Текст книги "Царская карусель. Война с Кутузовым"

Автор книги: Владислав Бахревский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Смурные чувства

Главная квартира разместилась в Бельмонте.

Шишков, Аракчеев, принц Петр Ольденбургский, начальник штаба генерал-адъютант маркиз Паулуччи, поутру сменивший на сим посту генерал-лейтенанта Лаврова, были позваны к императору послушать Балашова о его встрече с Наполеоном.

Александр Дмитриевич с глазу на глаз с государем уже говорил. Теперь собраны были самые ближние люди, облеченные высшим доверием.

– Встречали нас с Орловым по-французски. – Балашов сказал это без улыбки, жестко. – Мой трубач трижды просигналил. Офицер, встретивший нас, послал адъютанта за приказаниями. Час томлений. Наконец приказ был получен. Нам завязали глаза и доставили в штаб маршала Даву. К маршалу допустили одного меня. Я сказал ему, что имею приказ вручить письмо Его Величества в собственные руки императора Франции. Даву отвечал, что не знает, где находится Наполеон. Четыре дня держали нас в неведении, то ли унижая, то ли показывая, сколь недоступен их вождь. Мне пришлось требовать разъяснений, не считает ли нас маршал пленниками, но ответ был вполне благожелательный, по крайней мере, искренний. «Генерал! – сказал мне Даву. – Я человек военный, и посему парламентер для меня особа священная. Видимо, адъютант мой не может нагнать Его Величество. Император объезжает корпуса, расположенные на большом пространстве». Пришлось смириться. На четвертые сутки посланец маршала вернулся и нас препроводили в Вильно. Наполеон принял меня, случайно или же с особым смыслом, в той самой комнате, где Его Величество, – Балашов поклонился Александру, – вручил мне письмо, кое Наполеон прочитал в моем присутствии и сказал: «Англичане повинны в ссоре двух государей, правящих величайшими империями этого мира».

И пустился в поучающие рассуждения. Сказано было:

– Я удивляюсь! Ваш император сам находится при армии. Он природный государь, ему должно царствовать, а не воевать. Война – это мое дело. Я солдат. Письмо вашего государя меня тронуло, но я не могу согласиться с доводами, содержащимися в сем послании. Что я занял – считаю своим. Вам мудрено защитить вашу границу, столь пространную, таким малым числом войск.

– Мне, Ваше Величество, – Балашов снова склонил голову перед Александром, – приходилось только глазами водить. Наполеон произносил свои поучения, расхаживая по комнате взад-вперед. Потом вдруг как бы остолбенел. Минуты, думаю, на две, на три. И не мне, себе сказал:

– Увидим, чем всё это кончится.

Я был приглашен отобедать. За столом были Наполеон и его герцоги-маршалы: Бертье, Дюрок, Бесиер, Коленкур.

– Генерал, – сказал мне император, указывая на сидящих с ним, – не подумайте, что сии господа хоть что-либо значат сами по себе. Все они – исполнители моих, приказаний. И только.

Я удивился, но маршалы ничем не выказали несогласия с их повелителем. Все молчали. Говорил один Наполеон. Он вдруг спросил меня:

– Вы были, кажется, начальником московской полиции? – И, не давши ответить, набросился с вопросами на Коленкура: – Вы знаете Москву? Большая деревня, застроенная сплошь церквями? К чему столько? Зачем они? В нашем веке люди растеряли набожность.

Тут-то мне и удалось наконец вставить словечко:

– Я не знаю, Ваше Величество, набожных людей во Франции, но в Гишпании и в России много набожных. Пожалуй, что и большинство.

Наполеон на сие ничего не сказал, но смотрел на меня долго. У него тяжелый взгляд. Необычайно тяжелый.

Балашов сел, молчание воцарилось в кабинете.

Вошел дежурный генерал Адам Ожаровский:

– Донесение командира 1-го корпуса генерала Витгенштейна.

– Зачитайте! – разрешил Александр.

– «Шестнадцатого июня при Вилькомире произошло сражение с корпусом маршала Франция Удино. – Писано было по-немецки. – Против арьергарда, коим командует генерал Кульнев, действовало в начале дела треть корпуса, но бой длился восемь часов, и к Вилькомиру подошли основные силы маршала Удино. Корпусу французов противостояли два пехотных полка, четыре кавалерийских и несколько орудий. Однако арьергард задержал противника, позволяя 1-му корпусу перейти бродами реку Свенту. В сражении принял участие волонтер, генерал-лейтенант, кавалер ордена Георгия III степени граф Остерман-Толстой».

Ожаровский щелкнул каблуками, положил донесение на стол императора Александра.

– Кульневу хвала! – сказал Александр, поднимаясь. – Задача для всей 1-й армии на сегодня одна: мы не знаем, где французы. Мы должны это выяснить без промедления.

Всех отпустил, оставив при себе Паулуччи.

Шишков и Балашов от государя вышли вместе. Их резиденцией был сенной сарай.

– Еще один русский пригодился армии! – буркнул Шишков.

– О Лаврове говорите? – спросил Балашов.

– О Лаврове.

– Николай Иванович – отменный командир. Ему в войсках привычнее, чем в кабинете.

Лаврова отправили в гвардейский 5-й пехотный корпус. Заместителем командира. Гвардией командовал великий князь Константин.

– Александр Дмитриевич, позвольте быть откровенным? – Шишков даже остановился. – Я – человек морской, не больно много понимаю в управлении войсками на суше. И все-таки! Кто у нас командующий? Мы так резво мчимся, что не знаем, где наш враг! Мы желаем соединиться с армией Багратиона, но движемся не на юг, где эта встреча была бы неминуемой, – в прямо противоположную сторону. Мы что, собираемся привести Наполеона в Петербург?

– Я вот о чем думаю, Александр Семенович! Успехом Кульнева мы теперь, как щитом, прикроем нашу растерянность, наше бегство.

– Благодарю вас за неумолчание сказанного Наполеоном о государе. – Шишков склонил голову. – Наполеон – злодей, враг, но ведь прав: место нашего государя – быть во главе царства, и отнюдь не армии.

Маленький ростом Балашов снизу глянул в глаза Шишкову. Александр Семенович даже почувствовал покалыванье в затылке от такого взгляда.

– Ежели Бонапарт вдруг явится перед нашей армией, возглавляемой царем, ежели сражение склонится к пользе завоевателя, то – заключение мира, позорного для России, станет неизбежностью.

– Александр Дмитриевич! Я именно об этом! Господи! Злодей разгрохает Барклая, это будет громадное несчастье, но для Барклая, для солдат его армии! У России найдутся другие генералы, другие солдаты… Надобно…

– Надобно, – согласился Балашов.

И Александр Семенович с тоскою в сердце подумал об охлаждении к нему Аракчеева. Утерял предложенную близость, а уж по какой причине? Должно быть, Алексей Андреевич подосадовал на себя за душевную расслабленность в грозный час…

– Без графа Алексея Андреевича к сему делу и подступиться невозможно, – вслух сказал адмирал.

– Бог даст, и будет! – Суровый Балашов верил в высшую правду.

В это самое время Александр решил для себя и для армии еще один кадровый вопрос.

Флигель-адъютант вместе с донесением Витгенштейна привез письмо, предостерегающее, но прямодушное.

«При корпусе графа Витгенштейна, – сообщал Уваров, – видел я графа Остермана, который с тем приехал, чтобы ожидать начала, а как оное уже объяснилось переходом неприятеля границы и даже пушками и ружьем под Вилькомиром, то и полагает явиться граф Остерман в Главную квартиру с тем, чтобы быть готову на всякое употребление как заблагорассудите, ежели не иначе, то хотя на ординарцы к Вашему Величеству. Сие похоже на графа Остермана и на настоящего русского».

Расспрошенный о деле под Вилькомиром адъютант Витгенштейна рассказал: во время сражения генерал Остерман, в очках, в мундирном сюртуке, с орденом Святого Георгия на груди, был при артиллеристах, направлял огонь и весьма помог при отражении конных атак, при переходе реки. Был спокоен сам и суеты среди солдат не допустил. Однако ж в командование не вмешивался.

– Филипп Осипович! – сказал государь своему новому начальнику штаба. – У нас ведь 4-й корпус практически без командира. Павел Андреевич Шувалов болен, и, кажется, серьезно. Пошли за Остерманом. Человек строптивый, да командир отменный. Пусть приезжает в Дрисский лагерь. Надеюсь, отступление наше закончено, и весьма успешно. Надобно быстро освоить укрепления, подождать врага и хорошо сделать предстоящее дело.

Веселящиеся немцы

Балашов и Шишков, соединя харчи, собирались пообедать, когда из Главной квартиры приехал флигель-адъютант Кикин.

– Приказано продолжить наше бегство! – объявил он министру и Государственному секретарю. – Приказы у нас уже отдает не командующий, а его начальник штаба. Вот еду к Барклаю сообщить ему, где он должен стать армией и как скоро.

– А где нам надлежит стать? – спросил Шишков.

– Разумеется, в Дрисском лагере. Простите, господа. Я совершенно болен.

Отдал честь, ускакал.

– У нас уже и местничество пошло! – сказал вослед Кикину Балашов: Кикин не терпел Паулуччи и вот не желал исполнять службу.

– Кикин болен притворно, а я, кажется, всерьез заболеваю, – признался Шишков. – Такое смурное чувство.

– Жизнь смурная, вот и чувства наши смурные, – согласился Балашов.

Однако ж приказ есть приказ. Поели наспех, поехали.

Дрисский лагерь был возведен на правом берегу Двины.

К реке Главная квартира прибыла в сумерках, и Александр отложил переправу на утро. Сам он занял крошечный домик, а его окружению пришлось довольствоваться амбарами, ригами, стогами сена.

Бездорожье, а если дороги попадались, так разбитые, утомили даже государя. Но спать ему не дали. Граф Мишо, полковник, состоявший в свите, подал через адъютанта Его Величества Сергея Волконского записку о бедственном положении армии. Граф был сардинец, но служил в русской армии с 1805 года. Прочитавши разбор тактических ляпов, совершённых командованием, Александр тоскующими глазами поглядел на Государственного секретаря. Шишков присутствовал при чтении.

– Александр Семенович! – У государя даже обида звенела в голосе. – Вы бы трое сходились иногда и что-нибудь между собой рассуждали.

Не надо было объяснять, кто сии трое и, тем более, о предмете рассуждений. Среди толпы генералов и полковников – Шишков это чувствовал остро и больно – государь был одинок. Понятна была и подспудная мысль Александра: Аракчеев, Балашов, Шишков – трое русских, понимающих войну по-русски, могли бы – пусть только именами своими – снять неприязнь к генералам из немцев, особливо к Барклаю де Толли.

Ночевать Александру Семеновичу пришлось в амбаре, на соломе, в соседстве с Фулем и Ожаровским. Голова покруживалась. Адмирал чувствовал, что болезнь одолевает, но сон не шел. Не давали покоя проклятые немцы. То французистый Ожаровский нашептывал нечто Фулю, и творец Дрисского лагеря давился икающим хохотом, то Фуль полаивал по-немецки – и сам же икал, опережая заливистое веселие поляка.

«Какая низость! Какое к нам презрение! Какое безразличье к судьбе России!» – Александр Семенович слушал хохотки сначала обидчиво, недоумевая, а потом уж и ненавидел, через Фуля и Ожаровского, иноземщину, сидящую на шее Россия. Уснул, а проснулся: кулаки сжаты.

Майор-профессор

Утром плавучим мостом Главная Квартира перебралась на другой берег реки, где громоздились укрепления, готовые и недостроенные.

Государственного секретаря поместили в господском доме в двух верстах от резиденции Александра. Добравшись до постели, Шишков слег, с ужасом думая о предстоящей скорой битве, в которой столь резво бегущая армия будет сломлена и снова примется убегать.

Тело немощно, в голове шумы, но куда денешься от самого себя! А что такое – сам – для русского человека? Россией себя разве царь один почитает, но ежели все-таки почитает, то – возносится, даже при высшем своем титуле – противу совести, противу истины, гордыни ради. Россия – Богова. А царь ли с царицею, крестьянин ли с крестьянскою, ученый муж семи пядей во лбу или младенец – все сыновья, все дочери, и едино – ответчики за Матушку свою.

Вот и ворочал мозгами Александр Семенович, не давая голове покоя и всякою жилкой страдая за творящееся за стеною покуда еще надежного, хотя и чужого дома.

Не шли из головы Фулъ с Ожаровским – весельчаки! Как не похохотать: Россия над бездной.

Мысли кидались к государю, к Барклаю, искали среди генералов Пожарского с Мининым, и сходилось к одному – безначалие губительно. Александр предводителем войск считает Барклая. На все свершающееся смотрит, как свидетель. Но роль-то свою Его Величество то и дело забывает. Назначил Паулуччи, отставив Лаврова, дня два тому назад спрашивал совета, кого поставить в генерал-квартирмейстеры. Мухин, стало быть, потерял доверие. О полковнике Толе спрашивал. Балашов не сдержался:

– Маркиз Паулуччи, может быть, и на своем месте, но дежурный генерал армии Кикин в таких отношениях с ним, что совершенно отстранился от дел. А Ставраков, его заместитель, – презираем всеми прочими генералами, кроме одного Барклая. Что же до полконика Толя? Дарования оному от Бога превосходных степеней. Его ум быстрый, решительный, но вот беда – раб собственного мнения. Никаких здравых соображений Толь не примет, даже понимая, что его решение хуже некуда. Справедливости ради и того нельзя не сказать: трудолюбив, изобретателен, расторопен.

– Всё-то вы мне задачи задаёте! – вспылил на сию тираду Александр.

Никого не тронул пока. А ведь поправлять худые дела, меняя командиров – ничего не достигнешь, кроме конечного развала войск.

Выпроваживать надобно императора! Как можно скорее! Выпроваживать! В Москву, в Петербург… Балашов сие понимает.

Спас Александра Семеновича от беспросветных дум нежданный посетитель.

Пришлось подняться, облачиться в мундир, вот только нездоровья нельзя было скрыть.

Визитом почтил начальник походной типографии майор Андрей Кайсаров, профессор русской словесности Дерптского Университета, доктор, защитивший диссертацию в Геттингене.

– Я читал вашу книгу «Мифология славянская и российская»! – встретил ученого-майора адмирал, Государственный секретарь, пиит, член Российской академии. – Ваша книга, Кайсаров, тот же Дантов Виргилий, ибо защита богатств русского и славянского языков, стремление представить во всем великолепии народную фантазию и народные древнейшие верования – обществу, почитающему за просвещение греческую и римскую мифологию – есть адов труд. Но, будьте уверены – труд благодарный и даже бессмертный, покуда ходит под Богом наш русский народ по своей русской земле. Напомните ваше отчество.

– Андрей Сергеевич! – поклонился Кайсаров. – Если моя книга сколько-нибудь полезна, то что говорить о ваших сочинениях. «Те, которых слабый слух, приучась к иностранным языкам, не смеет возвышаться до согласного громозвучания старославянского языка…» Как сказано! Я и далее помню: «Мне кажется, буквы ч, ш, щ возвели славянскую азбуку и язык до такой силы и звучности, до которых все новейшие языки, не имеющие сих букв, тщетно покушаются вознестись». Само ваше слово, Александр Семенович, – громокипящее, но я потревожил вас ради служебных дел.

– Мне доложили: вы директор типографии…

– Директор и редактор. Вместе с профессором Рамбахом мы прибыли из Риги с двумя типографскими станами. Рамбах – редактор немецких «Вестей», я – русских. С нами четверо наборщиков, четверо печатников. Разрешите представить вам листовку, адресованную итальянским солдатам. Мне важно ваше мнение, ваши замечания. – И виновато улыбнулся. – Александр Семенович, я вижу, что пришел не в лучший день и час…

– Прочитайте! Прочитайте!.. Слава богу, не битва подняла меня… Отлежусь, ежели враг позволит… Листовка, говорите, к итальянским солдатам? Направление весьма перспективное: у Наполеона нет единой армии, а посему беды его впереди, и беды неминуемые.

– Текст написан мною. По-русски. У нас два переводчика, один знает немецкий, другой – итальянский и польский. Я прочитаю быстро.

– О нет! Читайте так, чтоб можно было объять фразу и подумать.

Кайсаров выглядел весьма юным господином. Бровки, как нарисованные. Очень маленький рот и большие глаза. Кроткие, печальные – уж никак не майорские.

– «Итальянские солдаты! – Кайсаров начал странную, замедленную декламацию. – Вас заставляют сражаться с нами. Вас заставляют думать, что русские не отдают должной справедливости вашему мужеству».

– Хорошо!

– «Нет, товарищи! Они ценят его, и вы в час битвы убедитесь в этом».

– Очень хорошо! Уважительно и в то же время совершенно просто. При великолепной величавости обещано сражение жестокое, достойное истории.

– «Вспомните, что вы находитесь за четыреста миль от своих подкреплений. Не обманывайте себя относительно первых движений. Вы слишком хорошо знаете русских, чтобы предположить, что они бегут от вас!»

– Остановитесь, Кайсаров! Тут надо подумать. – Шишков разволновался, разрумянился. – Вы сумели предостеречь итальянских солдат и внушить мне, Государственному секретарю, что не всё так безнадёжно при сей полной безнадёжности. Вот что замечательно. Продолжайте! Продолжайте! Я буду молчать.

– «Они, – я говорю это о русских, Александр Семенович, – они примут сражение, и ваше отступление будет затруднительно. Как добрые товарищи советуем вам возвратиться к себе. Не верьте уверениям тех, которые говорят вам, что вы сражаетесь во имя мира. Нет, вы сражаетесь во имя ненасытного честолюбия государя, не желающего мира».

– Это правильно, что вы не называете имя сего государя. Простите, не сдержался.

– «Иначе он давно заключил бы его. Он играет кровью своих храбрых солдат. Возвращайтесь к себе или, если предпочитаете это, найдите на время убежище в ваших южных провинциях».

– Вы закончили? – Адмирал сидел склоня голову, словно ожидал-таки продолжения. – Солдаты, разумеется, не имеют выбора: бежать из России через Европу в Сицилию – далековато. И все равно ход вашей мысли точный. Когда завоевателям станет тошно, всеми чувствами своими они пожелают быть у себя, подальше от русских. У вас пойдет дело.

Прощаясь, смотрел на молодое лицо замечательного профессора до того огорченно, что носом хлюпнул.

– Нам с вами бы о мифологии, о славянстве… Господи! Пошли перетерпеть войну, Наполеона, безумство человеческое.

– Благодарю вас! Благодарю за добрые слово ваше! – Профессор в эполетах поклонился не по-военному, прижимая руки к груди.

– Без доброго слова, Андрей Сергеевич, без доброго слова нынче русскому человеку невозможно, как солдату без ружья. – Шишков отвел со лба седой вихор, отирая пот, и вдруг, сощурил глаза: – Господин Жуковский ваш друг?

– Самый близкий. Жуковский, Мерзляков, Воейков, Андрей и Александр Тургеневы… Это – моя поэтическая юность.

Шишков кивнул. Седой, огромный, он стал похож на льва.

– Кайсаров, вы познали мифологию, своего народа!.. – И улыбнулся: – Я не в обиде – за насмешки, за бунт молодости… Но попомните мое слово: путь, предлагаемый отечественной литературе Карамзиным, Жуковским, князем Шаликовым – одежка с чужого плеча… Разве не урок всем падким на французское, причем без разбора, без малейшего самоуважения – нынешняя кровавая эпопея? А крови будет пролито много, русской крови прежде всего. Ну, с богом! С богом! Не отвечайте, это не к чему. Однако ж запомните.

Кайсаров летел на крыльях от дремучего, но ведь замечательного старца. Сдал экзамен!

Дрисский лагерь

В эти утренние часы июня 26-го дня, никем не означенный, шел еще один экзамен. Нужно было найти ответ на единственный вопрос: быть ли живу России.

Дрисский лагерь, где поместились пока что кирасирская дивизия лейб-гвардии, Гаупт-Квартира командующего 1-й Западной армии и ставка царя, объезжали шестеро всадников: император Александр, начальник штаба маркиз Паулуччи, принц Петр Ольденбургский, генерал-адъютант граф Ожаровский и два адъютанта: Его Величества – Волконский, его высочества – Воронин.

Люнеты, редуты, окопы окружали лагерь причудливо и, пожалуй что, чрезмерно причудливо – связи не проглядывалось. Но Александр сиял: враг погрязнет, взламывая этакую оборону, погубит дивизии, целые корпуса! Тут ведь столько ловушек!

Государь поглядывал на Паулуччи, и тот, зная о глухоте императора, прокричал, не сдерживая голоса и не выбирая слов:

– Ваше Величество! Вы сами теперь видите бестолковость всех этих редутов, ям, валов, воздвигнутых полковником Вольцогеном на погибель армии. Смею сказать, Вашему Величеству, Вольцоген или пошлый дурак, или откровенный изменник. В том и в другом случае вы не должны доверять сему горе-инженеру.

Александр сглотнул, горло у него дернулось, а принц Петр, выждав удобной минуты, поскакал к Барклаю де Толли сообщить о ненавистном для командующего хулителе Фуля и Вольцогена.

Барклай выслушал принца и тотчас написал государю краткое письмо. Сам он стоял в двух верстах от Главной квартиры.

Письмо было отнюдь не в защиту строителей Дрисской твердыни.

«Я не понимаю, что мы будем делать с целой нашей армией в Дрисском укрепленном лагере, – написал царю командующий и военный министр. – После столь торопливого отступления мы потеряли неприятеля совершенно из виду и, будучи заключены в этом лагере, будем принуждены ожидать его со всех сторон».

Александр прочитал письмо Барклая в хорошем расположении духа. Пришли подкрепления: двадцать эскадронов кавалерии и девятнадцать батальонов пехоты.

Неприятное письмо положил к бумагам важным, но оставляемым без ответа.

Выходка Паулуччи была оскорбительна и для генерала Фуля, и для полковника Вольцогена, но нетерпящие друг друга маркиз и Барклай – заодно.

Странным образом повел себя и генерал-квартирмейстер Мухин. Прочитавши записку Мишо, объявил государю:

– Я не понимаю, кто у нас командует армиями. По всей видимости, Фуль и Вольцоген, коли мы взялись ожидать своей погибели в сей западне. Граф Мишо прав: ради скорейшего соединения с армией Багратиона надобно левым берегом Десны отойти к Полоцку. Ваше Величество, я готов тотчас с моими колонновожатыми вести войска от неминуемого позора, но мне никто не приказывает.

Александр на горячность Мухина ответил вежливым молчанием: гнев генерала был обращен не столько на устроителей дрисских укреплений, сколько против командования. А привел сюда армию не Барклай, не смененный с поста начальника штаба Лавров и не Паулуччи…

Александр отправился осматривать прибывшие эскадроны и батальоны, но попросил своего генерал-адъютанта Комаровского объехать укрепления с полковником Толем, по возможности полно выспросив о сильных и слабых сторонах Дрисских укреплений.

Толь взял с собой квартирьеров, юных прапорщиков Муравьева 2-го и Муравьева 5-го.

Укрепления над Двиной, а здесь она была и широка, и полноводна, занимали площадь протяженностью в четыре километра и до трех в глубину.

– Корпус можно поставить, но восемь корпусов?! – Толь повернулся к Николаю Муравьеву. – Какие здесь населенные пункты?

– Слева, где лес, – село Бредзново, справа – слобода Путри.

– Ты – в Брездново, – приказал Толь Николаю и Михаилу: – Ты – к Путри. Обследуйте береговые спуски.

Пока братья исполняли приказ, Толь медленно-медленно ехал поперек лагеря.

– Видите, это – овраг, – указывал он Комаровскому на овраг. – Это – будущий овраг, но ложбина сплошь заросла шиповником, не продерешься. И это овраг! Как можно тут взаимодействовать дивизиям, полкам, батальонам?

Выехали к реке.

– Посмотрите, генерал.

– Высоко! Я полагаю: удобно для отражения атак.

– Но посмотрите, какая замечательная, какая широкая отмель под сим утесом. Не только Наполеон, но любой из его маршалов пошлет на отмель дивизию, а то и целый корпус, дабы отсечь нам ретираду из сего добровольного капкана. Мостов собирались поставить целых семь. Они все начаты, и ни единый из них не завершен. Теперь мы имеем три моста, понтонных. Разрушить такие мосты можно и артиллерией, а можно их просто взять у нас, отбить, прикрываясь от дрисских батарей утесом.

Прискакал Муравьев 5-й. Прапорщик-мальчик.

– Господин генерал! Господин полковник! Сходы против слободы Путри весьма крутые.

– Своз к мосту для орудий имеется?

– Никак нет! На руках придется спускать.

– Подождем другого моего квартирьера, – сказал Толь Комаровскому.

Стояли, смотрели, как скачет, ныряя в овраги, лошадь Муравьева 2-го.

– Что у Брезднова? – спросил Толь прапорщика.

– Спуски до двадцати метров, но плохо другое.

– Что же? – Толь поглядел на генерал-адъютанта: доложите-де мнение прапорщика Его Величеству.

– Лес вплотную подходит к лагерю. Лес очень густой.

– Вот отменно. А скажите нам, прапорщик, чем нехороша позиция сего лагеря прежде всего…

Николай побледнел от волнения, повел глазами по фронту.

– Да вон.

– Что под сим надобно понимать? – улыбнулся Толь вполне одобрительно.

– Вон высота. Вон другая.

– Мы будем перед неприятелем, как раскрытая ладонь! – решительно сказал Муравьев 5-й.

– Пушки поставят – и картечью, – добавил Николай. – Тут ведь по прямой – близко.

– Наше счастье, что Наполеон не знает, где мы его ждем. – Толь отдал честь генералу.

– Объяснения ваши, господа квартирьеры, убедительнейшие! – Комаровский смотрел на прапорщиков благодарно и ласково.

Вернулись в Главную квартиру, а возле крыльца счастливый Муравьев 1-й: привел в Дрисский лагерь опостылевший ему вагенбург и, слава богу, получил новое назначение.

– Адъютант его высочества Константина Павловича! – объявил он братьям.

– Значит, будем рядом! – возликовал Миша.