Текст книги "Модэ "

Автор книги: Владислав Пасечник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Я гонец, – хрипел чужак, стараясь не глядеть на страшную рану в боку. – Я к горным племенам ехал, к князю-бивереспу, чье имя Вэрагна.

– Вэрагна? – Салм не сумел сдержать волнения. – Тот, кого прозвали Мобэдом?

– Да. Вэрагна-Мобэд – это он. Прежний паралат мертв, весной князья выкрикнут нового. Решили, что им будет Вэрагна.

– Вэрагна! – Салм, кажется, забыл, что говорит с умирающим, и сильно тряхнул его за плечо, отчего тот застонал и на короткое время забылся.

– Вэрагна-Мобэд! – кричал Салм. – В прошлом году старый князь-бивересп умер, и войско в десять тысяч семей перешло к этому молодому барсу… Быть ему паралатом! Тогда, быть может, сжалится над нашим племенем Владыка Ахура-Мазда!

Ашпокай слушал с интересом и надеждой. Он знал про Вэрагну, что он молод и силен и что он – один меж бивереспов – почитает Ормазда как единственного бога.

Спохватившись, Салм дал умирающему понюхать горькой травы, и к тому вернулось сознание.

– Вэрагна укрылся у горных племен, под защитой скал и кедровых лесов. На каждом перевале стоят его стражи. Нас, гонцов, послали к нему… предупредить…

– О чем? О чем предупредить? – жадно допытывался Салм.

– Модэ послал к нему убийц. А с ними своего ловчего – Харгу. Говорят, Харга первый в степи следопыт.

– Модэ? Хочет извести Вэрагну?! – Салм стал мерить шагами клеть. – Говори! Говори!

– Много нас было, нас – гонцов, – говорил чужак, сглатывая что-то горячее и осклизлое. – Два на десяти всадников… всех почти Харга убил. Мы путали следы, словно зайцы, но он… все одно. Он и меня достал. Теперь живы трое, наверное. А я… к отцам сейчас отойду.

Долго еще мучился раненый гонец, до самого вечера метался на лежаке в хижине, которая сделалась ему очень мала. Вечером Салм велел вынести гонца на воздух. Умирающий уже не говорил и не стонал, а лишь испуганно смотрел в звездное небо, чуть приподняв острую засаленную бородку, открыв черную шею и торчащий из-под ворота кадык. Ашпокай сидел подле него, с болезненным любопытством изучая, как смерть изменила молодое мужское лицо. Вдруг слабость охватила мальчика, и он заснул, положив руку под щеку, провалившись в сон без просвета и сновидений.

Наутро он увидел, что рядом на земле никого нет, а в костре догорают останки лежака. К полудню никто уже и не вспоминал про несчастного гонца. Салм собрал вокруг себя всю стаю и сказал:

– Вот что нужно – снарядить отряд и добраться до Вэрагны прежде хуннских шакалов.

– Верно! – кричали старые караванщики. – А чего думать? Всей ватагой и пойдем!

– Нет. Всей ватагой нельзя, – отмахнулся Салм. – Чем меньше наш отряд, тем он быстрее.

– Верно! Нас одних и возьми! – опять заговорили караванщики.

– Нет, – ответил Салм, еще подумав. – Вы, спору нет, – матерые проходцы, но лучше оставайтесь здесь, на стойбище. Ашпокай поедет к Вэрагне, Ашпокай и волки его. И с ними я. Давно хочу испытать молодых волков.

Караванщики заговорили разом – гулко, каждый на своем языке, Ашпокай расслышал только обрывки согдийской и бактрийской ругани.

– Тихо, конокрады! – разом одернул всех Салм. – Возьму и из вас кого-нибудь. Вижу: не сидится вам на месте, хочется кости старые размять! Мало вам соленых озер?

– Мало! Даешь еще! – закричали разбойники.

Долго говорили они – уже младшие пригнали с лугов овечьи отары, уже сократились и вытянулись снова тени от коновязей, а согласия между ними все не было.

В конце концов решили так: в поход пойдут пятеро караванщиков и семеро молодых волков. Над караванщиками главным был Шак – бывалый охотник, знавший горские и таежные племена. Молодые волки всё спорили, кому быть старшим – Атье или Ашпокаю, пока Атья сам наконец не выкрикнул друга Ашпокая в атаманы.

На том и порешили.

Последнюю ночь отряд провел отдельно от остальной ватаги – на самом отшибе, в длинном березовом срубе. Караванщики, однако, спали мало – все больше молились Ормазду, мальчишки же заснули крепко и спокойно, только Ашпокаю приснилось страшное…

Видел он поле, полное мертвых лошадей из их с Михрой родовых табунов. Жеребцы, кобылы, мерины, жеребята – все лежали на земле, трава прорастала сквозь их тела и поднималась над ними темными горбами. Ашпокай бегал от одной лошади к другой, плакал и называл каждую по имени.

Вдруг он услышал окрик Михры, оглянулся и увидел брата, каким помнил его в детстве, – мальчишкой, длинным и белобрысым.

«Ашпокай! Не ходи здесь! Это плохое место!» – кричал Михра, размахивая руками.

«Знаю! Знаю! Все наши лошади полегли!» – отвечал Ашпокай.

«Нет! Это не лошади! Ты что, не видишь? Посмотри на них!» – воскликнул Михра и вдруг провалился под землю, словно бы в колодец.

Ашпокай не стал смотреть на лошадей – испугался, что и вправду увидит вместо них что-то другое. Он просто стоял на месте, не зная, куда опустить взгляд.

Слезы разбудили его. В воздухе еще стояла рассветная синева, и горький дух поднимался от ночного костра. Рахша прыгал, стреноженный, возле поскотины, тревожно вытягивая шею. Он еще не привык носить на себе нового хозяина и, видно, беспокоился, предчувствуя долгую дорогу.

Сон не забылся Ашпокаю с первыми лучами солнца, помнил он его и за сборами, и, даже когда исчезло позади стойбище Салма, сон не оставлял мальчика в покое.

Долгий путь лежал перед ними. Много дней шли – уж трижды поднимался с пустыни ветер, поднимался и стихал, донося песчаный дух. Ашпокаю он напомнил дух теплых ячменных лепешек. Потом ветер вовсе перестал, поднялись зеленые горбы, вода в реках сделалась холоднее, и вот уже показались скалы, облепленные красным и рыжим лишайником. Начинался горный край – нелюдимый и голодный, как о нем говорили. Долго не встречали они никого на своем пути в этой стране. Но однажды, подойдя к речной протоке, увидели страшное: на берегу лежали растерзанные лошадиные трупы. Из боков торчали черенки стрел, широкие ноздри были вывернуты, на губах спеклась розовая корка. Ашпокаю вспомнился недавний страшный сон.

Потом они наткнулись на брошенную отару – овцы были почти все битые, шерсть их свалялась бурыми колтунами, раны от собачьих зубов на ляжках обнажили бурую мякоть. У бывших пастушков заныло в груди от такого зрелища, и они стали резать овец, не от голода – из жалости. Со злыми слезами хватали мальчики овец и быстро открывали им кровь на горле и на груди.

– Я думал, ваш народ плачет пылью, – произнес Салм, отворачиваясь от резни.

Шак читал по следам:

– Здесь столкнулись конные! А тут кровь лошадиная… А тут – человечья.

– Кто же это натворил? Хунну? – спросил Ашпокай.

– Нет… Свои. Это пастухи дерутся, – отозвался Салм глухо. – Сюда пришло много беглого люда, на всех места не хватит.

– Плохо. Совсем плохо, – прошептал Ашпокай.

Было такое прежде – в голодные годы один род нападал на другой, отбивал овец и лошадей. Но теперь не самый голод поднимал людей друг на друга, но страх перед ним, страх перед бедностью и теснотой. Горские хотели только отпугнуть пришлых, а не отнять у них скот – овец попросту били и бросали гнить на видных местах, чтобы другим неповадно было.

– В этом виновен Модэ, – подал голос Соша. – Во всех горестях народа моего виновен он.

– Сами вы виноваты, – произнес Салм. – Сами вы убили коня своего, сами вы оскопили быка своего. А Модэ – шакал, что прибежал на запах крови и рыскает поблизости. Шакал – и только.

* * *

У ватажников кончалась солонина, когда они взошли на первый перевал. Здесь им наконец встретился разъезд. О приближении его молодые волки узнали по конским следам. Скоро на дальнем отроге показались три тревожные тени. Они долго стояли, неподвижные, в холодном воздухе и разглядывали чужаков, потом один из них гаркнул: «Ступайте за мной!» – и повернул в сторону. «За ними! – велел Салм. – Живее, не отставайте».

Сторожевой разъезд был небольшой – десятка два луков. На вершине дозорные устроили стоянку с пятью коновязями, шатром и невысоким земляным срубом. Тут же лежал и березовый настил для сигнального костра.

Салм говорил много, а еще больше улыбался – доброй лошадиной улыбкой. Расспрашивал, как живут они здесь, на вершинах, много ли проходит народу через их перевалы и какие пути ведут в глубь горной страны. Дозорные поначалу хмурились, бурчали что-то недоверчиво, но улыбка Салма, даже чуточку глуповатая, быстро подкупила их. Они разговорились, стали шутить. Только вожак их все косился на Шака – уж больно битый, тертый вид был у старого караванщика.

Рассказали дозорные про свое житье: по указу князей каждый день они обходят перевалы, высматривая незваных гостей, раз в два месяца их сменяют воины из мелких пограничных родов. Каждый месяц пастухи приводят из долины овец. Сейчас этой дорогой шло немного людей, но еще недавно ветер пригонял беглецов с равнины, как степной сор, – на склонах и в долинах пестрели шатры, на земле было много пепла и конского навоза.

Еще долго говорили о разном: о буланых горских коньках и пастушьих собаках. Горцы расхвалили Салмова пса, который сонно щелкал пастью, развалившись во дворе. Наконец бактриец завел речь о Вэрагне. Оказалось, что Вэрагна теперь в гостях у своего дяди – горского князя Хушана, и будто бы князь тот, боясь кого-то, обнес свое стойбище земляным валом и перегородил долину высокой поскотиной. Хушан приходился матери Вэрагны братом и считался теперь самым родным его человеком.

– А недавно, – сказал вдруг один дозорный, – видели на дальних перевалах послов хуннских. И было у них много подарков, меди и китайского шелка.

Вожак метнул на дозорного строгий взгляд.

– Что за послы? – встрепенулся Салм. – Сколько?

– Семнадцать всадников и несколько лошадей, груженных подарками. Они заклинали встречных именем хуннского царя, и их пропускали. Верно ли говорят, что Вэрагна будет паралатом?

Разбойники на это ничего не ответили.

– А не было ли с ними ловчего в уборе из врановых перьев? – спросил Шак.

– Точно, точно, был с ними ловчий. Какой с виду – не слыхали, – отозвались дозорные.

Отряд заночевал на стоянке, а утром двинулся дальше. Шак разузнал путь до стойбища горского князя. Оказалось, что хуннские послы двинулись длинной дорогой – через каменистое плоскогорье. Но был путь покороче – по таежному склону. Этим путем разбойники и решили идти.

– Тот ловчий, наверное, Харга, – сказал Шак, когда сторожевая стоянка осталась позади. – И не послы они от шаньюя, а душегубы Модэ.

Больше про них не говорили, но у всех на уме были нерадостные мысли.

Вечером они набрели на пустое стойбище. Еще недавно здесь были люди. Вокруг землянок виднелись следы костров и растоптанный конский навоз.

Легли спать, не разводя костра. Только выставили в дозор одного мальчишку, чтобы, случись что, разбудил. Мальчишка обходил стойбище большим кругом, напевая от скуки похабные песенки. Лежа на берестяном полу землянки, Ашпокай слышал обрывки этих песенок – то дальше, то ближе. Под конец он совсем перестал понимать слова и уснул.

Снился ему Модэ – тот, кого Ашпокай не видел в глаза. Во сне Модэ был подобием медведя. Он стоял на вершине холма, огромный и черный, как сажа. Апшокай скакал по узкой ложбине у подножья холма. Конь Модэ, страшный Апохша, всхрапывал и поднимал сбитое и потрескавшееся копыто. Вдруг Модэ увидел крошечного Ашпокая и засмеялся, и смех его превратился в драконий рев. Гнусное копыто надвинулось на Ашпокая, заслонив всю ложбину, юноша вскрикнул и упал с коня, на лету закрывая лицо рукавом. Но тут же все пропало – и копыто, и конь.

Настало утро, и солнце глядело в узкое оконце под самой крышей. Ватажники спали, сбившись войлочной грудой, от которой поднимался темный пар. Шак стоял, наполовину высунувшись в дверь. В груди старого караванщика что-то тяжело шумело, и он дышал глубоко, чтобы успокоить этот шум.

Ашпокай лежал неподвижно. В момент пробуждения ему казалось, что он действительно упал с коня, и ему было страшно, как в первый раз… в тот первый раз в далеком детстве, когда он упал взаправду на глазах у отца, на глазах у всех…

Мальчик снова уснул, теперь уже без снов. Разбудил его какой-то утренний звук – скрип или шорох. В хижине было пусто – исчезли и Шак, и все остальные. В приоткрытую дверь заглядывали любопытные волчьи морды.

«Собаки, – догадался Ашпокай. – Пастухи вернулись».

Толковать сны было в обычае его племени, но он решил никому не рассказывать про свое ночное видение. «Никому, даже Салму, – подумал Ашпокай. – Что-то неладно с этими снами».

9

Они медленно спускались с перевалов в ложбину реки, навстречу им поднимался темный тенистый кедрач.

Ашпокаю не понравилось здесь: под густым пологом кедров скрывались темные и осклизлые тропы, коренья и кустарники цеплялись за лодыжки коней узловатыми пальцами, сверху свешивались тяжелые зеленые лапы, и стоило задеть их плечом или острием башлыка, как тут же с веток обрушивалась вонючая ледяная вода. Ашпокай никогда не заходил так далеко в тайгу. Как все молодые волки, он вырос в краю, где люди похожи на сухие деревца, сухие и черные до треска, обветренные до медного звона. Про степняков говорили, что они даже плачут пылью.

Одно время молодые удивлялись горам, лесу и самой величине мира – прежде они считали, что за пару месяцев на добром коне можно проскакать весь обитаемый мир и увидеть ему предел – черную реку без берегов или бездонную пропасть. И уж конечно думали они, что весь мир от края до края – это рыжая степь с ломкой сухой травой и солеными озерцами.

Долго шли ватажники по степи – и ей, казалось, не будет конца. Но вот впереди выросли черные горы и бескрайние леса. И страх овладел молодыми степняками. Казалось, вот он – предел миру, перешагни через сизые перевалы, и разверзнется перед тобой темная бездонная пустота, где ночует солнце и днюет луна, или забурлит река, в которой вместо воды кумыс, а вместо берегов – белый сыр, или увидишь жилы гор, протянутые радугой в страшную глубину, где стучит, обливаясь горячим пламенем, красное, как коралл, сердце земли.

Но потом удивление прошло. За перевалами были желтые, как масло, долины, а следом еще перевалы и еще долины – синие от густых ельников. Мало-помалу мальчишки свыклись с горной страной. К тому же с каждым днем идти становилось трудней, и тревога сменилась раздражением. Отсырело все: и одежда, и тело, и самые мысли потяжелели от густого, влажного воздуха. Дождь прижимал их к отвесным отрогам, тропы выводили к речным протокам – вода не спадала здесь до осени, она бежала по тайге, нанося на листья папоротника ил и песок.

Они шли несколько дней, никого не встречая по пути. По ночам, правда, им мерещились тусклые огоньки между деревьев и тонкие, как призраки, стрелки дымов в звездном небе. Но утром не находили они на земле ни костровищ, ни следов. Салм сказал, что это тени древних великанов играют с путниками, заманивая их в гиблые места.

– Как-то мы раскопали старый курган, – говорил на это Шак. – И в нем оказался скелет, охрой осыпанный… Клянусь Ариманом, человек этот был на две головы выше меня! Никогда не видел таких людей.

– И ты не побоялся прикоснуться к его костям? – спросил один из караванщиков.

– Сухое к сухому не пристает, – хмыкнул Шак.

Мальчишки иногда переговаривались, что недурно было бы выйти врагам наперерез, найти их, сбросить с гор в самые глубокие расщелины. Но по-прежнему хунну оставались где-то в стороне, недосягаемые и неуязвимые. В них не очень верилось теперь, они сделались чем-то вроде страшной сказки или размытого медвежьего следа.

Но вот случилось. Был полдень, в небе долго стояли тяжелые дождевые тучи. Наконец дохнуло немного с востока, солнце хмуро глянуло на ущелье, оставив на мокрых скалах несколько сизых мазков. За деревьями, скрытые кустарником, гудели мерно голубые плесы. Воздух был сырой, раскаленный недавней грозой, дышалось тяжело. Ашпокая то и дело клонило в сон.

Кони шли по брюхо в акациях. Шак зло всматривался в заросли: проклятая таежная тропа ускользала от него, путалась со множеством троп звериных, распадалась и исчезала, упиралась в скалы, выводила на звериные лежанки, и Шак ловил ее молча, как змею за хвост.

Но вот тропа уперлась в буревал. Замшелые скользкие стволы поднимались крепостной стеной, тут и там чернели выворотни, похожие на туши древних зверей. Делать нечего – пришлось ватажникам спускаться к реке. Салм боялся рек – он-то знал, где лучше всего чинить засады.

Кони ступали по гладким камням с непривычной осторожностью. Вот копыто соскользнуло в ямку, и Атья с воплем полетел в воду.

Наконец нашли лосиную тропу, еле видную в горелом, черном папоротнике и встали на нее. Атья выжимал башлык и тихонько матерился на родном наречии.

Но вдруг четырехглазый пес припал на все четыре лапы и гулко зарычал.

«Пригнись!» – тревожно пропело у Ашпокая под правой лопаткой. Недолго думая, юноша плотно прижался к конской спине.

Стрела со свистом вонзилась в осину, расщепив пополам толстый сук. Салм махнул рукой, и все всадники пригнулись.

– Харга, вороний потрох! – прокричал Шак хрипло. – Узнал меня небось?!

Некоторое время ответа не было, потом кто-то гаркнул из-за деревьев на ломаном согдийском:

– Это ты, жила рваная?! Я же тебе кровь пустил!

– Помнит меня! – весело ощерился Шак. – А Салма помнишь?!

– И ты здесь, старая ящерица? – отозвались из-за деревьев.

– Он один, – прошептал Салм громко. – Решил поздороваться… Ар-р-риманово семя…

Соша выпрямился и натянул тетиву. Ашпокай удивился ему: Соша стал продолжением лука, а его продолжением был хребет коня, изогнутый, тугой, как вымоченный ивовый прут. Вместе они складывали что-то напряженное, злое, быстрое. Этот лук-юноша-конь прищурился, рыкнул и пустил стрелу в чащу, точно туда, откуда доносился голос.

Спустя мгновение резко просвистело слева. Соша взвыл и поник, зажав окровавленную кисть – хуннская стрела расщепила лук в его руке и срезала два пальца. Оружие, человек и конь распались, став чем-то беспомощным, бесполезным. Юноша плакал.

– Я… я… ууух, падаль! – причитал он, глотая слезы. – Я же в него стрелял!

– Ты чего?! – Шак легонько двинул Сошу кулаком в бок, отчего тот взвыл. – Харга колдун! Он своим голосом управлять умеет. Ты его справа слышишь, а он слева стоит…

– Эй, Шак! Зачем стреляешь? – донеслось откуда-то справа. – Зачем щенки твои стреляют?

Следующая стрела просвистела у Ашпокая над головой.

– Он же нас сейчас, как белок… – процедил сквозь зубы Салм.

– Тихо! – Ашпокай положил на тетиву стрелу и, не целясь, послал ее вверх, на сизый каменный гребень, заросший диким крыжовником. Неизвестная сила, имя которой Соруш, направила стрелу… И тут же раздался рев:

– Ха-а-а-р-р-р!

– Попал! – просиял Шак.

Через гребень перемахнул всадник на сером коне, пролетел через заросли акации – хлесткие ветки едва оцарапали конское брюхо. Всадник скакал, странно втянув голову в лисий воротник, сметая чахлые березки в сырую труху. Серый конь промчался наперерез ватажникам, ударил всеми четырьмя копытами по тропе и спустя мгновение нырнул в траву. Несколько стрел свистнуло ему вдогонку, но, похоже, без толку – Харга скрылся.

– Ты эту паскуду не сильно ранил. – Лицо Шака расплылось в довольной улыбке. – Так… на память!

На горные склоны опустились сумерки, и воздух наполнился мошкарой. Отряд вернулся к реке, отвесный бом [4]4
  Бом– опасная дорога, идущая вдоль хребта или по отрогу, а также узкий трудный проход по ущелью.


[Закрыть]прижал их к каменистому берегу, к ледяной гремящей пене. Они нашли просторный и глубокий грот – вход прикрывали от посторонних глаз скалы, подняться к нему можно было только по шумной осыпи. Никто не подобрался бы к их стоянке незамеченным.

Развели костер, просушили одежды. Стреноженные кони сонно топтались у входа, собирая черными губами колкие побеги акаций. Соша тихонько скулил, слизывая спекшуюся кровь, оплакивая утрату. Мизинец и безымянный палец на правой руке отсек ему Харга. Тонкими струнами из конских жил затянул Салм обрубки, остановил кровь и запеленал пострадавшие пальцы в лечебные травы. Хорошим стрелком был раньше Соша. Хорошим бойцом был битый маленький Соша.

Скоро из причитаний его сложилась песнь. Ашпокай слышал, что племя Соши славится своими сказителями и каждый мальчик умеет слагать песни на ходу.

Глотая слезы, Соша пел протяжный плач:

 
Я битый пастух, нет при мне овец.
Произошел я на свет раньше срока.
В груди матери моей не стало молока…
Мои ноги болят, по земле я ковыляю.
Хромоножкой прозвали меня всадники.
Расколоты мои ребра, изувечена моя рука.
Я битый пастух, нет при мне овец…
 

Он пел еще, пел долго, ватажники отворачивались, смущенные. Никто из них не умел слагать таких печальных песен.

– Откуда вы знаете этого Харгу? – спросил Атья, когда Соша, обессилев, уронил голову на грудь и засопел.

Шак ответил тихо, пощипывая бороду:

– Старики говорят: ворон, триста лет проживший на свете, умеет оборачиваться человеком. Харга – из таких вот воронов. Прежде он служил ловчим у хуннского царя. Хорошим был звероловом. Рассказывают, что один зверолов может прокормить в набеге целое войско. Врут, конечно, но Харга – лучший в степи следопыт и большой охотник. И стрелок хороший… Верно, что он мне кровь пустил.

Шак замолк, но рассказ тут же подхватил Салм:

– Мы как-то напали на торговый поезд – он шел из Поднебесной в Согдиану. Мы и хунну налетели одновременно. Они испугались нас, а мы их. То есть сперва испугались, а потом, конечно, заспорили: так и так, мол, чья добыча? У них главным был брат шаньюя, какой-то хуннский князь, не помню его имени…

– Саодунь, – подсказал кто-то из караванщиков.

– Пусть будет Саодунь… – продолжил Салм. – Так вот, с ним был этот ловчий – Харга… хитрый, как степной дух, скорый на язык. Он все подговаривал князя нас вырезать. А хунну было втрое больше нашего. Так стояли мы друг против друга три дня, вели переговоры, не слезая с коней, шелка делили, золото…

– Купцам глаза повыбили от досады, в Поднебесную продать хотели, – сказал кто-то незнакомым, надтреснутым голосом.

– В нашем племени не ценят золота, – проговорил Ашпокай. – Мы не придаем значения его количеству – у нас его мало. Мы не торгуем людьми – только отдаем пленников в обмен на выкуп. У нас одни князья покрывают позолотой одежды и упряжь коней.

– А в наших краях, – улыбнулся Салм печально, – за золото продают Ариману душу – хунну это хорошо знают. Харга попытался тогда за золото купить наши души.

– И что? – спросил Атья взволнованно.

– А потом, когда мы не согласились, проклятый колдун пустил мне кровь, – хмыкнул Шак. – Страшная была драка… Но мы отбили большую часть богатств, а остальное побросали в реку. Ничего хунну не досталось. Ни клочка шелка, ни крупинки специй.

Замолчали. Ашпокай смотрел на Сошу. Все смотрели на битого Сошу. Парень в забытье баюкал изувеченную руку. Из всех набившихся в пещеру сирот он был теперь самый большой сирота.

– У нас в роду как было, – заговорил Шак, – если случится между людьми спор, что даже старики рассудить не могут и житья уже нет никому от него, поступали так: клали голых спорщиков рядом на животы, брали малую плетку и давай сечь по спинам да по задам. Кто дольше стерпит, не заорет, тот, стало быть, и прав. – Тут Шак замолчал, поглаживая больную, застуженную ногу. – А бывало, и насмерть засекали…

– Я бы лег против Харги за свою обиду, – под ресницами Соши заблестело, он чуть повернул голову и вздохнул. – Пускай бы и меня засекли, да только чтобы с ним вместе.

Через несколько дней ватажники наткнулись на застарелые следы копыт. Два десятка лошадей прошли по низине, заросшей папоротником. Трава уже поднялась над едва различимыми отпечатками, тайга отняла свое у тропы.

– Отстаем, – сказал Шак на привале. – Ни за что не догоним. Харга – хороший проходчик, лучше меня.

– Так что же – отступиться? – Атья покраснел от гнева.

– Ариманово семя! – фыркнул Салм. – Кто тебе, дикарю, сказал, что у нас вообще получится? Надежды особой не было с самого начала. Нам еще повезло, что мы напали на их след. Что теперь? – спросите вы меня. А я вам отвечу: мы проследуем за хунну до конца. Посмотрим, что будет, и, если придется, вмешаемся.

Никто не нашелся, что ответить бактрийцу. Но все вдруг почувствовали, что прежней силы в словах Салма уже нет. И взгляд, и голос его выцвели и сделались бледнее полуденного ветра. Караванщик высыхал, как дерево с обрубленным корнем. Только Ашпокай знал, что случилось с ним. Знал, но не мог объяснить.

Кончились безлюдные долины, тайга расступилась, появились конские тропы, поднялись к небу дымы – не призрачные, а настоящие, горклые. Люди здесь не похожи были на древних великанов – маленькие, голодные и пугливые. Таким Ашпокай и знал горное племя.

Ватажникам тут были не рады. Встречные разъезды хмуро здоровались с чужаками, пастухи, завидев вдали всадников, поднимали свои скудные стада и уходили на дальние склоны. Один сухоногий старик не успел убраться – он был слишком слаб и болен, чтобы пугаться чужеземцев. Он сидел на колоде, играя на костяной свирели, щуря против ветра глаза, затекшие желтым воском.

– Что это за земля? – удивленно спросил его Салм. – Здесь люди бедны и совсем не поют песен.

– Это страна князя Хушана, – отозвался старик.

– Князя Хушана? Не он ли славится своим богатством?

– Он-то славится, спору нет, – произнес старик, слепо уставившись на ватажников. – Но край его пуст и беден. Князь жаден и охоч до нашего добра. А с тех пор как к нему приехал племянник, князь Вэрагна, мы прокляли белый свет: во всей округе не стало скота, князь повыбил из долин всего зверя. Мы, бедняки, пасем овец, а нам впору самим щипать траву.

«Вот почему нас все боятся, – подумал Ашпокай. – Боятся, что последнее отнимем».

– Как же князю позволяются такие большие поборы? – удивились ватажники.

– Поборы невелики, – ухмыльнулся старик. – Зато у Хушана на службе шайка воров. Ночью они рыщут по кочевьям, выискивая, не завелось ли у пастухов какое добро. Но это жалкие воры – они рады и куску конской шкуры.

– Почему вы не сбежите от князя? – спросил Салм.

– Куда бежать? У других князей разве лучше? – щерился старик. – Я вам вот что скажу: когда приблизитесь к стойбищу Хушана, ломайте шапки, не доезжая два полета стрелы. У нас так положено.

– Вот еще! – фыркнул Соша и зло ударил коня по вздутым бокам. Остальные молча тронули поводья. Долго они ехали, погруженные в невеселые раздумья.

– Не хочется верить, что Вэрагна впал в такое легкомыслие, – говорил Салм. – Праздность, охота – не за это его прозвали Мобэдом [5]5
  Мобэд– благочестивый член зороастрийской общины, священнослужитель.


[Закрыть].

Они вошли в долину, высохшую до дна. Облака лежали на скалах, как дохлые рыбины, деревьев не стало вовсе, стоянки попадались совсем уж редко, и трудно было поверить, что этот голый холодный край – сердце страны Хушана.

Люди теперь не уходили от ватажников, они смотрели искоса, и Ашпокаю казалось, что за каждым таким взглядом спрятан разбойничий нож.

Соша даже сочинил песню про этих людей, она почему-то очень понравилась Шаку, но Ашпокай запомнил только несколько слов:

 
Наши слезы превратились в пыль.
Ребенок-суховей играет нашими костями.
Мы верим только в голод и короткую старость.
Наш князь Хушан сидит высоко…
 

Хуннский след они давно потеряли. Теперь даже Шак сомневался, верным ли они идут путем. Салм день ото дня становился все злее, все резче звучал его голос, он тоже потерялся в этой серой холодной глуши. Пожалуй, только Ашпокай знал, что они не сбились. Чувство сродни зуду жило в его костях, в спинном мозгу, в корнях зубов, то и дело напоминая о себе, подтверждая его, Ашпокая, уверенность: цель близка, до нее всего несколько дней пути.

Вскоре он убедился в своей правоте: впереди показались дымы, на земле можно было различить конские следы. Вновь стали попадаться стоянки с ветхими хижинами и облезлыми голодными псами.

* * *

Их было видно издали – задолго до того, как появились их неясные тени, над землей стояли столбы пыли. Они налетели с трех сторон, окружили ватажников, гикая и улюлюкая. Они стреляли в землю, одна стрела вонзилась возле копыт Рахши, но огромный конь только втянул презрительно воздух и фыркнул.

– Это, наверное, люди Хушана, – крикнул Шак. – И вправду жалкий у них вид, я один разметал бы эту шайку.

Ашпокай молча согласился с его словами. На всадниках были негодные одежды: кожа на панцирях раскисла, из прорех торчали пучки войлока, поршни и шаровары были зелены от липкого конского навоза, на головах – странные уборы из бараньих черепов и обрывков руна. Черенки их стрел были вымазаны сажей, никаких знаков Ашпокай не разглядел. Так вымарывали свои стрелы караванщики Салма и прочий разбойный люд.

Наконец всадники успокоились. Один из них, тот, на чьем кафтане болталось множество медных колец, заговорил на малопонятном воровском наречии. «Горцы так не говорят», – подумал Ашпокай. Он с трудом разбирал слова – речь человека была очень быстрой:

– Кто вы такие? Вы пастухи? Почему не сняли шапки? У нас положено снимать шапки.

Салм отвечал ему на том же наречии, так же быстро и непонятно. Но главное Ашпокай уловил: Салм и его ватага желают наняться на службу к князю Хушану.

– Служба у Хушана хороша, – ответил человек с медными кольцами. – Немного делов – что ни день, жрешь да спишь.

Его приятели расхохотались, кто-то лихо закружился на коне, подняв пыльный вихрь.

– Ну и веселье, конечно, – продолжил вожак; его рот сложился в гадкую улыбку, и Ашпокая передернуло. – Вот только князю новые воины не нужны. Ему и нас хватает. Поворачивайте лучше назад.

И снова люди в безобразных уборах загоготали. «Да это же сплошь воры и душегубы, – удивлялся Ашпокай. – Правду старик говорил! Вот какие витязи служат Хушану!»

Салм поднял голову и встретил взгляд вожака. Нет, не встретил – рубанул взглядом по его заплывшим, пьяненьким глазам. Только потом Ашпокай понял, что в это бактриец вложил последние силы. Но их хватило – вожак отпрянул, конь под ним беспокойно переступил с ноги на ногу, и в наступившем молчании все услышали голос Салма:

– Мы народ бывалый. К разным делам приспособленный. Отведи нас к своему князю – там и посмотрим, с кем ему будет веселей.

Ответа не было. Вожак изучал заострившееся, серое лицо Салма.

– Чего молчишь? – спросил Салм, и голос его прозвучал неприятно – как будто камень бросили в пустой медный котел.

– Поезжайте за нами, – медленно произнес вожак. – Только держитесь от нас на полет стрелы…

Стойбище находилось в просторном сизом ущелье. С двух концов ущелье запирал высокий вал с каменными зубьями и кедровыми кольями, торчавшими из земли, как зубы из драконьей пасти.

Возле самого вала Салм остановил коня и начертил в воздухе знак, отгоняющий зло.

– Арима-а-а-ан, – сдавленно простонал он, нахлобучивая башлык на глаза.

С кольев на толстых веревках свисали кабаньи челюсти. На желтых костях еще остались черные знаки крови.

– Здесь все пропахло недобрым колдовством, – проворчал Шак. – И сейчас мы им дышим.