Текст книги "Отто Шмидт"

Автор книги: Владислав Корякин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Таким образом, решение в одной из самых рискованных ситуаций, характерных для экспериментального плавания, было коллективным, когда каждый нес свою долю ответственности на основе научного предвидения, которое нельзя было считать прогнозом. При этом каждый исходил из собственных представлений о значении предстоящего похода: Шмидт явно стремился на «белые пятна», считая, что они могут дать наиболее интересные научные результаты (хотя и с долей присущего ему в ту пору рекордсменства как следствия прошлого увлечения альпинизмом); Визе как ученый – в поисках новой информации; а Воронин (при всей ответственности, ложившейся на него) осваивал новые для себя полярные акватории. В полном смысле это было общее коллективное решение, которое в большинстве случаев оказывается успешным. Таким оно вышло и на этот раз.

Судно отсчитывало милю за милей в плавании на север, а к удивлению мореходов лед пока не появлялся, словно до поры до времени затаившись в засаде. В этом плавании Гаккель заново определил размеры острова Шмидта, площадь которого, по его наблюдениям, составила 75 (по современным данным – 440) квадратных километров. На мостике пошли разговоры об отсутствии льда, на что Воронин отреагировал по-своему: – «Погодите, скоро появятся, успеете налюбоваться…» Действительно, вскоре по курсу обозначилось ледяное небо – отсветы дальних ледяных полей на нижней кромке облаков. Визе, мечтавший выйти на большие глубины и получить характеристики вод Центрального Арктического бассейна для сравнения с наблюдениями Ф. Нансена на «Фраме» понял, что его надеждам не суждено было сбыться. Судя по максимальным измеренным глубинам в 313 метров на 81°28′ с. ш., судно оставалось в пределах материкового склона. Дальнейший путь к северу становился чересчур рискованным и в 12 милях от наиболее северного пункта архипелага последовала смена курса на юго-восток. Позднее, в сопоставлении с новыми данными о глубинах, стало ясно, что усилиями судоводителей и ученых «Сибиряков» оказался в обширном разводье, приуроченном, наподобие Великой Сибирской полыньи, к кромке материковой платформы Евразийского континента. Загадочная Арктика еще раз озадачила исследователей, вплотную подводя к очередной проблеме. Гаккелю спустя два десятилетия предстояло увязывать закономерности ледовой обстановки с характером подводного рельефа. Но в первой мере он ощутил эти связи именно в походе на «Сибирякове» под водительством Шмидта.

Поскольку в навигацию 1932 года история соединила штурм будущей сквозной ледовой трассы из портов Российского Севера и Дальнего Востока в некую совместную операцию двумя разными экспедициями, очевидно, необходимо вернуться к Особой Северо-Восточной экспедиции. Это тем более важно, чтобы читатель мог почувствовать разницу в методах освоения Арктики по Шмидту и ГУЛАГом. Пока лишь отметим, что после жестоких ледовых баталий 15 августа у мыса Сердце-Камень в Чукотском море (до цели плавания оставалось еще не менее 1300 километров) Евгенов вынужден был созвать совещание капитанов судов на тему – что делать дальше? В литературе нет указаний, существовала ли попытка ледового прогноза на лето 1932 года для Чукотского моря. Похоже, моряки столкнулись с непредвиденной ситуацией, что, с точки зрения их заказчика, могло быть истолковано как преднамеренный саботаж со всеми вытекающими последствиями. К этому был особенно чувствителен сам Евгенов со своим офицерским прошлым. На совещании страсти накалились настолько, что ряд капитанов «…Сиднев и Хренов решительно утверждали, что задание невыполнимо. Сиднев вообще предлагал немедленно прекратить попытки продвижения и возвратиться обратно. Он сказал капитанам: «Если руководство экспедиции не послушается, то нам остается взять шапки и уйти с совещания» (Бочек, 1969, с. 215). Сиднев был одним из наиболее опытных капитанов, причем с зимовочным опытом, но его позиция, как и Хренова, объяснялась другим. Именно на их судах в трюмах и твиндеках находилась основная масса «работников Дальстроя», которым в случае пробоины ото льда угрожала неминуемая гибель, а сами моряки, привыкшие традиционно отвечать за грузы и пассажиров, еще не освоились с методами работы Дальстроя и ГУЛАГа… Тем не менее решено было продолжать плавание на запад, но только 22 августа суда подошли к мысу Ванкарем, а спустя неделю оказались у мыса Северный, отстоящего от цели на 700 километров. Положение становилось отчаянным, и если бы не удачная воздушная разведка летчика Бердника, предпринятая 30 августа, весь поход мог бы сорваться…

Между тем на западе в ясную ночь с 16 на 17 августа «Сибиряков» оказался (судя по карте Урванцева) у восточного устья пролива Красной Армии, откуда был виден не только достаточно высокий массив горы Ворошилова, но и низкие острова Диабазовые в восточном устье пролива. Именно здесь-то и поджидало первое серьезное испытание в виде старого сплошного ледяного поля шириной до пяти миль, вплотную прижатого к берегу, видимо, «заякоренными» айсбергами, сидевшими на грунте, – судя по глубинам, редко превышавшим 40 метров. Южнее просматривались отчетливые признаки «водяного неба». С востока это поле блокировалось скоплениями тяжелых паковых льдов, заведомо сложных для «Сибирякова». Поэтому Воронин принял решение «рубиться» к открытой воде напрямую, тем более что попытки взрывных работ результата не дали. На форсирование этого поля ушло 40 часов, в течение которых капитан не позволил себе ни на минуту сомкнуть глаза. Днем 18 августа судно вышло на открытую воду у фьорда Матусевича, но, как отметил Визе, «…чистая вода баловала нас недолго, и против северного входа в пролив Шокальского «Сибиряков» снова вошел в лед» (1934, с. 93). Толщина льда местами достигала здесь трех метров – это был один из отрогов льда Центрального Арктического бассейна, временами спускающихся вдоль Северной Земли на юг.

Дальше путь «Сибирякова» проходил вдоль восточных берегов архипелага, где лед удивил бывалого моряка – Воронин так аттестовал своего противника: «Лед какой здоровый – некуда носа затащить». Чем дальше к югу, тем меньше открытой воды, вот уже исчезли последние разводья… «Сибиряков» оказался в отрогах многолетнего пакового льда из Центрального Арктического бассейна, форсирование которого заняло почти неделю, причем пришлось временами взрывать лед или окалывать его у бортов пешнями. Визе описал работу экипажа такими словами: «Полный вперед!» – ледокол наскакивает на поле, лед с шумом ломается, и судно проталкивается вперед примерно на одну треть корпуса. «Малый назад!» – ледокол осторожно отходил, опасаясь за целость руля, и затем с разбегу наносил новый удар. Пока толщина льда не превышала одного метра, мы, хотя и медленно, продвигались вперед довольно успешно. Однако по мере того, как мы забирались в глубь поля, толщина льда стала увеличиваться, и ледокол все чаще и чаще застревал. В судовом журнале расстояние, пройденное за вахту, отмечалось уже не в милях, а в кабельтовых» (1946, с. 102).

В подобной ситуации вся ответственность за исход плавания ложилась на капитана, что отражалось на его поведении. «Веселый, жизнерадостный, добродушный, большой любитель природы (Архангельский музей полон экспонатами, привезенными капитаном с дальних островов), Воронин в минуты опасности совершенно преображался. Куда исчезали его чарующая улыбка и бесконечная вереница рассказов о морских приключениях и о жизни беломорских поморов?

В дни, когда «Сибиряков» попадал в объятия гигантских ледяных полей, капитана можно было видеть круглые сутки бессменно дежурящим бессменно дежурящим на верхнем мостике или в бочке на вершине мачты, сверлящим в бинокль туманную даль. Спустившись вниз в кают-компанию, он наскоро хватал что-то давно остывшее и ураганом взлетал опять наверх, и так до тех пор, пока надрывающиеся в нетерпеливом ритме машины не вынесут ледокол на чистую воду. А сон? Спать капитану некогда. Спит он чутким нервным сном человека, у которого ни на секунду не выходит из головы навязчивая упорная мысль о грядущих опасностях», – описал эти дни корреспондент «Известий» Громов (1934, с. 87). Некоторое разнообразие в эту жизнь, главным содержанием которой стал лед во всех видах, – в радиообмене, в разговорах в кают-компании, в содержании личных дневников и на страницах вахтенного журнала, – внесло сообщение Самойловича. Он извещал, что экипаж «Русанова» закончил постройку дома на мысе Оловянный в проливе Шокальского. Принимавший это сообщение радист Кренкель не подозревал, что всего через пять лет ему придется пережить в этом месте труднейшую зимовку всей своей полярной жизни, богатой приключениями. Немного позже пилот Иванов сообщил об аварии своего самолета на полуострове Канин – надежды на воздушную разведку окончательно рухнули. Тем временем «Русанов» достиг мыса Челюскина (22 августа), чтобы приступить к постройке полярной станции по программе 2-го МПГ.

Положение «Сибирякова» несколько улучшилось, когда судно оказалось в пределах видимости острова Малый Таймыр у восточного входа в пролив Вилькицкого. Правда, окружающая ледовая обстановка напомнила Визе запись в журнале Василия Прончищева, наблюдавшего в этих же местах «самые глухие льды, которым и конца видать не могли». Казалось, за два столетия здесь ничего не изменилось, тем не менее прогноз ледовой обстановки предупреждал: летом 1932 года «…в западной и в особенности северо-западной части моря Лаптевых вероятны скопления льда, местами тяжелого».

По первоначальному плану предполагалось также с севера обойти и Новосибирские острова в напрасной попытке попутно разрешить и проблему «Земли Санникова», на протяжении более века дразнившей воображение полярных исследователей. О ней совсем недавно при встрече с сибиряковцами вспоминал Ушаков. Несмотря на повышенный расход угля в тяжелых льдах, скрепя сердце Шмидт дал согласие на проведение гидрологических станций через каждые сорок миль. Из-за льда на первые 360 миль в море Лаптевых понадобилось девять суток.

Участникам похода эти места запомнились еще странным молчанием эфира, который умолк наглухо и надолго, по крайней мере, для ближайших станций. Зато 25 августа радисты перехватили переговоры Евгенова с судами Особой Северо-Восточной экспедиции, находившимися у Колючинской губы (примерно в 400 километрах от устья Колымы). Из них стало известно о тяжелейшей ледовой обстановке в Чукотском море и приказе ледорезу «Литке» воздержаться от похода к Лене, где он должен был принять под ледовую проводку речные пароходы на Колыму. Чудеса в эфире продолжались и дальше – радисты «Сибирякова» переговаривались с рыболовецкими тральщиками, а ближайшая станция на Большом Ляховском в Ново-Сибирском архипелаге, откуда сибиряковцы надеялись получить информацию о ледовой обстановке, словно пропала.

Пока молчала и радиостанция строящейся «полярки» в бухте Тикси в дельте Лены. Зато сама река с каждым днем все больше напоминала о себе то стволами плавучего леса (плавника), то нарастанием бурого торфяного настоя в морской воде и, соответственно, падением солености во взятых пробах на гидрологических станциях. Только вечером 26 августа услышали морзянку радиста из Тикси с воплями «Всем, всем, слушайте меня…». В течение двух недель он безуспешно пытался связаться с соседним Булуном в низовьях реки. На радостях радист Тикси выразил готовность работать каждый час, что Кренкель объяснил по-своему: «Застоялся, малый, пальцы, похоже, зудят…»

Тикси сообщила, что караван речных судов (которым предстояло добираться до Колымы) привез для «Сибирякова» 250 тонн угля с местных шахт из Сангар-Хая (помимо заготовленного местного плавника на топливо) – топлива теперь хватало до Тихого океана, но заход за ним становился необходимостью. Правда, Визе показалось, что глубины в бухте Тикси – не для «Сибирякова», но его доводы Воронин парировал неотразимым аргументом: «Уголь есть – так и глубины будут достаточные». Хотя и ученый, и моряк впервые оказались в этой части Арктики, победила логика старого морехода, поначалу удивившая руководство экспедиции.

В ночь на 27 августа «Сибиряков» входил в бухту Тикси. Визе отметил, что «…небо было ясное, но нам, пришедшим из высоких широт Арктики, оно казалось темным. Невысоко над горизонтом ярко светилась Венера – первая звезда, которую мы видели по выходе из Архангельска. С берега дул легкий, удивительно теплый ветер, доносивший до нас запах тундры. В полночь термометр, подвешенный на крыше штурманской рубки, показывал + 9,4°» (1946, с. 110). Определенно в этих строках уже сказалась усталость за месяц похода, развивавшегося пока в пределах намеченного плана.

Баржа с углем и грузчиками уже дожидалась сибиряковцев, причем ее прибуксировала знаменитая «Лена» – первый пароход, пришедший сюда с запада еще в 1878 году, сопровождая знаменитую «Вегу» А. Э. Норденшельда. Несмотря на почтенный возраст, пароходик находился в приличном состоянии, обслуживая перевозки по Лене на протяжении полувека. Это была памятная встреча первопроходцев, свидетельство эстафеты поколений полярных исследований.

Определенно для Шмидта поход «Сибирякова» был не просто проведением интереснейшего (и, несомненно, опасного) научно-производственного эксперимента, одного из многих в той первой сталинской пятилетке и не последнего для самого Шмидта. Одновременно он набирался опыта руководящей деятельности в новой для него части Арктики, но не только. Как показало ближайшее будущее, это была еще и рекогносцировка будущего обширного и сурового (точнее – экстремального) поля деятельности. Об этом свидетельствуют события в бухте Тикси.

Пока грузчики наполняли топливом с баржи угольные ямы на «Сибирякове», Шмидт привел своих людей на постройку будущей полярной станции, благо среди будущих зимовщиков оказался участник экспедиции 1930 года на «Седове» топограф Войцеховский. «Дружно принявшись, коллектив сибиряковцев проработал весь день, – описал этот научный аврал Громов. – Шмидт, Визе наравне с другими таскали кирпичи, дрова, возили землю, прибивали обшивку стен и настилали полы. Вечером, в совершенно еще пустой комнате радиостанции был устроен торжественный ужин. Причин для празднования было много: открывался новый научный форпост на далеком берегу Ледовитого океана, исполнился месяц, как «Сибиряков» оторвался от пристани в Архангельске… На столе было все, чем богаты зимовщики, – консервы, коньяк и великолепная жирная рыба муксун.

– Сами ловим, ее здесь много, – говорит Войцеховский, – хотим даже сделать запас на зимовку.

…Начались бесконечные тосты: Фрейберга (начальника станции. – В. К.)за благополучное окончание нашей экспедиции; Шмидта – за первое поселение в бухте Тикси и первых зимовщиц-женщин; Визе – за капитана («Лены». – В. К.)Богатырева и других якутов, подготовивших почву и благодаря которым наша работа будет плодотворной…

…Стоят дивные темные ночи, от которых мы уже успели отвыкнуть. Как-то чудно видеть темную палубу и расцвеченный разноцветными фонариками корабль. Появились первые отблески северного сияния, еще раннего, слабого. Через все черное небо перекинулась молочно-бледная дуга, за ней другая, третья, теряясь в темноте» (1934, с. 169–170).

Скорее всего, Шмидту были известны планы и назначение судов Особой Северо-Восточной экспедиции под начальством Евгенова. Более того, видимо, он имел какие-то особые указания по этому поводу и для себя. Ими он не стал делиться, до поры до времени даже со своими ближайшими сотрудниками. Это подтверждается по крайней мере двумя фактами, о которых пойдет речь ниже.

Во-первых, настойчивым (по мнению некоторых соплавателей – неожиданным) стремлением провести речные пароходы с Лены на Колыму. «У Шмидта был большой разговор с капитаном, – отметил в своей книге Громов. – Честный, преданный своему делу Воронин никак не мог понять необходимости взять на себя это побочное задание.

– Как хотите, Отто Юльевич, а «велосипеды» я не поведу, – говорил он, намекая на колесные пароходики. И все же согласился сам, добровольно, убедившись в весьма веских доводах. Уж очень Шмидт умел уговаривать» (1934, с. 169–170).

Во-вторых, отказом перевезти на этих «велосипедах» с их сомнительными мореходными качествами своих же грузчиков, которые в поисках «фарта» в качестве ненужных свободных конкурентов могли доставить немало хлопот «работникам Дальстроя». Громов оставил смачное описание этой колоритной публики («В большинстве своем – авантюристы, искатели счастья и приключений, прослышав об открытии на Колыме россыпей золота, бросили семьи, заработок, заразившись «золотой лихорадкой» (1934, с. 168)). Он же немного ниже приводит достаточно убедительную причину отказа вести их на Колыму: «Иначе поступить было нельзя. Свободных мест на «Сибирякове» не имелось, а вести этот груз на совершенно неприспособленных для морских переходов речных пароходиках было рискованно. Всегда в любую минуту могло случиться несчастье, и тогда – лови на вздыбленных волнах моря Лаптевых сотни людей» (Там же, с. 171).

Трехсуточная стоянка в Тикси была использована для подготовки двух из трех колесных «речников» для перехода на Колыму. Тем временем моряки и ученые с «Сибирякова» нашли время для посещения останков «Зари» – экспедиционного судна Э. В. Толля, погибшего в ноябре 1902 года при попытке вернуться на материк с острова Беннетта. «Оставленная и разбитая «Заря» производила тяжелое впечатление. Она жила, пока жив был ее руководитель, горевший желанием познать тайны Арктики. Когда он пал в борьбе с полярной стихией, корабль был брошен в первой попавшейся бухте и вместе с ним забыты все мысли, которыми энтузиаст исследования Арктики сумел на время всколыхнуть старую Академию наук… Трагическое начало и трагический конец» (Визе, 1946, с. 118).

30 августа «Сибиряков» с «велосипедами» лег курсом на полярную станцию на острове Большой Ляховский, которая также не выходила в эфир. Там Визе рассчитывал получить сведения о развитии погоды в предшествующие месяцы и о ледовой обстановке. Пока же в пределах видимого пространства не было ни одного куска плавающего льда. В это же самое время суда Особой Северо-Восточной экспедиции буквально изнемогали в борьбе со льдами у мыса Шелагского, только-только обнаружив с помощью воздушной ледовой разведки участки чистой воды по направлению к цели похода. О суровой ледовой обстановке в Чукотском море сообщал и пароход «Совет», безуспешно пытавшийся прорываться сквозь льды к острову Врангеля. В целом складывалась непростая и противоречивая ситуация.

Непродолжительное посещение полярной станции на мысе Шалаурова (остров Большой Ляховский) в последний день лета оставило у всех гнетущее впечатление. Шмидт, в меру избалованный достигнутым и уверенный в своих людях, получил пример противоположного характера, на котором не стал останавливаться в своих статьях, но, несомненно, запомнил. Для начала сибиряковцев удивил внешний вид станции. «Деревянный крытый дом на восемь комнат… Рядом – полуразрушенные сараи, с выбитыми дверьми и окнами. Вся земля покрыта прогнившим тряпьем, мусором, остатками валяной обуви, ржавыми консервными банками, разбитыми ящиками и т. д…. В доме – грязь, копоть, давно нестиранное белье на постелях, на кухне – немытая посуда, заплеванный пол и т. д. Да и люди – неряшливые, опустившиеся, в черных от грязи нижних рубашках, небритые, с длинными космами волос» (Громов, с. 174). К сожалению, под стать внешности оказалась и работа станции.

Визе быстро обнаружил, что «…одна из основных задач станции – обслуживание плавающих судов – не выполнялась вовсе. На наш вопрос, почему станция не отвечала на вызовы «Сибирякова», радист недоуменно спросил: «А разве надо было слушать?»… Такое… я встретил на полярной станции впервые. Во всяком случае, эта фигура вполне подходила к стилю жизни Ляховской станции…

Меня очень интересовали производившиеся на станции наблюдения над состоянием льда в проливе Лаптева, но на мою просьбу показать мне ледовый журнал начальник станции ответил отказом, заявив, что он не вправе это делать. Только после решительного указания Отто Юльевича журнал был дан мне на просмотр. Я узнал из него, что лето 1932 года было здесь вполне благоприятным в ледовом отношении… Сравнительно раннее очищение от льдов моря около Новосибирских островов вполне соответствовало прогнозу, данному мною еще в середине июня» (1934, с. 114).

Увы, оба участника экспедиции на «Сибирякове» описали типичную картину духовной и профессиональной деградации людей, с одной стороны обеспеченных всем необходимым, а с другой – неспособных – в силу личных качеств – пользоваться предоставленными возможностями в части охоты, самообразования, наконец, собственного жизненного самоутверждения вне жесткого административного контроля. Судя по поведению начальника станции, они и дальше желали оставаться в подобном состоянии, активно сопротивляясь внешнему воздействию.

4 сентября долгожданная встреча двух экспедиций наконец состоялась – близ устья Колымы. В описании корреспондента «Известий» Макса Зингера она происходила следующим образом:

«Сучан» первым из всей армады бросил якорь близ устья Колымы. Ночь была темная. Пароходы по одному подходили к месту назначения и гремели якорными цепями. Словно звездочки на горизонте, справа по носу «Литке» двигались навстречу ходовые огни «Сибирякова»… Впервые в истории полярного плавания у Медвежьего мыса сошлись корабли из двух противоположных концов Советского Союза. В один и тот же день и час они подходили к устью Колымы. «Сибиряков» приближался с двумя Ленскими речными пароходами к бухте Амбарчик, возле которой становилась на якорь и вся Северо-Восточная полярная экспедиция… Утреннее солнце озарило на синем, зыбившемся от ветра море суда экспедиции и стоявшего несколько поодаль «Сибирякова». На «Литке» взвились приветственные флажные сигналы. Командир ледореза Николаев троекратно салютовал гудками гостю с запада в восточных водах. «Сибиряков» поднял ответный сигнал «благодарю». Салюты подхватили все колымские пароходы. И долго катились по гористым берегам зычные гудки» (1948, с. 93–94).

В изложении Визе эта историческая встреча дополняется важными деталями, имеющими непосредственное отношение к завершению похода «Сибирякова»:

«Обогнув Медвежьи острова с севера, «Сибиряков» поздно вечером подходил к мысу Медвежьему, расположенному недалеко от устья Колымы, где нас должны были покинуть речные суда. В это время на востоке показался целый ряд огней – то приближались суда Северо-Восточной экспедиции, которым под проводкой «Литке», наконец, удалось прорваться к Колыме. «Сибиряков» и «Литке», пришедшие с разных концов советской страны, отдали якорь у мыса Медвежьего почти одновременно. Вскоре к нам на борт пришел начальник Северо-Восточной экспедиции Н. И. Евгенов.

– Вас, конечно, интересует состояние льдов, – начал Н. И. Евгенов, когда после первых приветствий сел за стол в кают-компании. – Порадовать не могу – плохо. Год здесь выдался на редкость тяжелым. Один колонист, живущий недалеко от мыса Сердце-Камень уже почти 30 лет, утверждает, что столь неблагоприятного состояния льдов, как в этом году, ему не приходилось наблюдать. Конечно, «Сибиряков» активнее и крепче наших лесовозов, и вам, пожалуй, удастся пройти…» (1934, с. 116). Визе сделал также свои выводы на будущее: «Навигация 1932 года являет пример, когда доступ к устью Колымы со стороны Архангельска не представляет существенных затруднений, между тем как путь со стороны Владивостока был исключительно тяжелым. Этот пример со всей очевидностью подчеркивает важность долгосрочных прогнозов состояния льда, ибо если бы ледовая обстановка по всему протяжению Северного морского пути была известна заранее, то все грузы в 1932 году на Колыму были бы отправлены не из Владивостока, а из Архангельска или Мурманска. Этим были бы сбережены громадные средства, так как все суда Северо-Восточной экспедиции, вследствие тяжелого состояния льда поздно прибывшие на Колыму, были вынуждены зазимовать и, кроме того, в борьбе со льдами получили серьезные повреждения.

Н. И. Евгенов советовал нашему капитану держаться по возможности ближе к берегу, ибо мощный полярный лед к самому берегу не подходит, за исключением выдающихся приглубых [3]3
  Возле которых сразу начинаются большие глубины. – Примеч. ред.


[Закрыть]мысов, которые и являются самыми опасными в ледовом отношении местами» (1934, с. 118). Таким советом новичкам в восточных морях Советской Арктики нельзя было пренебрегать, хотя и с учетом многих других обстоятельств. Тем не менее они проявили определенную самонадеянность, рассчитывая, что моряки Северо-Восточной экспедиции (точно так же, как их коллеги с судов Карской экспедиции во время встречи на Маточкином Шаре) преувеличивают опасность здешних льдов. К сожалению, самые мрачные ожидания на этот раз подтвердились.

Люди на «Сибирякове», видимо, получили еще какую-то информацию о «работниках Дальстроя» на судах Особой Северо-Восточной экспедиции. Например, корреспондент Макс Зингер поведал коллеге Громову такую информацию: «…Тысяча человек – мужчин, женщин, детей. Во время похода несколько матерей родило ребят, здесь женились, разводились, а один плотник даже умер от перепоя и был брошен в брезентовом мешке с колосниками на ногах в море» (1934, с. 183). По более поздним сведениям, умирали не только от перепоя…

Когда 4 сентября «Сибиряков» расстался с судами Северо-Восточной экспедиции, чтобы продолжить плавание к востоку, уже у острова Айон они повстречались со сплоченными льдами – теми самыми, о которых им рассказывал Евгенов. Определенно впереди сибиряковцев ожидали суровые испытания – это было ясно всем участникам плавания – от Шмидта до буфетчика. Между тем приближение зимы давало о себе знать все отчетливей. Ртуть в термометре ночами опускалась до – 6 °C, разводья между льдинами в море покрывались ледяной коркой до 7 сантиметров толщиной. До Берингова пролива оставалось примерно 600 миль, всего трое суток хода по чистой воде. Однако понадобился почти месяц напряженной работы, когда никто не мог поручиться за исход всего предприятия.

«В ночь с 5 на 6 сентября мы находились против мыса Шелагского, где сплоченность льда достигала 8 баллов. Лед здесь был необычайно свирепый, очень торосистый и безусловно многолетнего происхождения. Он сидел в воде на 4–5 метров и многие льдины имели чудовищные подводные тараны. Многолетний лед, вследствие ничтожного содержания в нем солей, гораздо крепче годовалого льда, а поэтому опасность повредить лопасти в многолетних льдах особенно велика», – писал позднее Визе (1946, с. 128). Его опасения понятны, поскольку возможности его прогноза в этих местах себя исчерпали, и любая попутная информация могла иметь решающее значение. В частности, С. В. Обручев после полета с мыса Северного на остров Врангеля сообщал о пространствах чистой воды в 30 милях от мыса Северный, уходящей к востоку, – по этим данным, берега Чукотки блокировались тяжелыми льдами. Ко всему наступило время темных ночей.

Впервые за время похода капитан принял решение остановиться и ждать рассвета вместо того, чтобы в темноте пытаться форсировать лед. 8 сентября «Сибиряков» был у мыса Северный, который оказался непреодолимой преградой для многих судов (преимущественно парусных), включая зимовавшие здесь пароходы «Колыма» в 1914-м и «Ставрополь» в 1928 годах, добиравшихся в эти места со стороны Берингова пролива. Тяжелый лед прижал здесь «Сибирякова» к скалистому берегу на расстояние в один кабельтов. Моряки познакомились с обитателями местной фактории и персоналом строящейся полярной станции. Чукчи подтвердили, что ледовые условия за последние три года ухудшались. Тем не менее на севере отчетливо прослеживались признаки водяного неба, когда поверхность открытой воды создавала темный фон на нижней кромке облаков. Старший штурман Ю. К. Хлебников обратился к Визе: «Эх, махнуть бы туда, скорей бы расстались со льдами», но последнее слово оставалось за капитаном, а тот предпочитал рекомендации, подсказанные ему моряками с «Литке». Как в это время не хватало крылатого ледового разведчика!..

Ту же мысль проводит в своих мемуарах Кренкель: «Следуя совету Евгенова, Владимир Иванович Воронин подошел к берегу так близко, что один раз судно царапнуло дно… Справедливости ради отмечу, что не все моряки считали, что надо так плотно прижиматься к берегу. Наш первый штурман, а впоследствии известный полярный капитан Юрий Константинович Хлебников, показывая на темное водяное небо на севере, убеждал направиться туда. Но Воронин не захотел рисковать. Там могли оказаться очень тяжелые льды. Конечно, в эти минуты самолет выполнил бы роль меча, которым разрубил гордиев узел Александр Македонский. Все проблемы были бы решены мгновенно, а сомнения отброшены прочь. Увы, вместо того, чтобы Стать зоркими глазами экспедиции, наш самолет покоился на дне морском» (1973, с. 226).

Между тем, формально выполнив задание и кое-как добравшись до бухты Амбарчик в дельте Колымы, суда Особой Северо-Восточной экспедиции оказались в очень тяжелых условиях для разгрузки трюмов. Тем не менее, «…учитывая позднее навигационное время, решили выгружать в любых условиях сначала людей с полным снабжением, жильем и продовольствием на тот случай, если бы пришлось прервать экспедицию из-за появления льда или заморозков… Экипажи судов (разумеется, и «работники Дальстроя». – В. К.)работали побригадно круглые сутки. Не хватало плавсредств… Из двадцати дней стоянки судов только два дня погода была тихой. В остальное время дули северные ветры, нагоняя большую зыбь. Часто из-за нее у берега разбивались баржи и временные причалы, выбрасывались на берег катера и кунгасы; большая волна у борта судна не всегда позволяла вести выгрузку, повреждала плавсредства. Экипажи судов и рабочие Дальстроя на берегу проделали героическую работу, было выгружено свыше пяти тысяч из одиннадцати тысяч тонн… 24 сентября из реки пошла густая шуга. Работы прекратились, катера не выгребали к берегу. Решено было отойти на зимовку в Чаунскую губу… Евгенов тяжело переживал наши трудности: почти совершенно не спал, до предела расстроил нервную систему. Он считал, что мы потерпели серьезную неудачу… Он был в прошлом морским офицером и опасался, что его могут обвинить чуть ли не во вредительстве» (Бочек, 1969, с. 218–219). Так или иначе, в полной мере советская власть продемонстрировала, даже с учетом всех объективных обстоятельств, стремление достичь цели любой ценой, и ее подданные оказывались в роли расходного материала.