Текст книги "Отто Шмидт"

Автор книги: Владислав Корякин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Пока участники Северо-Восточной экспедиции – с точки зрения Дальстроя (ГУЛАГа), как чистые, так и нечистые, – мучились в затянувшемся аврале на берегах бухты Амбарчик, а затем в постановке судов на зимовку (которая началась в последних числах сентября), «Сибиряков» миновал факторию Ванкарем (10 сентября). Там его приветствовали поднятием флага. Подобное киногруппа пропустить не могла и развила лихорадочную деятельность, спеша реализовать запасы пленки. Для многих сибиряковцев это место оказалось памятным по событиям, связанным с походом на другом судне (см. следующую главу), но, разумеется, в те дни и часы для большинства из них одинокие постройки на берегу были только одним из ориентиров, свидетельствовавшим о приближении к цели.

Вечером события приобрели драматический характер, о чем сообщают записи в судовом журнале:

«В 22 часа осмотр гребного винта старшим помощником закончен. Результаты осмотра: одна лопасть отсутствует, а три остальные обломаны, более чем наполовину каждая» (Визе, 1946, с. 133). Это означало, что по чистой воде судно могло «ковылять» со скоростью до двух узлов, но как раз именно чистой воды и не было… Буквально поблизости осенью 1878 года, всего в 120 милях от цели, зазимовала «Вега». По поводу этого совпадения радист Э. Т. Кренкель, не терявший способности острить в самых критических ситуациях, выдал свой комментарий: «Это нас не пускает дух Норденшельда»… Казалось, наступили дни самого тяжкого испытания.

На «Сибирякове» имелись запасные лопасти, которые было бы несложно установить в сухом доке, но ближайший сухой док находился за несколько тысяч километров. Более того, в экипаже не было штатного водолаза, и, таким образом, какие-либо подводные работы исключались. На совещании руководства экспедиции Шмидт произвел необходимые расчеты, показавшие, что винт может оказаться у поверхности воды, если груз из трюмов в количестве 400 тонн удастся переместить на бак – это был последний шанс… «…И аврал начался, – пишет в своей книге Визе. – Вернее, не аврал, а авралище. Все участники экспедиции, разделенные на две бригады, превратились в грузчиков. Каждая бригада работала по шесть часов, и перегрузка шла без перерыва день и ночь. Работали неистово, до полного изнеможения. У многих ноги сгибались под непривычной тяжестью, руки дрожали, сердце начинало бешено колотиться, забирала одышка, но никто не сдавал. Каждый понимал, что дело касается чести экспедиции. Если не удастся закончить работу в кратчайший срок, пока льды не станут смерзаться или шторм не наделает беды, тогда «Сибиряков» не пройдет в одну навигацию в Тихий океан и зазимует там же, где зимовала «Вега»… К концу вторых суток аврала все 400 тонн были перегружены на нос. Сибиряковцы намного превысили трудовые нормы грузчиков-специалистов. Корма ледокола высоко задралась кверху, а передняя палуба оказалась почти вровень с поверхностью льда. Гребной вал все же не вышел из воды, не хватало еще одного фута. Средств поднять корму еще выше у нас не было, и нашим механикам пришлось работать, держа руки в ледяной воде, имевшей температуру – 1 градус. Тем не менее дело подвигалось, и 13-го вечером, то есть через три дня после начала аврала, первая новая лопасть была уже водворена на место» (1946, с. 136).

При всем несомненном успехе специалисты отчетливо понимали, что в таком положении судно долго находиться не может, поскольку первая серьезная подвижка или шторм могли его опрокинуть. Визе то и дело отвлекался от аврала, чтобы по результатам наблюдений погоды всего в двух точках – на самом «Сибирякове» и «Совете» вблизи острова Врангеля – попытаться определить вероятность опасных изменений погоды, буквально, по его словам, «вымучивая прогноз». Итог своей деятельности он оценил так: «Хотя мое выступление в роли синоптика и не было… безуспешным, я все же никому не пожелаю попасть в подобное положение» (Там же). А тут еще капитан «Совета» К. А. Дублицкий обратился к Шмидту с просьбой выполнить рейс к острову Врангеля – более неподходящего момента было трудно представить! А на «Сибирякове» в это время перемещали с одного борта на другой несколько сот окороков – и вахтенный штурман отметил, как креномер уже отреагировал на это рядовое в обычной обстановке событие…

16 сентября движение к Берингову проливу возобновилось, и во всех помещениях судна люди прислушивались к работе машины, отсчитывая про себя каждую пройденную милю, радуясь использованному последнему шансу. 17 сентября полетела одна из лопастей. На следующий день произошло непоправимое окончательно, казалось бы, поставившее крест на всем предприятии.

В первой половине дня 18 сентября в густом месиве из торошенных льдов, лишенном разводий, приходится то и дело менять режим работы машин, часто переходя с «полного» на «стоп». «Что делать? Переждать, пока лед не разведет? Но у этого проклятого берега, возле которого мы бьемся четырнадцатые сутки, лед, кажется, вовсе не разрежается. Термометр показывает три градуса ниже нуля, зима начинает вступать в свои права, и льды сковываются на глазах… Мы идем вперед до нового резкого удара о лед. Кажется, будто полярная стихия мобилизовала против нас все свои силы, чтобы только не пропустить нас в океан… 3500 миль позади, до Берингова пролива 100… «Полный!» – снова коротко и властно приказывает Владимир Иванович. Раздается ужасный треск – такого мы еще не слыхали, потом наступает жуткая тишина. Это не лопасть, это…

Я смотрю на Владимира Ивановича и по его фигуре, ставшей сразу какой-то странно неподвижной, понимаю, что моя догадка верна: это обломился конец гребного вала, и мы потеряли винт, который лежит на дне морском… Мы ничего не можем сделать, и никакой аврал нам не поможет» (Визе, 1946, с. 138–140). Это был удар для всех, находившихся на борту, причем на пороге желанной цели. Глядя из нашего времени, несложно представить, что может ожидать плавсредство, лишенное самостоятельного движения на исходе навигации в водах Чукотского моря. Для последующего развития событий важно, что люди не согласились с положением, на которое их обрекла Арктика. Это в высшей степени важно для понимания характера полярника всех времен.

Было, однако, еще одно обстоятельство, о котором на борту судна мог догадываться только Владимир Юльевич Визе. Действительно, возможности его прогноза на ледовую обстановку по маршруту плавания были уже исчерпаны. В то время не существовало понятия «природная система». Но, несомненно, Визе, не однажды досконально штудировавший отчет Нансена о дрейфе «Фрама», отчетливо представлял специфику природного процесса в истоках трансарктического дрейфа, установленного великим норвежцем. Разумеется, он знал о работе другого видного полярного исследователя, изданной Академией наук еще в 1909 году и утверждавшей о существовании второй системы дрейфа в американском секторе Арктики. Скромный флотский лейтенант по фамилии Колчак добавил к открытию великого норвежца свое собственное, в виде системы кругового дрейфа по часовой стрелке у берегов Аляски и Канадского Арктического архипелага. Для подтверждения этого открытия русского моряка (во время Гражданской войны ставшего предводителем Белого движения) понадобилось почти сорок лет. Апеллировать к его научному авторитету в описываемое время было равносильно самоубийству. Тем не менее то, что происходило в сентябре 1932 года в акватории Чукотского моря с «Сибиряковым», определялось взаимодействием этих систем дрейфа, еще не изученным в ту пору. И выскочить из этой почти неизвестной и смертельной, в сущности, ловушки собственными силами казалось невозможным – почти…

Оценивая обстановку на судне, Кренкель высказался так: «Мы оказались в совершенно безвыходном положении. Ни о каком ремонте не могло быть и речи. Никаких вариантов на будущее не возникало. С юмором висельников мы называли наш ледокол домом отдыха с паровым отоплением или самым совершенным буйком для изучения полярных течений» (1973, с. 231). По такому случаю в кают-компании под звуки расстроенного пианино распевались куплеты на мотивы популярных оперетт:

 
Плыви мой челн,
По воле волн,
Куда несут
Тебя ветра…
Плыви туда,
Моя баржа,
Где нету льда —
Ты без винта…
 

Или:

 
Помнишь ли ты,
Как счастье нам улыбалось,
Думы одни
Все в Уэлене они.
Видел ли ты
Мыс Дежнева в тумане…
 

и т. д.

«Тлетворное влияние Запада» не оставалось без достойного ответа традиционалистов на мотив из «Садко»:

 
Солнце красное,
Солнце ясное,
Растопи ты льды окаянные,
Окаянные, восьмибалльные.
Мы не сами идем,
Нас теченьем несет
К Сердце-Каменю
Иль к Архангельску.
Ты застав его течь,
К мысу Дежнева…
 

Со своим репертуаром на мотив «Конная Буденного» выступала комсомолия:

 
Никто пути пройденного
У нас не отберет,
А баржа ледокольная
Вперед-назад плывет…
 

Несмотря на эклектику в части вокальных стилей, всех исполнителей отличала устремленность к Берингову проливу. Как конкретно оценивал создавшуюся ситуацию начальник экспедиции на тот момент, история не сохранила, но, со всей очевидностью, он не пытался ввести народное творчество в струю некоего административного единомыслия. По мнению Громова, принимавшего участие в этом своеобразном веселье, Шмидт даже стимулировал его своими советами.

На фоне прекратившей борьбу со льдом Особой Северо-Восточной экспедиции, отчаянная борьба экипажа «Сибирякова» порой напоминала последние судороги, и тем не менее люди на его борту не сдавались. Пока из кают-компании доносились весьма мрачные или, наоборот, чересчур лихие припевы, Визе ломал голову в попытках оценить возможности вероятного дрейфа, ловя на себе порой испытующие взгляды капитана и начальника экспедиции.

Действительно, от мыса Сердце-Камень к Берингову проливу были признаки не слишком интенсивного прибрежного течения общим направлением на юго-восток. Это течение – если оно только существовало, на что надеялся ученый, – могло вынести беспомощное судно на чистую воду при отсутствии противных по морской терминологии, то есть встречных с точки зрения горожанина, далекого от морских проблем, восточных ветров. Наблюдения с борта показали, что при скорости этого то ли желаемого, то ли реального течения 0,5 узла можно было оказаться в Беринговом проливе спустя неделю! А пока, 19 сентября, геолог В. И. Влодавец пытался визуально «изучать» состав пород в обрывах мыса Сердце-Камень (ради которых он отправился в плавание) с расстояния всего около кабельтова (менее 200 метров), вспоминая русскую поговорку – близок локоток, да не укусишь… Громов с палубы отметил не только медленное смещение судна относительно берега, но и его неспособность управляться, когда льды распоряжаются его корпусом по своему усмотрению, разворачивая его то носом, то кормой по направлению движения, тем не менее в желанном направлении. Требовалась хоть какая-нибудь, но помощь со стороны. Однако «Совет», так и не добравшийся до острова Врангеля и потерявший задний ход, реально не мог ее оказать. «Литке», также получивший повреждения, был напрочь связан собственными судами, которым угрожала зимовка. Надежды вызвать помощь из Владивостока также не было – она не успевала прийти до начала ледостава. Используя «Совет» в качестве ретранслятора, удалось связаться с рыболовецким тральщиком «Уссуриец» в Берингом море. Его капитан С. И. Кострубов выразил готовность оказать помощь и с этой целью 20 сентября обещал прийти в бухту Провидения, чем вызвал скептические замечания Воронина:

«Неужели вы думаете, что тральщик, не приспособленный для плавания во льдах, а тем более тяжелых, сможет пробраться к «Сибирякову»? Нет, уж извините, но к чистой воде нам придется добираться самим…»

В это время окрестные ландшафты с палубы «Сибирякова», по описанию Громова, были способны убить надежды самого отъявленного оптимиста: «Жуткая обстановка. Кругом нас – бесконечные торосистые поля, без намека на какую-либо полынью или разводье. Мы попали в заколдованный круг, из которого потеряли надежду выбраться. Время от времени нас подтаскивает к выходу на чистую воду, но по ночам неизменно возвращает обратно, изо дня в день возвращая все дальше на запад. Словом, шаг вперед, два назад. Вот в такой-то безнадежной обстановке заканчивал свой исторический поход «Сибиряков» (1934, с. 228). Неудивительно, что среди участников все чаще и чаще начинал обсуждаться вопрос о зимовке, не сулившей ничего хорошего, поскольку шансы оказаться в Центральном Арктическом бассейне на судне, потерявшем возможность двигаться и управляться, никого не радовали.

Медленный дрейф в нужном направлении продолжался, увы, только трое суток до траверса мыса Икигур. Затем задули восточные ветры, вновь, уже 25 сентября, притащившие беспомощное судно к мысу Сердце-Камень, после чего любители предсказаний на палубах и в кубриках словно прикусили язык, а геолог Влодавец перестал любоваться пейзажами осточертевшего мыса. Однако «восточный ветер имел и хорошую сторону. Он дул с больших пространств открытой воды к северу от Берингова пролива и нагнал теплого воздуха, под влиянием которого молодой лед стал быстро раскисать. Начавшийся дождь также способствовал таянию льда. Барометр упал очень низко, и я надеялся, что, как только он начнет подниматься, мы снова получим попутный норд-вестовый ветер. От силы и упорства этого ветра должен был зависеть вопрос, зазимует «Сибиряков» или нет… Барометр стал подниматься, и, как я и ожидал, вскоре после этого подул ветер с северо-запада. На следующий день (27 сентября) ветер достиг силы 4 балла, и вокруг ледокола стали образовываться большие разводья. За все время дрейфа таких больших пространств открытой воды мы еще не видели. «Черт побери, хоть паруса ставь!» – подумал я и пошел поделиться своей мыслью со старшим штурманом». (1946, с. 147–146). Кренкель также подтверждает, что «…первым человеком, которому пришла мысль в голову поставить парус, оказался Владимир Юльевич Визе. Он высказал эту идею старшему помощнику. Через несколько часов все шесть угольных брезентов и столько же шлюпочных парусов были подняты на мачтах «Сибирякова». Под черными парусами со скоростью девяти миль мы снова двинулись на восток» (1973, с. 232).

Представить подобное для ледокольного судна довольно трудно, но Воронин на предложение ученых и своего старпома отреагировал положительно, хотя и в… несветской форме: «На пальце бородавка – и то прибавка»… При виде парусов, остряки из твиндека и кают-компании тут же переименовали «баржу ледокольного типа» в «летучего голландца». Самое главное – неуправляемое судно с парусами из черных от угля трюмных брезентов и белых шлюпочных «ветрил» получило, к удивлению людей, движение. Тем временем скромный траулер, используя каждое разводье, не прекращал попыток приблизиться к аварийному судну, хотя смелость капитана Кострубова была вознаграждена не сразу. 26 сентября суда находились друг от друга примерно в 50 милях.

Спустя двое суток это расстояние сократилось до 13 миль, и вахтенные на обеих судах обшаривали окулярами биноклей пространство торошенных льдов в надежде разглядеть силуэты друг друга. Вечером при очередной радиосвязи Кострубов сообщил: «Лед у нас восьмибалльный, нам неподходящий, но, надеюсь, Отто Юльевич, скоро пожать вам руку…» С наступлением ночи на мачте «Сибирякова» зажгли факелы и в ночном мраке где-то в желанном направлении небо озарили вспышки ракет под крики «ура»! изнемогавших в своем ожидании сибиряковцев…

Утро 29 сентября принесло разочарование, ибо поднявшийся ветер с северо-запада, отогнав льды к Берингову проливу, увеличил пространство между судами до 30 миль, но он же позволил «Сибирякову», поставив все паруса днем, продвигаться в желаемом направлении. Вечером между судами состоялся примечательный радиообмен со слышимостью, поразившей присутствующих.

Кострубов: «Добрый вечер, Отто Юльевич. Прежде всего я поздравляю с таким быстрым продвижением вперед к намеченной цели. «Уссуриец» попал в тяжелые льды в 6 милях от мыса Дежнева. Но сейчас лед становится реже, и мы рассчитываем снова пойти вам навстречу…»

Шмидт: «Привет, Степан Иванович, от экспедиционного состава «Сибирякова». Мы идем в сильно разреженном льду под парусами, уверенно продвигаясь вперед. Подробности расскажет Владимир Иванович».

Воронин: «Идем, плывем, словом двигаемся. Поднавесили все «портянки», стараемся добраться до вас. Ваше местонахождение нам понятно. Пока, до свидания…»

Сутки спустя «Сибиряков» был в 13 милях от мыса Дежнева – пробка льда «заткнула» Берингов пролив, замедлив дрейф. Только в 16 часов 1 октября «Сибиряков» вышел на чистую воду у островов Диомида и был взят на буксир «Уссурийцем», потащившим его на ремонт в далекую Японию.

Удача на всех широтах, вопреки всем разумным доводам и объективным оценкам, благоволит неподдающимся и несдающимся. Задуманный на Большой земле в тиши кабинетов эксперимент удался и показал, чего можно ожидать от льдов, кораблей и людей в подобном плавании.

Успешное завершение похода «Сибирякова» для всей Советской Арктики имело далекоидущие последствия. Было организовано Главное управление Северного морского пути во главе со Шмидтом, главной задачей которого, по постановлению Совнаркома от 17 декабря 1932-го, было «…проложить окончательно морской путь от Белого моря до Берингова пролива, оборудовать этот путь, держать его в исправном состоянии и обеспечить безопасность плавания по этому пути» (Визе, 1948, с. 293). Соответственно, в подчинение новой организации государственного масштаба переходили суда, включая ледокольные, полярные станции, Институт по изучению Севера (срочно преобразованный во Всесоюзный Арктический институт), гидрографическая служба, авиация и многое другое – такого в истории нашей страны не было. Приведенный перечень показывает, что Шмидт ничего нового не придумал, кроме того, что собрал в единый кулак уже существующее и широко используемое в Арктике. Этим он отличался от своих предшественников в наших полярных морях, включая Самойловича.

Атмосферу создания этой организации в столичных условиях описал один из ее многолетних руководителей Шевелев: «После окончания экспедиции в правительство был приглашен О. Ю. Шмидт для сообщения о походе. Ему и В. В. Куйбышеву было поручено подготовить доклад с предложениями о возможностях плавания по Северному морскому пути и о том, что необходимо сделать, чтобы суда могли плавать регулярно. Была собрана группа людей, уже работавших в Арктике, в частности в Комсеверпути, где я тогда работал. Пригласили и меня.

Мы готовили этот доклад почти до самого заседания, вносили поправки прямо в кабинете Куйбышева… Нас было много, стоял сизый дым, хоть топор вешай. Рядом в комнате стучали машинистки. Куйбышев и Шмидт часто заходили и торопили нас. В конце концов взяли папку и… пешком пошли в Кремль. А мы остались ждать, чем все это кончится, и опять курили.

Часа через два они возвратились. Куйбышев всю папку шлепнул на стол и сказал: «Никуда не годится! Все надо переделывать!». Но мы увидали лукавое выражение его глаз, не такое, когда приходят с неудачей… Услышали мы примерно следующее. По нашему проекту… надавали десятки распоряжений. Разные объекты должны были строить различные организации, в чьем ведении находились те или иные функции. Скажем, Наркомпочтель должен был отвечать за строительство радиостанций, Внешторг должен был закупать ледокольные пароходы и т. д.

Когда все это доложили на Политбюро, Сталин, который, покуривая трубку, ходил вдоль стола, спросил: «Вы думаете, все это можно осуществить?» Ответили: «Если будет решение». Сталин: «Покажите, где это ваше Тикси?». Шмидт подошел к карте и показал. Сталин хмыкнул: «Ну да! Мы этот Наркомвод каждую неделю ругаем за то, что он нефть из Баку по Волге не может как следует перевезти, а вы хотите, чтобы он думал 0 вашем Тикси, порт там строил? Он же думает, что завтра получит выговор за перевозку нефти, а за ваши дела, за Тикси, выговор ему грозит года через два-три. Не сделает он ничего в Тикси!».

Примерно такой же разговор был и по Наркомпочтелю, который газеты вовремя доставить не может. Куда ему радио-центр строить на Диксоне! Шмидт показал на карте Диксон. «Нет, не будет он Диксоном заниматься, кому-нибудь поручит. Так дело не пойдет. Арктика – вещь сложная. Надо создавать организацию, которая отвечала бы за все. И знала бы – отвечает за Арктику и больше ни за что. А мы с нее спросим – и строго! Тогда дело у вас пойдет. Давайте сделаем по-другому. Бумаги переделайте, а мы напишем постановление: создать при СНК Главное управление Северного морского пути, поручить ему проложить этот путь и содержать в исправном состоянии. Пока хватит».

Так состоялось рождение Северного морского пути. Мы начали работать. Приказ № 1, который отдал Шмидт, датирован 1 января 1933 года, так как с этого дня началось финансирование, открылись счета…» (1999, с. 15–16).

Шевелев особо отмечает: «О Сталине у меня сложилось двойственное представление… В тех немногих случаях, когда мне приходилось бывать на заседаниях, которыми руководил Сталин, или встречаться несколько раз по вызову к нему, я всегда сталкивался с тем, что он очень быстро вникал в суть обстановки и выдавал большей частью очень четкие, простые и толковые решения… С именем Сталина в то время не связывалась судьба прибывших на Север спецпереселенцев… Создавалось впечатление, что они невиновны и схвачены несправедливо. Казалось, что это произвол на местах… Весной 1930 года была опубликована статья Сталина «Головокружение от успехов», а затем вышло постановление ЦК партии относительно искривления партлинии в колхозном движении. И это подтвердило мои предположения, что многие перегибы идут от местных властей» (с. 66–67). Одновременно он подтвердил черту Великого Диктатора, отмеченную другими мемуаристами, – склонность к провокации под видом доверительности, нередко ставившая в тупик и способная ошеломить неподготовленного человека или даже многих присутствующих.

Что касается ГУ СМП, то с подачи Сталина «…вся территория за полярным кругом поручалась главку со всеми отраслями народного хозяйства, начиная с транспорта, строительства промышленных предприятий и кончая торговлей, заготовками пушнины, созданием культурных баз, школ, больниц. Сталин сравнил эту организацию с когда-то существовавшей Ост-Индской компанией… Заметил, что у компании были свои войска для подавления восстаний, а у нас все должно решаться мирным путем. Поэтому «пушек Шмидту не давать! «», – пошутил вождь мирового пролетариата (с. 68).

В Арктике наступило время Шмидта.

Вместе с новой должностью начальника Главного управления Северного морского пути Шмидт принял на себя обязанности гаранта выполнения планов партии в Арктике. В этом положении он легко мог оказаться заложником системы или уподобиться герою «Фауста», заложившего душу. В условиях тех лет первое не противоречило второму.