилось горькое сетование одного товарища, Владимира Кадетова. Тот, пряча за усмешкой растерянность и непонимание, рассказывал СанСанычу: «Понимаешь, Саныч, не могу жену свою, Светку, понять. Лежу с ней, вернее на ней – кое-как уломал под утро! – у неё, всё время отговорки: то она устала, то голова болит, то нельзя ей сегодня, то Сашка не спит! – уломал, в общем, вот-вот, чувствую, сейчас кончим… оба!.. Вот сейчас!.. Сейчас!.. Вдруг она, в такой вот кульминационный момент, деловым, встревоженным тоном, спрашивает меня: «Кстати! А ты в Сашкином дневнике за тройку расписался? Классная сказала именно тебе расписаться, не забудь! И, кстати, Сашке всыпать не нужно, я уже всыпала». Ты представляешь, Саныч, – кстати, ей вспомнилось! – а? Тьфу, ты, мать честная! Ну, бабы! Весь кайф напрочь. Конец, естественно, упал. А она, главное, и не заметила вроде: «Давай, говорит, спать, я совсем не выспалась, скоро на работу вставать!» «Ну, как?»

Посмеялись тогда, удивляясь, а что ещё можно было сказать… Вскоре эта пара разошлась.

– О чем ты сейчас думаешь? – ласково, как сквозь сон, спросила Лена. Голова её удобно лежала на его руке, вся она такая нежная и родная, была сейчас частью его.

– О ком… о тебе! – отвлекаясь от своих мыслей, ответил он.

– А что ты обо мне думаешь?

– Мне очень хорошо с тобой!

– И мне тоже! – ответила она, нежно обнимая. – Давай, не завтра встретимся, Санечка, а послезавтра. Ты не обидишься? Я завтра никак не могу. У нас собрание на кафедре. И профком ещё. Я же председатель, как-никак, этой организации. Ладно? Ты не обидишься?

– Ладно, – вздохнул СанСаныч. – Встретимся послезавтра. Но знай: я тебя люблю, и я тебя хочу. Всё время, и всегда. Ты поняла? Люблю! Люблю! Люблю!!

– И я тоже: и люблю, и хочу. Знаешь, я только о тебе подумаю, меня в жар бросает… я всего-всего тебя помню… Всего!

– И я тоже!

– Ты мой родной!

И снова целовались… И снова…

* * *

Пока таким вот образом СанСаныч решал свои деловые и личностные проблемы, жизнь в крае, и в его, конечно, городе, в развивающихся рыночных условиях перестроечного периода выстраивалась как сложная, многоходовая шахматная партия, только с запрограммированным финалом. «Игра» для предпринимателей шла явно втёмную. Козырные карты были сосредоточены в одних властных руках. Другая сторона, их называют демократами, предпринимателями, наивная, конечно, сторона, неопытная, резвилась ещё, не подозревая подвоха, как те овцы, в окружении волков, в мирном, партнёрском – пока – обличии… Пока!

Администрация и исполнительная власть и края, и города, не могли вновь народившемуся классу предпринимателей отдать, как генетически чуждому, ни земельные участки в городе, ни здания в собственность, ни выгодные торговые площади, ни места в Думах и Законодательных собраниях, ни внешне-экономические контакты, ни перспективные проекты. Предприниматели, большей частью, и не знали об этом. А те, кто и знал, никак не могли изменить ситуацию в свою пользу, так как время для этого уже ими было упущено, либо просто не имели выходов на сам проект.

Бывшая партийная и административно-хозяйственная номенклатура всё подбирала под себя. Чутко отзываясь на действия Кремля по поводу предоставления прав и полномочий регионам, сверхоперативно, сверхбыстро, опережая даже, подписывала для себя все разрешительные документы с необходимым числом высоких виз, часто и задним числом, часто и с нарушением законодательства… А ничего страшного, отмахивались они, волков бояться!.. Утрясём потом всё. И вполне это могли – имея соответствующий опыт работы в структурах управления – какие проблемы?! Никаких! И правда, вопросы решались часто вопреки нормам и правилам, но осознанно. Все чётко выполняли принципиальную установку: новым предпринимателям категорически ничего отдавать нельзя, категорически! «Они же «дерьмократы». «Всё же разграбят, разворуют и продадут к чёртовой матери страну! Тут не так нужно! Другим путём нужно! Пусть и на смычку с криминалитетом… Да и с бандитами. И что? А с кем же ещё?! Да плевать на разность идеологических и юридических платформ! Какая сейчас платформа, когда момент такой благоприятный…» О себе нужно было, родных, побеспокоиться, о себе и своих близких. А таковых набиралось… О-го-го, и ещё столько же. Власть в руках… Вла-асть!!

Где смело, прошлые знакомства позволяли, где осторожно, выходили чиновники на лидеров бандитских или полубандитских группировок и в городе, и в крае. Не сами, конечно, через порученцев. И правильно! А как ещё можно было оставить за собой возрастающий бизнес и, главное, власть?! Да никак! Бандитские «короли» и воры в законе, ошарашенные и воодушевлённые свалившейся на них благости, старались изо всех сил доказать свою способность соответствовать. Конечно, они потом пошли и дальше, рука об руку, и власть и криминал. А обратной дороги ни у кого из них уже не было! Только – отстреливая сомневающихся, да «топя» ненадёжных.

«Сросшиеся», выходили на контакты с такими же структурами и в средней части страны, и в Центральной, и в Южной, Западной частях России, странах СНГ. Знакомились… Большей частью через посредников, лично выходить часто было противно обеим сторонам… Заключали далеко идущие планы-договоры: вот ваша доля в нашем бизнесе, а вот здесь, за это, вы «головой» отвечаете, а здесь развиваете под нашим непосредственным руководством.

Идёт! Замётано!

Больше ничего и не нужно было.

Как грибы после тёплого весеннего дождя стали открываться связанные одной жёсткой солидарной ответственностью частные финансовые учреждения, дорогие торговые представительства разных японских компаний, корейских, американских, китайских, московских представительств, западных… Большей частью СП (совместные). В соучредителях были как раз те, начальство, кто явным образом мог способствовать работе данного СП на всех его уровнях. Предпринимателей, понятным образом, там не было. И не в подвалах «свои» получали помещения, как это обычно доставалось предпринимателю, не под крышами домов-развалюх, а в престижных местах города, в лучших, «раскрученных», зданиях и площадях, со льготной арендной платой. А какие товары были у них! Какие образцы!! А объёмы!!!

И «диковинная», удобная, функциональная бытовая техника, и шикарная мебель для дома и офиса, и трикотаж любой, и автомашины, и верхняя, нижняя одежда, и продукты питания, и элитное бельё, и напитки… Пива – кто это раньше знал! – более трёх десятков марок стали завозить. Против привычного «таёжного», да «жигулёвского»… Другие виды, которые в Москве, те не в счёт. И всё вагонами, вагонами, контейнерами…

У местных жителей, никогда не выезжавших дальше границ бывшего СССР, дар речи терялся мгновенно и надолго, глядя на это сверкающее разнообразие. Причем, советская декларация о том, что мы самые первые в мире во всём и везде, тут же испарилась, будто и не было её никогда. На прилавках и витринах красовалось импортное сверхизобилие. Простой человеческий ум не мог с этим мириться – нет-нет! Не верили глазам своим: это нереально, это обман. Такого не может быть! Но, куда деться, вот оно всё, перед тобой, перед глазами, бери, трогай, покупай… Покупай! Ярким огнём вспыхивало желание хоть чем-нибудь из этого – великолепия! – обладать. Но соотнеся выставленные цены со своими возможностями, пламень народного желания переходил в пламень зависти, ещё больше и ярой злости, на этих самых предпринимателей. «Вот, сволочи, просто в наглую над народом издеваются!..»

Так, не заслуженно, тень народного гнева и неудовольствия переходила на настоящих и истинных предпринимателей.

Но на то он и рынок, скажет иной мудрый обыватель, – чтобы «овцы» не дремали! И прав будет. Конечно рынок!.. Если это именно рынок! На самом деле, это не рынок, это так называемая «подстава» с подменой! Не иначе. Подменой понятий, подставой неподготовленного. Честный и порядочный человек, как известно, меньше всего защищён от пройдох. Они хитрее, изощрённее. И уловки и оправдания у них на все случаи заготовлены заранее. А у порядочного человека, у предпринимателя что? А действительно, что у него? Чего стоят, например, такие заявления СанСаныча: «Я честный человек, я плачу налоги!» А?.. Смеётесь, значит можно не продолжать. Вы понимаете.

А СанСаныч не понимал. Не понимал он, бедолага, как может государство поднять на него руку, если он, во-первых, предприниматель именно тот, который и нужен его демократическому государству сейчас, а во-вторых, честный предприниматель. «Как?» – задавал он себе такие вопросы. Конечно, не находил ответов, конечно злился, конечно, недоумевал. Чиновной власти сторонился, интуитивно не доверяя ей, не уважал.

Удивлялся себе, имея вроде бы два успешно работающих производства, он не имел денег сделать хороший подарок ни жене, ни детям, ни матери, ни любовнице… Всё уходило в оборот и обязательные платежи. Причём если затраты на производство худо-бедно можно было ещё как-то планировать, то с планированием отчислений в бюджеты всех уровней просто было невозможным. Неожиданным образом выяснялось вдруг, – у бухгалтер глаза от удивления и ужаса на лбу! – что введён такой-то налог, причём, задним числом. Месяцев шесть, восемь назад. И ужас весь в том, что деньги все в обороте, но если срочно не оплатить – сегодня! сейчас! – то пеня и штрафы остановят предприятие! «Как!.. Как это можно!..» – злился, в голос ругался гендиректор на власть, придурков этих… А платить приходилось. Требовал от юриста, бухгалтера успевать с анализом поступающей информации. Бестолку. Не успевали! Да они по определению не могли нигде успеть. Не могли! Против них работала большая, государственного масштаба группа специалистов по дискредитации новой политической системы.

А тут, как назло, директор техникума, где стояла установка по вакуумному напылению, стал требовать освободить помещение, договором не предусмотренное. Сумму арендной платы уже до этого, Геннадий Васильевич – пряча хитренькие глаза – просто руками от удивления на жадность своего директора разводил, четыре раза поднимали… «Или соглашайтесь на указанную сумму или…» Для убедительности своих намерений, директор техникума, без предупреждения, электроэнергию стал отключать, на профилактику, мол, необходимо. В пиковые рабочие часы, естественно. Но главное в другом, в неожиданности. В момент отключения электроэнергии в машине сгорало масло. Всё и полностью. Дефицитное и дорогое. За ним приходилось снаряжать гонца, почти за полтысячи километров в один конец, в Комсомольск-на Амуре, на один из «лежащих» оборонных заводов… Не наездишься. Да и там тоже раскусили, цену за бочку подняли, и стоимость прогона автотранспорта возросла… Себестоимость изделия, естественно, резко подскочила. Рентабельность упала. Получалась когда нулевой, когда и убыточной. С этим нужно было что-то срочно решать. Срочно!.. И если бы только это!..

В арендуемом бомбоубежище тоже возникли проблемы.

Два раза уже заливало мебельное производство из прохудившейся канализации от жилого дома. Утром пришли, а там – мама родная! – ужас! – заготовки, материал, фурнитура, где плавает, где пропахло… Как проводка ещё, бедная, не замкнула! Возились, выгребали, вычищали, сушили… Будто ассенизаторы! Кошмар! В домоуправлении на это руками разводят, а глаза у всех масляно-довольные, усмешливые, как бы говорят: вы – предприниматели, ваши проблемы! Хотите работать в чистоте, отремонтируйте жильцам сантехнику, да трубы старые замените… И всё. «Шамбо ещё бы хорошо заказать!..» – подсказывали, как нужно поступить. Тут тоже нужно было что-то решать… Едва огляделись…

Ещё одна подножка, это уж наповал. Хабаровский филиал московского коммерческого «Кредо банка» «Далькредо банк» неожиданно обанкротился. Да-да! Сегодня ещё утром работал, а после обеда двери на замке, и табличка: «Операции прекращены по техническим причинам», и номер телефона для справок.

Шокирующая информация.

Сверхшокирующая!

Кошмарная!

Клиенты банка, столпившись у закрытых дверей, тупо смотрели на закрытые двери и бумажку за стеклом, как… на новые ворота. Что это? Как это?.. Глазам не верили. Почему это? Как это? Не может быть! Там же наши деньги, кредиты… Бесконца переспрашивали друг друга: может быть шутка? Работники банка прятались за закрытыми оконными жалюзи, носа не показывали. На торопливые, недоумённые вопросы-справки банковский телефонный автоответчик замогильным голосом бубнил: «Пожалуйста, оставьте своё сообщение!..»

Главный ужас для СанСаныча заключался в том, что именно в этом банке у него и были открыты все рабочие счета предприятия. Все! Вот действительно где ужас! Ужас, ужас! Бред! Кошмар!

Никто такого не ожидал. Банкиры, скрывая ситуацию, молчали до последнего.

А всё до банального просто, как выяснилось…

Директор филиала, чуть за сорок лет, молодящаяся женщина, разведённая, как девчонка влюбилась в приезжего предпринимателя Алика Саидова. И как ей было не влюбиться, если она, как и все женщины, до последнего своего часа ждала и надеялась на горячую, страстную любовь. Знала, не может не придти её принц, не может она без любви в жизни остаться, такая единственная, и прочая, прочая, к тому же, директор банка. И он, как по мановению волшебной палочки, конечно же, появился. Как услышал её мольбы. И молод, едва за тридцать, красив собой, статный, правда невысокий и с наметившимся животиком, но черноглазый, чернобровый… Говорун, весельчак, при деньгах, так и сыпал смешными анекдотами, а комплименты какие красивые ей дарил!.. О!

Ей, лично, всегда цветы дорогие, – розы. Конечно, конфеты, коньяк… Ужинали только в ресторане, и только вдвоём. Танцевали. Вера Николаевна сначала стеснялась бывать на людях в такой вот, пикантной ситуации. Ей казалось, все видят разницу в возрасте, все над ней смеются. Но постепенно привыкла, уже и не смотрела на себя со стороны, не видела никакой разницы в возрасте, слышала только его, Алика. «Чернослив мой, сладкоголосый!» – в шутку, про себя называла его, и прислушивалась к отзвуку сердца. А оно сладко щемило. Да, да! Сладкоголосый! А почему и нет! Жизнь одна! Женская тем более, и прожить её надо… надо её прожить… не бежать от счастья, нет… И губы у него красивые, яркие, пухлые. И руки мягкие, нежные, женственные, и весь он нежный и… Дальше она не перебирала, начинала кружиться голова и слабели ноги. Тяжело дыша, она опускалась на какое-нибудь кресло, и ужасалась себе: «Неужели это я? Неужели это со мной? Ой, дура я, дура, куда я лезу? Сгорю, сгорю… – И сама себе отвечала. – И пусть! Зато красиво всё, и я сама этого хочу!» А он, сахарный, говорил и говорил ей на ушко: о взаимном притяжении сердец, о родственных душах, судьбе, браках заключаемых на небесах, красивой любви… Она и влюбилась: крепко, страстно, до беспамятства. Как ещё в соучредители банка его не ввела…

Сотрудники банка в кулуарах гудели, как встревоженные пчёлы в улье. Кто одобрял: «Правильно делает, Вера Николаевна, правильно, – говорили. – Разве от наших мужиков такой горячей любви дождёшься… С цветами, ресторанами, поездками на шашлыки! Да я бы, на её месте…» Другие, неодобрительно качали головами: «Не чисто… Ой, не чисто тут, девочки, не чисто. Вскружит голову этот «урюк», и бросит её. Хорошо если ребёнка не заделает, а то, на старости-то лет, краснеть!.. – и, сочувствуя, горестно махали руками. – Ладно, она взрослая уже, ей виднее».

А она, будто и не замечала. Работу забросила, приезжала с опозданием, от неё пахло духами, вином, ещё чем-то, непривычным… Улыбка ещё эта – незнакомая, шальная появилась!.. Её подруга, «замша», пыталась с ней поговорить по душам – не получился разговор. Вера отмахнулась, как обречённая: «Не мешай, Зойка, у меня такое впервые! И всё я знаю, всё я понимаю, что ты мне можешь сказать. Я уж, как-нибудь сама! – и решительно предупредила. – И смотри мне, в Москву, в головное, ни-ни! В порошок сотру! Поняла?» – Замша, конечно, не лидер, потому только и в замы к ней пошла, испугалась, воскликнула: «Да ты что, Господь с тобой, Вера! Что б я, да на тебя жаловаться!.. Никогда!» «Ну-ну! – произнесла Вера Николаевна отходя, и опять на лице директрисы появилась незнакомая улыбка. – Зойка, как мне с ним хорошо! Если б ты знала! – Полуприкрыв глаза, произнесла она нараспев. И вновь посерьёзнев, добавила, видимо вспомнив. – И что б наши, языки свои на замке там держали! – Опять грозно взглянула, и снова странная та улыбка. – Как я спать хочу…» – неприлично сладко потянулась. У замши глаза горели, так ей хотелось знать подробности. Но с Веркой напрямую сейчас нельзя… Ладно, решила замша, захочет, сама расскажет. Либо, само всё всплывёт! Вот это, пожалуй, более вероятно. Да и хотелось, почему-то именно этого.

Дальше больше.

Алик открыл в её банке счета трёх новых фирм. На каждую фирму взял, Вера Николаевна лично потребовала все подписи, умопомрачительные, очень солидные краткосрочные кредиты под ничтожный процент. Такие ещё никому не давали… Оставив банк практически пустым… И уехала с ним в отпуск. Да, именно, в отпуск! Как в свадебное путешествие!.. Строго предупредив замшу молчать, и вести – пока! – все операционные и прочие административно-хозяйственные дела. А какие дела, если денег нет! Замша, в панике, замерла, – что делать?! Помня строгий наказ директрисы – ждала, всячески избегая встреч с требовательными пайщиками и прочими активно работающими клиентами по вопросам выдачи кредитов, займов. Так же, в панике, принялась трясти кредиторов, даже если и не следовало бы. Ни с того, ни с сего объявила об увеличении уставного капитала банка… Суетилась… На самом деле, с замиранием сердца ждала Веру Николаевну. А та, как пропала. Ни слуху, ни духу! Как в воду… И, главное, никто ведь не знал: куда она поехала? на чём поехала? зачем? надолго ли?.. Знали только – с кем. Хотя и о нём тоже ничего не знали. Знали одно: личный знакомый директора банка, и всё. Ах, ты ж, беда какая!

В конце концов Зоя, не сама, конечно, через пайщиков, подала заявление в отдел по борьбе с преступностью. К тому времени в МВД отделы такие грозные появились. Просто жуть какие грозные! Особо специальные, как и группы быстрого реагирования при них. Все бойцы в касках, с масками, скрывающими лица, в тяжёлых ботинках, в бронежилетах, с короткими автоматами, дубинками, баллончиками с разными парализующими газами, наручниками, со специальной радиосвязью, с техникой для оперативного передвижения. Каратэ, специальная подготовка, боевая, тактическая, психологическая, и прочая… С круглосуточным дежурством отряда на закрытой базе в центре города. Те, недолго и разыскивая, дней десять, чуть может больше… сообщили, что директор их жива, но не очень правда здорова, спасибо, правоохранительные органы вовремя успели. Не то бы ей хана! Друг её, рецидивист и аферист, дон Жуан, Жигало и кто-то там ещё по их уголовной классификации, два года как уже числится во всесоюзном розыске. Что очень интересно! – приковав их директора, Веру Николаевну, наручниками к батарее парового отопления, оставив её, избитую и голую, к тому же без связи и без продуктов питания в подвале заброшенного дома, исчез две недели назад в неизвестном направлении. Так что, вовремя вы, господа-товарищи, в органы к нам обратились. Ещё бы немного, и полная хана бы вашей Вере Николаевне. Трендец!

Вскоре её скрытно перевезли в краевой центр, спрятали от разных сочувствующих, просто любопытных и, главное, прессы, долечиваться под специальным милицейским наблюдением…

Тут уж и в Москве об этом узнали. Прислали инспекторов из головного банка. Пришлось всё рассказать. Инспекторы бесстрастно, почти молча, не давая никаких оценок, собрали необходимые финансовые материалы, объяснительные и отчёты, и улетели. Зоя побегала по «своим» клиентам, суля бесплатные коврижки, собирая в новую команду пайщиков банка, но, увы! Люди были шокированы. Дистанцировались от неё, как от заразной… Коллеги по кредитно-финансовой системе тоже интереса не проявили… К тому же и в Москве размышляли не долго – месяц, день в день. Сообщили – закрывают филиал. Сотрудники ахнули, как и клиенты – надеялись всё же, но приговор окончательный, обжалованию не подлежал. К тому же, краю, чужой этот, московский банк, был явно ни к чему. «Свои» бы банки деньгами обеспечить.

Крах! Крах! Крах!!

Упал банк… Упали, разорились предприятия – и люди. Не десяток, сотни…

Говорили в городе: что вы хотите – это нормально! Это рынок! Первая ласточка перестроечного периода!..

Кто через такое не прошёл, пусть молится, кто попался, тому дай Бог выкарабкаться! Бог в помощь!

– А-а-а… – раненым бизоном ревел СанСаныч, в бессилье стуча кулаками… Столешница трещала.

– Ладно, чёрт с ним, с банком, с деньгами! Не расстраивайтесь, СанСаныч! – успокаивали доверенные его сотрудники, на закрытом собрании в доме у Образцовых. – Были бы кости…

– Установку надо скорее продавать. Установку! Сколько же можно деньгами кормить директора техникума, сволочь эту. Это ж свинство… – возмущалась бухгалтер, Татьяна Викторовна, жена СанСаныча.

– И столярное оборудование, наверное тоже… – осторожно, успев извинительно глянуть на супругу, юриста фирмы Людмилу Николаевну, предложил Алексей Алексеевич. Он не понаслышке знал про запахи.

– Жалко… Мать их… Жалко. Как жалко!! – Повторяя, подал слабый голос гендиректор. Он был, мягко сказать, в разобранном сейчас состоянии. Ну не совсем, конечно, в разбитом, не как те шведы под Полтавой. А будто на жёсткий кулак неожиданно носом в светлой комнате наткнулся. В глазах, конечно, темно и звёзды блещут. Когда звёзды в глазах перестали мельтешить, возникла другая напасть – из носа кровь, и слабость. Прилично так, и неприятно. Фигурально, конечно. Человек не совсем в панике, но обижен, обескуражен, обворован… В нокауте… Сильное потрясение испытал… Сильнейшее! Кошмар!

– Конечно, жалко, – вступилась Людмила Николаевна. – Столько сделать. Да и вообще! Но, не вечер же, правильно? С начала всё начнём. А что? Опыт есть, связи есть, партнёров – пруд пруди. Не переживайте, СанСаныч, мы с вами.

– Да, – поддакнул Алексей Алексеевич, пилот. – Мы, с юристом, особенно.

– Лёша!..

– А что? Я – серьёзно. Честно говорю: она и я, в последнее время, только о фирме и говорим. Только о ней и думаем… и днём и ночью. Семья уже не в счёт…

– Лёша!!

– Хорошо, молчу. – Под её холодным, укоризненным взглядом Лёша немедленно сник, угас. Но, как обычно не раз уже бывало в таких ситуациях, с шутовскими интонациями весело пояснил. – Я ж, шутя. Чтоб настроение поднять! – Как извинился.

Но неловкая пауза всё же возникла. СанСаныч, в очередной раз, тупо размышлял, как на такое реагировать: рассмеяться шутке, обидеться… Опять выручила Людмила Николаевна, сдерживаясь, почти спокойно, отмахнулась от мужа, как от капризного ребёнка плохо понимающего проблемы взрослых.

– Спасибо, Лёша, ты уже поднял всем настроение… Иди лучше кофе всем завари. Иди, Лёша, иди!

– Иду! – пряча глаза, с готовностью сообщил Алексей Алексеевич.

Да-да, в последнее время СанСаныч всё чаще стал замечать некий явно просматриваемый подтекст в словах Алексея Алексеевича. Как несогласие. У них, в семье, определённо что-то ненормальное происходило, – догадывался СанСаныч. Но попытки переговорить с Людмилой Николаевной, либо, например, отпустить юриста пораньше домой, пресекались ею: «Нет, нет, СанСаныч, я не спешу. У меня есть ещё время!..» Или: «Там Лёша дома», – когда Лёша был в полёте, либо на занятиях, с детьми находились какие-то её подруги, Наташи, Вали… соседки, – «У нас всё это есть. Лёша всё сделает, не беспокойтесь», с жаром отмахивалась, как от малости, недостойной внимания. Когда СанСаныч предлагал что-нибудь купить, для совместного ужина, например, у Образцовых, Людмила Николаевна не на шутку обижалась, даже сердилась… Категорически возражала. Нет! Нет! И нет!