Текст книги "Царская карусель. Война с Кутузовым"

Автор книги: Владислав Бахревский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Слёзы неба

На улице не то что быть, на нее смотреть холодно. Александр Семенович остаток ночи досыпал, не раздеваясь… И пожалуйста! Час, явно, поздний, на дворе война, и никому, кажется, не нужен.

Только подумал о ненужности, и вот он, мальчик-фельдегерь, Муравьев 5-й. Не на сражение позвали, на обед у государя.

В голове не укладывалось: бал, карты, полуночные рескрипты…

– Приснилось, что ли?

Александр выглядел счастливцем. Легок, весел. За столом цвет русской государственности. Великий князь Константин, канцлер Румянцев, ближайшие, приятнейшие императору люди: Аракчеев, Кочубей, Винцегероде, Амфельд, Фуль, граф Петр Толстой, принц Ольденбургский, граф Ожеровский, граф Огиньский, граф Беннигсен с супругою, первые красавицы Литвы.

Александр Семенович сидел озираючись: как же так? Или Наполеон с пятьюстами тысяч великих воинов разбит у Немана? Это при том, что Неман, ради демонстрации мирных устремлений Александра, не защищен?

Обед затянулся, все расходились в полном удовольствии. Император, взявши под руку графа Огиньского, удалился в кабинет для приватной беседы.

«Я с ума сошел», – сказал себе Александр Семенович, и ему впрямь уже казалось, что два полуночных рескрипта – сон. И не дай бог, сон в руку.

К нему подошел Аракчеев.

– Едемте вместе. Надобно разместить Главную квартиру со всеми удобствами.

– Где? – тупо спросил Александр Семенович.

– В Свенциянах, разумеется! – Алексей Андреевич передернул плечами. – Вы только посмотрите, облака летят, как сумасшедшие! Такой жуткий хлад, того гляди снег повалит.

Сверкнула молния, два гигантских быка треснулись лоб в лоб, окна задребезжали.

– Уж не пушки ли? – простодушно вырвалось у Александра Семеновича.

– Нет, не пушки, – серьезно сказал Аракчеев. – Я в пушках толк знаю… – Глянул просительно. – Часок переждем. Не люблю грозы.

У государя и Огиньского разговор тоже шел о дожде, о грозе. В стекла сыпануло угрожающе, но Александра тянуло к окну.

– Вы посмотрите, земля белая.

– И у природы недоумение, – сказал граф, – гроза, мерзостно холодный дождь, градины с хорошую фасоль.

– Будто кости трещат! – Государь смотрел на Огиньского с надеждой: пожалел бы.

Граф молчал.

– Бедные мои солдаты! Каково теперь в поле… – сказал император. – Барклай предпочел всем другим возможностям – отступление.

– Мудро! – Лицо графа озарило розовым светом молнии.

– Это единственное не ведущее к разгрому решение, – согласился царь, в глазах его была жуткая, безупречная синева.

– Наполеону что надобно? Генеральное сражение, победы, слава… Отступление вымотает и его, и его солдат.

– Но идти-то он будет по моей земле! – Александр вздрогнул от оглушительного, от очень близкого удара. Виновато улыбнулся. – Огиньский, у меня к тебе дело. Наполеон не сегодня завтра обрушит на головы литовцев, поляков потоки газетной лжи. Думаю, армию тоже попытается окунуть в помои своих выдумок… Мы тоже будем издавать газеты, листки, развенчивая ложь… С русским, с немецким редакторами, кажется, дело решено, а вот своего человека среди поляков – не вижу. Не возьмешься ли?

– Ваше Величество, со рвением взялся бы за столь нужное дело, но врачи отпустили меня под честное слово. А мне надобно посетить имения в Белоруссии.

Александр снова вздрогнул от сокрушающего небеса удара, и тут вошел адъютант, сообщил, видимо, что-то очень важное: на лице императора появилась улыбка, обезоруживающая, но мимо всего. Голос, однако, звучал по-прежнему мягко, доверительно:

– Порекомендуйте мне человека неравнодушного.

– Разумеется, граф Платер.

– Людовик Платер? Я был бы признателен, если бы моя просьба была передана графу вами, Огиньский. Я приглашаю Платера прибыть в Дрисский лагерь. И тебя, граф, прошу о том же: поезжай в Белоруссию, но по дороге в Петербург будь в Дриссе. Твои советы для меня бесценны.

Подошел, поцеловал.

Вельможные беглецы

Государственный секретарь адмирал Шишков и генерал от артиллерии инспектор артиллерии Аракчеев выехали из Вильно, имея каждый свой экипаж, но в одной карете. Обоз из дюжины телег Аракчеев отправил в Свенцияны спозаранок, а у Шишкова все его пожитки и харчи поместились в одной каретке.

– Вы слышали, какое затруднение испытал наш Балашов, отправляясь к Наполеону?

Шишков удивился вопросу.

– Я всю ночь рескрипты писал.

– Александр Дмитриевич поторопился отправить обоз, и ему было не в чем ехать. Ни генеральского мундира, ни звезд, ни лент!

– В партикулярном платье отправился в пасть ко льву?

– Как можно?! Мундиром ссудил Евграф Федотыч Комаровский, а лентою граф Петр Александрович Толстой. – Аракчеев рассмеялся. – Мундир-то налез, но дышал в нем Александр Дмитриевич как рыба, выброшенная на берег. Боялся, пуговицы поотлетают. Приказал себе голодать, авось убудет телес.

– Трагическое и комическое об руку. – Шишков был не очень рад нежданной близости с Аракчеевым. Да и с кем бы то ни было. Хотелось сосредоточиться, обдумать происшедшее, свершающееся, но сотрудничать придется больше с Аракчеевым, нежели с императором.

Алексей Андреевич словно бы прочитал мысли адмирала.

– Служим одну службу, а так мало бываем вместе, – дотронулся до руки адмирала. – Меня, Александр Семенович, иные баловнем судьбы выставляют. Господи! Сколько же пришлось претерпеть.

«Беседа по душам!» – Шишков раздраженно насторожился: чего от него желает сия, принявшая облик плоти, тень государя.

– Я из дворян, гордых, но уж больно нищих, Александр Семенович.

«Поспать бы! – затосковал адмирал, чувствуя, как тепло в груди накатывает на голову, веки тяжелеют. – Этак и всхрапнешь. Склонный к приятельству Аракчеев в единую секунду может превратиться во мстительного ненавистника. Вельможные выскочки мелочных обид не прощают».

Спасаясь от приступа сонливости, адмирал вздохнул, и вздох сей был принят за искреннее расположение.

– Да-с! Жестоко Петербург с моим батюшкой обошелся. О себе не говорю. Было моего звания – желторотый птенец. Но, Александр Семенович, птенец-то птенец, но влюбленный. В кого бы вы думали? – В пушки! К Гавриле Иванычу Корсакову, к соседу нашему, приехали на каникулы сыновья: кадеты артиллерийского инженерного шляхетского корпуса Никифор и Андрей. Рассказали о пушках, задали мне задачи, какие в корпусе решают. И пал я в ноженьки батюшке: хочу в кадеты. Батюшка меня в Москву возил, родственник брался определить в гражданскую службу. Было всё договорено, а как глянули на мою каллиграфию – в изумление пришли. Худшего писаря и придумать себе было невозможно. С Москвой не вышло. Поехали в Петербург. Легко сказать: поехали! – Алексей Андреевич улыбался и что-то жевал, жевал, должно быть, слезы. – Да-с! Продали две коровы, продали годовой запас хлеба. Наскребли: сто рублев. Жили на Ямской, на постоялом дворе. И не в комнатах! Сняли угол за перегородкой. Писец, солдат Архангелогородского полку Мохов написал прошение. Отнесли в канцелярию графа Мордвинова. Знающие люди рекомендовали писца. Встретил радушно, но увидел, что у нас прошение готово: уж таким сделался скушным – зазевал. Насилу добились ответа. Ответ вроде бы благожелательный: завтра приходите.

Карету качнуло в сторону, трясануло, дернуло – стали. Мимо на рысях прошел эскадрон кавалергардов. Снова дернуло, качнуло, тронулись.

Аракчеев молчал.

– И что же удумали писаря? – спросил Шишков.

– Своего не получили… Сплоховал батюшка! Честность наказуема. Чуть ли не полгода слышали от писарей всего два слова: «Приходите завтра». Тут на наше несчастье Мордвинов помер. Безначалье. Потом генерала Мелиссино поставили. Дело вроде бы сдвинулось: прошение у нас приняли. 28 января – день для меня незабвенный. Из дому в сентябре отбыли. Ходили каждый день в присутствие. Каждый день, стоя на лестнице, кланялись генералу. Пришлось зимнее платье продавать, а резолюции нет как нет. Узнали: митрополит Гавриил раздает помощь. Прибрели в Лавру. Принял, выслушал, распорядился. Оказал помощь: казначей его высокопреосвященства выдал – рубль. У батюшки слезы так и брызнули. Но рубль взял. Мы к тому временя с неделю постились: по сухарю на день. Спозаранок снова на лестницу. С семи часов. Генерал приехал, мы поклон, он мимо. Все как положено. За полдень вышел из кабинета, и тут я, ради батюшкиных горьких слез, кинулся в ноги великому человеку. Кричу, себя не помня, на всю парадную:

– Ваше превосходительство! Примите меня в кадеты. Нам придется умереть с голоду. Мы ждать больше не можем. Вечно буду вам благодарен! Бога буду за вас молить!

Рыдаю, уж так рыдаю – все полгода унижений выплакал за единый миг.

Аракчеев снова положил руку на руку Шишкова – сокровенным поделился:

– Генерал-то, Александр Семенович, представьте себе, повернулся и пошел обратно. Выносит бумагу, подает мне.

– В канцелярию!

В горле Алексея Андреевича что-то взурчало.

– Простите, Александр Семенович! – Аракчеев искал карман достать платок. Лицо, вещающее всему белому свету о безупречной честности, о безупречном служении, сморщила счастливая улыбка пополам со страданием. И было понятно: сего счастья, сего страдания Аракчееву не изжить за век, отпущенный ему Богом.

«А ведь он искренен!» – ужаснулся Шишков: такая искренность требует искренности ответной и Бог знает еще чего.

Каретка ехала как бы набекрень. Догнали обозы. Бесконечные обозы. Самому Аракчееву приходилось колдыбать по обочинам. Но Алексей Андреевич неудобств или не чувствовал, или смирялся.

– Я про 28 января говорил, – продолжал он свою эпопею. – В сей день прошение у нас приняли, а резолюцию слезами моими получили мы с батюшкой – 18 июля! На Иоанна Многострадального. Рубль за угол пришлось отдать. Не емши пошли мы с батюшкой в церковь. Даже на свечку денег не было. Не оставил Господь, не ввел в конечное отчаянье. На Невском родственник навстречу. Дал денег, чтоб домой батюшке воротиться, ну, а я с 20 числа июля 1788-го – кадет.

«Мне-то в чем ему исповедаться?» – смятенно соображал Александр Семенович, но, видно, слушал столь искренне, что Аракчеев остановиться не мог.

– Думаю, Мелиссино не пожалел о своей милости. Учился я превосходно. В математике первее учителей был. Полдня учился, полдня – учил, подтягивал плохосоображающую команду. И, слава богу, даже отменно тупых – вытягивал из болота… Господь меня вел. Через семь месяцев, а мне исполнилось о ту пору двенадцать лет, переведен в высшие классы. И – первые чины заодно получил. 9 февраля – капрал, 21-го – фурьер, 27 сентября – сержант… Вышел с серебряной вызолоченной медалью в петлицу, причем на золотой цепочке. А в шестнадцать лет – поручик. Оставлен репетитором, но вскоре, перевели в учителя арифметики и геометрии, еще чуть позже – артиллерия. А знаете, Александр Семенович, в чем батюшка родной меня экзаменовал? Приехал домой в отпуск, он и подступил: «Скажи, Алешка, без утайки, не воруешь ли?» – «Никак нет!» – отвечаю. – «Не берешь ли взяток?» – «Никак нет». Доволен остался.

– Лучшая доля, когда человека движут его таланты! – сказал Шишков.

– Без талантов не обошлось, – согласился Аракчеев, – а все же удача в скаканье по чинам – первее ума, первее учености… Надо быть честным перед собой, перед судьбой. Графу Никите Ивановичу Салтыкову понадобился учитель для сына, обратился к Мелиссино: «Аракчеев». Учить вельможных отпрысков – наказанье Божие. Но когда Мелиссино понадобился адъютант, а желал он себе, для пущего успеха, человека знатного, богатого, граф Никита Иванович – меня к нему определил. Генерал аж в восхищение пришел: «Вот пострел!» И через год передал меня его высочеству Павлу Петровичу. Избавился от небогатого, от неродовитого. А Павлу-то Петровичу я как раз и пригодился. Мой талант: исполнить приказание, каким бы оно ни было – буква в букву! – И вдруг заглянул в глаза слушателю: – Не одобряете?

– Отсебятина в службе недопустима, – выдерживая взгляд, сказал Шишков.

– Се – истина! – воскликнул Аракчеев. – Коли ты артиллерист, твоя любовь – содержать орудие в холе и в готовности. Твое дело – заряжать и поражать. А кого, в каком месте – командир укажет.

И нежданно, наливаясь неистовым гневом, заорал на возницу, на охрану:

– Да секите вы их, секите! Понимать должно, кому дорогу обязаны уступать без мешканья!

Возница и охрана Аракчеева заорали, заматерились, щелкнул по-пастушьи кнут. Но к вельможной коляске тотчас прискакал, в зеленом своем мундирчике, колонновожатый.

– Сей вагенбург – государя императора! За помеху движению прикажу перевернуть вашу карету!

Возница оглядывался на повелителя, Шишков сжался в уголке, ожидая безобразной сцены, но Аракчеев молчал, а чтобы его не узнали, надвинул треуголку на глаза.

Колонновожатый был всего лишь прапорщик, юноша, но коли вел обоз императора, значит, стоил того.

Александр Семенович узнал храбреца: Муравьев. Кажется, Александр. Муравьевых в армии пятеро – этот первый. Аракчееву не сказал, что знает мальчика. Но Алексей Андреевич, проехавши с версту в молчании, разразился похвалами прапорщику:

– Истинный служака! Дай бог ему – генеральских погон.

Ненаписанный манифест

В Свенцияны приехали поздно вечером. Государственному секретарю, по недостатку жилищ, квартирьеры указали корчму. Въевшийся в стены винный запах, полы земляные, вонючие от грязи.

Вежливый иудей провел адмирала в комнату отдыха. Кровать, возле кровати крошечный стол, окно и шуршащие стены.

– Что это?

– Ясновельможное ваше превосходительство – обычное дело! Ничуть не вредное. Жители жилищ.

На стол смачно шмякнулся один из жителей.

– Тараканы?

– Тараканы! – согласно закивал пейсами премудрый иудей. – Это лучше, чем клопы.

– Лучше! – согласился адмирал, валясь на кровать, вымученный дорогой.

И тотчас явился флигель-адъютант с бумагами от государя.

Глянул Александр Семенович – написано по-немецки.

Бумагу нужно было тотчас перевести на русский язык и отправить с курьером в Петербург для напечатанья в ведомостях.

Хозяин корчмы принес еще одну свечу, а чернильницу пришлось свою доставать.

Писано с перечеркиваниями, с надписаниями, буквы на концах слов скорее волнистые линии, чем буквы.

Из прочитанного явствовало: Наполеон – непобедим, силы он привел – неодолимые, воспрепятствовать вторжению французов в пределы империи Российской – невозможно…

«Похвалы неприятелю и великим его силам, – намахал на листе государев секретарь, – особливо при начале с ним войны и для первого известия с полей сражения несовместимы с истиной и могут породить в народе самые худые толки».

Треуголку на голову – бегом. Император стоял от корчмы в семидесяти саженях, но темень, грязь, моросящий дождь…

Александра застал у добротного дубового стола, при одной свече. В мундире, в сапогах. Придвинул свечу, прочитал записку.

– Курьер готов. Как видишь сам – полночь. Однако ж я не лягу спать, покуда не отправлю донесения.

– Это писал Фуль? – спросил Шишков.

– Генерал Фуль, – ответил император.

Возвращаться пришлось еще быстрее, великан-фельдегерь, освещая дорогу фонарем, шагал с такой стремительностью, что пришлось не идти, а поскакивать, целя мимо луж и как раз попадая в лужи.

Сердце в груди перевертывалось, но Шишков корпел над переводом.

– Пруссак! – негодовал над всею этой неметчиной, и, словно насмехаясь то ли над государственным секретарем, то ли над самой Россией, с потолка брякались рыжие прусаки.

Что-то все-таки адмирал написал от себя, защищая царя от Фулевой тупости, что-то сокращал.

Пока писал первую страницу, солдаты трижды колотили в окошко, требуя ночлега.

– Поди прочь! – ярился Шишков. – Поди прочь! Тут генерал стоит.

И опять за перо. Все это было невыносимо. Однако ж вынес.

Поспешил к государю.

Александр сидел все так же, не переменя позы.

– Я сделал сокращения. Иное переписал! – доложил Шишков.

Александр молчал, и Шишков начал читать послание немчуры российской державе.

– Оставь бумагу дежурному, – сказал Александр. Ни укора, ни согласия, ни тем более одобрения.

Адмирал откланялся, но государь шевельнул рукою.

– Подожди… Надобно написать манифест о причинах войны с французами. Обстоятельно, подробно. Собери материалы, но все это нужно сделать быстро.

Александр Семенович ахнул про себя. Канцлер Румянцев стоит километрах в десяти от Свенциян. Кочубей еще дальше… Материалы у Румянцева, у Кочубея.

Только вошел в корчму, в окошко загрохотали, заматерились.

– Здесь – генерал! – рявкнул Шишков, задувая свечи.

Лег не раздеваясь, но соображая, не закрыть ли треуголкой лицо. От тараканов.

Стены шуршали, за окном лил дождь, но сон перемог и Фуля, и солдатскую брань, и тараканов с корчмарем.

Пробудившись поутру, послал флигель-адъютантов к Румянцеву и Кочубею. Позавтракать не успел: позвали к государю.

Возле государевой канцелярии встретил беззаботно веселого князя Сергея Волконского:

– Послали к Платову, в Гродно, а Вильна уже у французов.

– Отчего же так весел?

– А поглядите, какое у меня войско! – показал на унтера и на солдата Оренбургского драгунского полка. – Богатыри. Вода – пронырнем, огонь – проскочим.

Шишков только головою покачал.

Вместо государя провели к Аракчееву.

– Рассылаю корпусным начальникам предписания императора, куда им идти и для какой надобности. А надобность единая на всех: соединение сил.

– Меня к государю звали, – сказал Шишков.

– Его Величество уехал. И вы только представьте себе, Александр Семенович, один!

– Почему не послать прикрытие?

– Не велено: дождь. Государь о солдатах печется. Поехал недалеко – встретить вагенбург, который мы с вами обогнали.

Шишков про себя удивился. Коли Аракчеев поминает вагенбург, то, стало быть, не затаил зла на колонновожатого.

– Вот как обстоят дела на нынешний день. – Алексей Андреевич подвел адмирала к другому столу.

На столе карта, на карте синими и красными стрелами обозначено движение французских и русских корпусов.

– Се – наша армия. Первому и второму корпусам приказано идти на Колтыняны, третьему и пятому – на Видзы. Четвертый и второй – кавалерийские – движутся на Михалишки. Шестой корпус – в Вилейку. И только что получено донесение: отряд гусар, стоявший в Гродно, соединился с шестым корпусом. Марш гусар сродни чуду, за три дня отмахали более двухсот верст. Но у них в командирах генерал-майор Пален. Этот все может. А вот Дохтуров, который умеет больше других, вынужден соединиться с корпусами армия Багратиона. У Дохтурова полк гусар, два полка егерей. Отряд был частью войска Донского. Платов с казаками приписан к Первой армии, но тоже отступил под крыло Багратиона. Из всего этого следует – у Барклая де Толли нет легких войск. Слава богу, стычки с противником пока что не были сколько-нибудь решающими.

Аракчеев махнул рукою по карте, словно бы оттолкнул.

– Адмирал, я второй день занимаюсь глупостями! Предписывать корпусам направления, почти ничего не зная о противнике, это всего лишь деланье вида – что-то якобы предпринимается.

– А Барклай де Толли, разумеется, ждет указаний Главной квартиры! – Шишков ничем не смягчил резкости. – Помню, он назвал себя исполнителем повелений.

– Барклай – командующий армией, но не главнокомандующий.

– Он – военный министр.

– Всего лишь министр, когда при войсках император.

Посмотрели друг на друга.

– О Балашове что-нибудь известно? – спросил Шишков.

Аракчеев пожал плечами.

– Надо без Балашова придумать стоящее, но вы правы, два хорошо – а три лучше..

– Возле государя Фуль, Нессельроде, Анстед…

– Но мы-то русские!

– Мы-то русские, – не сумел скрыть безнадежности. – Скажите, Алексей Андреевич, где взять документы для составления манифеста о причинах случившегося?

– У Румянцева.

– К Румянцеву я послал, но о его местонахождении известно нечто приблизительное. Был там, переехал туда, и, возможно, он уже в Петербурге.

– Сочините манифест, как бог на душу положит, – предложил Аракчеев.

– Сие невозможно. Документ. Исторический. Обоснование фактам должно опираться не на чувства, а на абзацы договоров.

Аракчеев снова развел руками.

Немецкое засилье

Дождь шел третий день, не усиливаясь, не слабея, словно так и положено на земле.

Муравьев 1-й, голодный, с оголодавшим, с вымокшим вагенбургом подходил наконец к Свенциянам. Вагенбург и впрямь принадлежал Главной квартире, но состоял из множества слуг, денщиков, всякого рода канцеляристов, и прочих, прочих, кормившихся из рук государя. Здесь были экипажи жителей Вильно, бегущих от Наполеона, отставшие от полков солдаты… Вагенбург во время пути не раз и не два претерпел взрывы паники – французская конница маячила впереди, позади. Муравьеву приходилось быть железным. Порядок он восстанавливал, вот только от усталости едва теперь держался в седле. Обогнав вагенбург, он подъезжал к Свенциянам один, чтобы узнать от квартирьеров, где должно разместиться вновь прибывшим.

Солдаты подарили ему рогожевый куль. Он и ехал в этом куле, спасаясь от дождя. А навстречу всадник. Муравьев глазам не поверил – Александр.

Сбросив рогожу, прапорщик приветствовал императора, ужасаясь своего вида. Дорожная пыль под потоками дождя превратилась в грязь.

Но Александр узнал колонновожатого.

– Муравьев! Вы – один? Где же вагенбург?

Прапорщик повернулся в седле, показал на появившиеся на дороге повозки.

– Никаких потерь, Ваше Величество.

– Благодарю. А у нас здесь уже полная во всем недостача: всё у слуг, у камердинеров, у денщиков.

– Моя повозка тоже где-то в этом потоке, – признался прапорщик. – У кого бы опросить, где стать вагенбургу?

– Тебе, Муравьев, предстоят переход с вагенбургом до Видзы. Ты у меня молодец!

И колонновожатый дождя уже не чувствовал, забыл, что хотелось есть, хотелось спать, хотелось поменять белье.

В это самое время из Свенциян отбывал обоз на Видзы. Среди этого обоза ехал в своей видавшей виды каретке Государственный секретарь адмирал Шишков.

Александр, показывая себе, генералам и войску, что отступление не есть его малодушие перед Наполеоном, что оно противно его устремлениям, его сердцу, – всячески оттягивал свой отъезд.

Уже карету подали, когда вдруг пригласил он к себе для важного разговора Аракчеева.

Алексей Андреевич вошел в совершенно пустой кабинет царя в таком восторженном внутреннем трепете, с такою хрустальной чистотою в глазах, с таким самоистребительным обожанием в лице, что Александр поднялся, готовый обнять самого верного ему человека во всей русской земле. Обнять, заплакать. Но не обнял, не заплакал.

– Аракчеев, прошу тебя вновь вступить в управление военными делами.

Сказал и прикрыл прекрасные глаза свои веками в длинных ресницах. Алексей Андреевич тотчас сообразил: государю тяжело, государь никого не желает видеть, а посему, оберегая от ненужной тревоги даже верноподданническим согласием в этакую минуту, поклонился и, не сказавши ни слова, бесшумно вышел из кабинета.

Назавтра, в Видзах, указа о назначении Аракчеева военным министром не последовало. Алексею Андреевичу сие было в великую радость: государь назначал его руководить армиями негласно, доверительно: преданнейшему – преданность.

В Видзах Гаупт-квартира расположилась с удобствами. Александру Семеновичу Шишкову был указан приличный дом, вот только работать над манифестом опять-таки не получилось. Ни Румянцева, ни его канцелярии.

Приметил, однако ж, для себя неприятное: Нессельроде и Анстед ежедневно, таинственные и неподступные, проводят у государя по часу, по два.

Наконец тайна сия стала явной. Нессельроде принес Государственному секретарю тетрадь, исписанную с первой до последней страницы. Писано по-французски, приказано – это уже императором – перевести и представить.

Сердце простецки ёкнуло. Адмирал не нашел сил прочитать сочинение двух немцев тотчас.

Вышел из дому: освежить голову, биение сердца унять. Но где она, свежесть: на дороге хаос телег, быстро просохшая земля пылила. Сталкивая в придорожные канавы экипажи и возы беженцев, артиллеристы везли тяжелые орудия. Женские вопли, плач детей, какая-то нелепая матерщина, полунемецкая-полутатарская.

Александр Семенович вернулся в дом, постоял перед книжным шкафом. И вдруг нашел свою книжицу для отроков.

 
Ребята нам в поле
От солнца сгореть,
Дня жарка мне боле
Нет можно терпеть.
Мы можем собраться
В другой раз сюда;
Купаться, купаться
Теперь череда.
 

Расстегнул мундир, закрыл шкаф, положил перед собою тетрадь.

Кровь толчками пошла в голову после первых же абзацев. Авторы для начала оправдывали унизительный позор Тильзитского мира, а нынешнее бегство армии – выставляли военной хитростью: заманиваем врага ради огромной победы.

Пробежав глазами статью, вернулся к началу.

«Его Величество император решил придерживаться тактики наблюдения и соответственно расположил свои войска, – писала немчура французским языком. – Этот план действий был вызван стремлением Его Величества избежать войны во что бы то ни стало – ни один шаг не должен был дать даже формального повода к войне…»

– Лизоблюды! – вырвалось у Шишкова.

Намерение Александра уклоняться от войны, от сего лютого зла – одарило русского царя благодарностью народов и, как миром, помазало его голову благословением небес. Но речь-то о Наполеоне. Наполеон и завоеватель – одно и то же слово. Самозванный император Франции признает единственно возможный союз с собою – повиновение. Противостоять завоевателю кротостью? Искать добровольного рабства? Или у русских не было Суворова? Нужно по-суворовски идти на тирана скоро, прямо, возвращая свободу малодушным народам. На все хитрости, на все козни чудовища хватило бы простого мужества русских солдат.

Александр Семенович скорописью набросал на листе бумаги сию тираду.

И, понимая, что медлить нельзя, побежал к государю.

Александр сидел у камина, лицо цвета пергамента, белки глаз, обычно голубые от обилия в них света, в красных прожилках, губы сомкнуты, в них что-то черепашье, безобразно старческое.

– Ты прочитал, Шишков, – вопроса в голосе государя не было. – Слушаю тебя.

– Ваше Величество, в бумаге Нессельроде то же, что у Фуля. Логика сего документа достойна изумления. – Процитировал на память: – «К концу апреля во Франции была проведена мобилизация и все силы французов были стянуты к границам России. И все же вторжение началось только 12 июня. Не позволительно будет предположить, что предпринятые нами меры вызвали опасения у врага».

Но в чем они, сии меры? В том, что беспрепятственно впустили зверя в нашу землю? В том, что бежим от него, предоставив возможность разделить два наших войска? Или меры эти – в сдаче городов, селений, в том, что нас гонят, а гонители собирают в захваченных областях припасы, вооружают людей и выставляют против нас? В этом прекрасные меры?

Наполеон для Фуля величайший полководец всех времен и народов. Это действительно так, если судить по Германии и Пруссии, а вот ежели вспомнить Испанию, то гений войны устлал ее костьми своих солдат, а сам даже не смеет туда показаться.

В бумаге перечисляются корпуса, перешедшие Неман у Ковно, Юрбурга, Олиты, Мережа. Но, читая это, всяк русский человек спросит, что же смотрели войска нашего императора? Генерал Фуль пишет: «Как только Его Величеству доложили о передвижении французских, войск, он отдал приказ о соединении армий».

И коли сие именно так, нам обязательно скажут: почему так поздно? Если бы армии были соединены, может, у неприятеля смелости бы поубавилось переправляться через столь широкую реку.

Александр молчал.

– Простите, Ваше Величество. – Шишков поклонился. – Я – горячусь. Бумага немцев написана не с таким достоинством, с каким ей должно быть.

– Мы переезжаем, – сказал Александр. – Подготовьтесь к переезду. – Под утро Балашов воротился. Отсыпается.