Текст книги "Тёмная сторона (сборник) (СИ)"

Автор книги: Владимир Титов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

А дом девятнадцать – форменная курская аномалия. Там не случалось драк в святые дни получек и авансов. Наркоманы и домушники обходили его стороной. Когда в широкой продаже появилась пневматика (в ту пору капитан был ещё младшим лейтенантом) и малолетние придурки стали пробовать её огневую мощь на бродячих собаках и соседских окнах, ни одно окно в «девятнашке» не пострадало. Там никогда не случалось пожаров, никогда не прорывало водопровод, ни разу не застревали лифты, тогда как в соседнем семнадцатом лифты пришлось отключить из-за регулярных поломок. Кажется, люди в «девятнашке» даже болеют и умирают реже, чем в соседних домах. Да и сам дом выглядит поразительно свежим: нигде ни щербинки, ни трещинки, ни пятнышка ржавчины, краска – как неделю назад положенная – а ведь соседний «двадцать один корпус один» не объявляют аварийным только потому, что людей расселять некуда. А этот – как новенький! Мистика!

«А ведь и вправду – мистика!» – подумал участковый. Странно, что на это никто не обратил внимание.

Как и на то, что в каждый високосный год в городе бесследно пропадает человек. Нет, люди пропадали и в обычные годы – но их потом находили, живых или мёртвых. А те злосчастные, которые пропадали накануне Касьянова дня, все как в воду канули. Предшественник рассказывал о двух безродных пьянчужках, пропавших в восемьдесят четвёртом и восемьдесят восьмом, о бомже, сгинувшем в девяносто втором – исчезновение этого бывшего человека никто бы не заметил, не будь он на контроле как наркокурьер. Уже на памяти участкового исчезли трое гастарбайтеров в девяносто шестом, в двухтысячном и в четвёртом. Они находились в России нелегально, их пропажа уж точно никого бы не взволновала, но он-то сам не мог её не заметить, потому что – ну, кто не без греха? – имел с них небольшой доход. Тем более что тот, который сгинул в четвёртом году, расплачивался не лавэшками своими нищебродскими, а интересными сведениями. Человек, которого все воспринимают как мебель, видит краем глаза и слышит краем уха много интересного.

Так неужто…

Он вспомнил Викентия Петровича – умного, корректного, немного насмешливого и в то же время излучающего загадочную, пугающую своей необъяснимостью силу. «А чо, реальный маньячина!» – сказал бы простой обыватель, просвещённый телевизором. Участковый был чуть более эрудирован в этой области, нежели простой обыватель. Он знал, что большинство «маньяков» – обычные лохи, жертвы рокового для них стечения обстоятельств, недобросовестных следователей и падких до жареных фактов журналистов. Немногие из них действительно совершили хотя бы одно убийство или изнасилование. Кровожадных психопатов, способных годами водить за нос неглупых дядек в погонах и класть трупешники штабелями – единицы. Для того, чтобы профессионально и в больших количествах истреблять гомо сапиенсов, нужны нетраченые мозги. Нужна воля и кое-какие практические навыки. А ещё должен быть какой-то внятный мотив, повод, причина – ведь железные профессионалы сходят с ума не так часто, как показывают в кино. Какой смысл Викентию Петровичу истреблять бомжей и мигрантов? Строго раз в четыре года? Бред какой-то.

– Вот именно. Не лез бы ты сюда. Не твоего ума это дело.

– А? – Участковый чуть не упал со стула. Он ясно услышал голос Викентия Петровича – да что там голос, он готов был поклясться, что увидел его! Он сидел напротив и смотрел капитану в глаза, и взгляд его светло-серых льдинок не сулил ничего хорошего.

Участковый протёр глаза, и наваждение пропало.

Он поёжился и снял телефонную трубку – сообщить о находке ножа.

Какое-никакое, а достижение.

Сторожевой кобель, даже если не рвёт штаны воришкам, должен хотя бы брехать. Иначе жрачку не получит.

* * *

Это началось ещё в армии. Ночью, на грани сна и яви, он слышал голоса. Голоса доносились откуда-то издалека и чаще всего бывали неразличимы, но со временем он начал разбирать их. Иногда говорили между собой несколько человек, иногда звучал монолог. Он улавливал отдельные слова и даже обрывки фраз, но, как только он начинал прислушиваться, слова распадались на бессвязные звуки, и голоса затихали.

Разумеется, он не сказал об этом ни единой живой душе. Человека, который слышит «голоса», окружающие считают не вполне нормальным. И даже если психиатры не найдут у него никаких отклонений, сам по себе факт общения с врачами-мозгоправами закроет перед ним очень многие двери. А Викентий был честолюбив. Тем более что «голоса», поманив его с полгода, пропали.

Они вернулись спустя несколько лет – сразу, как только они с женой и первенцем Гришкой въехали в квартиру в новенькой девятиэтажке от завода. Когда радость по поводу обретённого угла схлынула, явилось смутное беспокойство. И причин для него вроде не было – на работе и дома всё шло своим чередом. На здоровье он не жаловался: даже звездообразный шрам на скуле, след ожога, который на войне чуть лишил его глаза, теперь только способствовал успеху у девушек – они во все времена падки до воинственных мужчин. Тем не менее, у Викентия испортился сон. Он ни с того ни с сего стал просыпаться среди ночи, как от толчка, и подолгу не мог уснуть. Через неделю после первого беспричинного пробуждения он услышал шорох, похожий на тот, какой издаёт пустая магнитофонная плёнка. Ещё через несколько дней шорох сложился во вкрадчивый шёпот:

«…ставят дома на земле не своей, не опаханной да не огороженной, да у прежних Хозяев не выкупленной, да без жертвы, без молитвы… оттого в домах тех злыдням раздолье, навьям приволье… оттого хозяйству разруха, а людям недуги да хвори, а в семьях разлад да раздрай… А от века мир молитвой стоит, жертвой доброй, небитой да некровавленной…»

Шёпот не пропадал, как это бывало раньше, не растворялся в бессмыслице, когда Викентий пытался к нему прислушаться. Кто-то настойчиво поверял ему тайны незримого тонкого мира, загадочного и страшного, который сосуществует с миром явным, дневным, и способен влиять на него. События, происходящие с нами и вокруг нас, даже наши мысли и чувства – всё это имеет корни в тонком мире, чьи незримые и неосязаемые обитатели снуют среди нас, помогают, вредят, нашёптывают…

Для Викентия настали тяжёлые дни. Временами его бросало в холодный пот от мысли, что он сходит с ума, порой он крепко задумывался, и думы эти были не из приятных. Рушился мир, в котором он жил – мир сложный, полный неизвестного, но всё-таки логичный, объяснимый в категориях объективной науки. Антинаучное – значит ложное. Викентий был воспитан в просвещённой советской семье, в детстве с большим удовольствием читал «Юный натуралист» и «Юный техник», чем «Мурзилку» и тому подобные соплеслюни. Он даже крещён не был – во всей родне не нашлось ни одной сильно воцерковлённой бабушки или тётушки, которая тайком сволокла бы младенца покрестить. К верующим всех мастей он относился с незлой насмешкой и сочувствием, как к людям чудаковатым, но безобидным. На войне многие ударились в суеверия: носили при себе разные амулетики, соблюдали приметы. Их командир, например, не трогал с места танк, не щёлкнув пальцами и не пробормотав неприличную мантру «Понеслась… по кочкам, со святыми упокой!». Викентий тоже носил на шее забавный камешек с дыркой, который нашёл за день до вылета в Зареку. Этакий сентиментальный наёмник, который и на чужбине носит с собой частицу родной земли…

Но всё это было невсерьёз: то ли игра, то ли спасительное самовнушение, аутотренинг, позволяющий человеку в экстремальной ситуации укрыться от окружающего ужаса. Викентий был убеждённым атеистом и материалистом. Вопросы первичности материи и сознания, бессмертия души и т. п. он считал раз и навсегда решёнными.

И вдруг ясная и логичная вселенная полетела кверх тормашками.

Неизвестно, чем бы это кончилось. Может быть, Викентий и в самом деле повредился бы рассудком, но где-то через месяц после начала «сеансов связи» в шёпоте стало мелькать слово «подвал». Неведомый собеседник – если можно назвать беседой общение, когда один говорит, а другой его обалдело слушает – звал его туда.

«Скорее всего, подвал нашего дома», – решил Викентий. Да, несомненно. Если бы это был другой подвал, он (он привык думать о нашёптывателе не как о галлюцинации, а как о реальном существе), скорее всего, уточнил бы.

Добиться от дворника ключи от подвала было делом нетрудным. Михалыч, деревенский пьянчужка, Викентия прямо-таки боготворил – за основательность, за заслуженное высокое положение (всё-таки мастер цеха, не хухры-мухры!), а ещё – за то, что Викентий побывал на какой-никакой, а всё-таки войне. Сам-то он даже в армии не служил – ещё когда учился в школе, повредил правую руку топором.

Он долго бродил между огромных труб, по неровному бетонному полу, заваленному штабелями ящиков, полупустыми мешками, обрезками досок и прочим хламом, который скапливается в подвалах по необъяснимому закону природы. Воздух был волглый и тёплый и как будто светился сам по себе, отчего в подвале, в котором все окна были плотно забиты фанерой и под потолком умирали три сорокаваттные лампочки в сетке, было не темнее, чем на улице в пасмурную погоду. Это было странно… но не более того.

Подвал делился напополам стеной, в которой чернел пустой дверной проём. Викентий прошёл туда и попал в узкий коридорчик между двумя стенами. Он не спеша прошёл по нему, заглядывая во все закоулки, и не нашёл ничего, что хотя бы отдалённо напоминало о ночных голосах. И чем дольше он обследовал подвал, тем громче звучал в нём насмешливый и рассудительный скептик, втолковывающий, что всё это – чушь и блажь, и надо поскорее прекращать эту бодягу, иначе в самом деле спятишь. Дойдя до конца подвала, он уже в голос ругал себя за то, что поддался галлюцинациям и потащился сюда. Ещё и Михалычу надо будет что-то соврать, да убедить его, чтобы не болтал…

Внезапно он увидел тёмное пятно в углу. Нет, ему не показалось – в самом углу подвала была ещё одна дверь. Даже не дверь, а бесформенная дыра в стене, как будто крепкую кирпичную кладку проточила вода. Что же это значит – подземелье выходит за границы дома и продолжается под улицей? Похоже на то.

Он спустился по трём ступенькам и, пригибая голову, осторожно прошёл туда.

Подземелье его несколько разочаровало. Вместо уходящей в зловещую тьму пещеры он оказался в небольшой каморке без окон и без дверей, озарённой чудным голубоватым светом. Треть каморки занимала стоящая посерёдке усечённая пирамида высотой в метр. Глядя на неё, Викентий вспомнил рисунок из книги об индейцах доколумбовой Америки: на алтаре лежит голый пленник, и разряженный как попугай жрец вырывает у него сердце. Когда он читал об этом милом обычае, то подумал, что на месте автора не стал бы так пафосно обличать проклятых конкистадоров, уничтоживших индейскую цивилизацию. Конечно, испанцы были далеко не ангелы – но и эти горбоносые макаки были не лучше. Сгореть во славу Иисуса Сладчайшего и Пречистой Девы или быть выпотрошенным во славу Кецалькоатля – с точки зрения современного человека разницы никакой.

– Прими мою жертву, о солнечный Кецалькоатль! – завопил Викентий, воздевая руки к небу, которое в данных условиях заменял бугристый низкий потолок. – Низвергни громы и молнии на бородатых пришельцев!

– Ты, мил человек, про Небесное Пламя помалкивай – накличешь. И чужими именами меня звать негоже. А коль пришёл ты с пустыми руками, так про жертву-ту не болтай. Слова – они силу имеют, нам неподвластную. Или сам решил жертвой лечь? Так рановато ещё.

У Викентия волосы встали дыбом. Этот голос он слышал множество ночей.

Он медленно повернулся на звук.

Возле стены, теряясь в тени, стояла тёмная фигура, похожая на человеческую. Кряжистая и корявая, точно исполинский выворотень, она казалась из-за этого приземистой, хотя была выше Викентия на голову… если только можно определить, где у этого монстра была голова. Викентий пытался всмотреться в страшного собеседника, но не мог: взгляд соскальзывал с тёмной фигуры, а воздух вокруг подземного жителя плыл и дрожал, точно над костром.

– А и нечего тебе смотреть, – сказало существо, прочитав или угадав мысли Викентия. – Достаточно знать, что я есть.

– Кто ты? – спросил Викентий, только что рукой не придерживая прыгающую челюсть.

– Хозяин, – просто сказал тёмный.

– То есть?

– Дому этому я хозяин. Хранитель и содержатель.

– Домовой? – спросил Викентий и понял, что вопрос прозвучал глупо, но «Хозяин» не рассердился. Ему даже показалось, что земляная глыба беззлобно усмехнулась. Разумеется, он этого не видел. Просто… почувствовал.

– Не совсем. Но близко. Однако ж я тебя, мил-человек, не лясы точить сюда позвал. – Он выдержал короткую паузу – словно вздохнул – и продолжал. – Вы-то живёте да не ведаете, сколь вокруг вас нежити навьей кружится. Вот на этом-то месте, где вы дом свой взгромоздили, сколько душенек беспокойных, обретается – срок не доживших, не своею смертью померших, а? Сколько бесовни алчной? Они-то и жрут вас заживо, боли да лихоманки, да тоску чёрную насылают, со свету сживают. А кто вас оборонит? Это ведь только бесы на добычу непрошены летят. Богов небесных и земных, Хозяев рачительных, надобно позвать честно, с поклоном. А сделать это некому. Древнее Ведание, что люди просвещённые, дваждырождённые, по крупицам собирали, вы напрочь позабыли. Нет среди вас Ведающих. Слышащих, вроде тебя, по пальцам перечесть. Да есть ещё те, кто, древнего Ведания не разумея, старые обряды блюдут. Когда эту храмину, – Хозяин усмехнулся, – громоздили, один из тех, которые строили, додумался-таки петушка замолить. Добрая жертва, но мала, мала. Ты сам посуди: дом ваш такой, что в давние времена столько народа в целом погосте жили. Небось, грамотный – посчитай, сколько нежити да на один-то дом слетается, а мне одному – со всеми с ними биться надобно… И нежить нынче злая да живучая – не та, что в давние времена.

– Так что же?.. – спросил Викентий.

– Молитвой мир стоит, укрепляется да обновляется. Великую жертву надобно принесть.

«Человека», – подумал Викентий.

– Верно, – промолвил подземный дух, и Викентий уже не удивился, что тот читает его мысли. – Нынче рано. Послезавтра – тот самый день, – в голосе существа прозвучало неподдельное уважение («двадцать девятое февраля. Касьянов день», – отстучало в голове Викентия). – Вот завтра – в самый раз. О согласии тебя не пытаю. Знаю, что всё сделаешь. Пособлять не буду, а как ряд править – узнаешь. А теперь – поди отселе.

Викентий не помнил, как оказался на улице. Светило по-весеннему яркое солнце, истошно орали воробьи, Михалыч с похвальным усердием обкалывал пласт слежавшегося снега, в сквере мальчишки среднего школьного возраста играли в снежки, на детской площадке мамаша урезонивала ревущего ребятёнка. Прошла мимо Люська из семьдесят второй, стрельнула масляными глазками… Это был привычный, понятный, дневной мир, оказавшийся не более весомым и прочным, чем радужная плёнка мыльного пузыря. Сегодня он прикоснулся к тому, что скрывала эта ничтожная оболочка. Его ощущения можно было сравнить с чувствами девятилетнего мальчишки из интеллигентной семьи, узнавшего тайну своего появления на свет, которую от него скрывали не в меру заботливые родителя. Теперь с этим знанием предстояло жить. Да не просто жить – в самое ближайшее время сделать такое, что от одной мысли волосы вставали дыбом.

…На следующий день с обеда Михалыч загулял. Он засел в дворницкой с двумя забулдыгами, которых подобрал у пункта приёма стеклотары. Из-за прикрытой двери доносился мелодичный звон той самой тары и немелодичное пение. Несколько раз компания выкатывалась во двор и потешала граждан своими выходками.

– Ды чё! Ды мы маленько! Ды мы ж вместях служили! – орал Михалыч, когда его и приятелей пытались призвать к порядку. Когда он выпивал чуть больше среднесуточной нормы, у него появлялась навязчивая идея – он считал себя ветераном погранвойск. – Витюха! Братан! Вставай, эй, чё разлёгся-то! – и тянул за рукав одного из «сослуживцев», который завалился в лужу, но нисколько не горевал по этому поводу. Не преуспев в этом, дворник сам падал на задницу и с матюгами неловко подымался. Второй приятель, деликатно отойдя на газон, «травил».

– Я вот сейчас хмелеуборочную вызову! – пригрозил Антон Иваныч из шестидесятой, суровый мужчина предпенсионного возраста, работающий на заводе в должности инженера по технике безопасности.

– К-командир! Не надо! Всё ровно! Застава, в ружьё! – отвечал Михалыч. – Мы уже уходим! – И компания убиралась с глаз подальше в дворницкую, откуда доносилось в три глотки:

 
Под жарким солнцем Гваделупы
Иван ласкал свою… ПОДРУГУ!!!
Он угощал её севрюгой
И отпускал ей ласки скупо!
 
 
Вчера зашёл по делу к дяде,
А у него в квартире…
 

– ГОСТИ!!! – ревели три мушкетёра, выдержав многозначительную паузу.

 
Мы целый день играли в кости,
И разошлися на закате!
 

И только один человек во всём доме смотрел на них не с насмешкой и не с осуждением. И даже не с завистью – а были и такие, кто сам был бы рад погрузиться в жизнерадостное свинство, если бы не бдительность жены и тёщи. Светло-серые льдинки, ещё недавно созерцавшие сквозь триплекс пыльные афганские горы, наблюдали за тремя весёлыми разгильдяями с хладнокровным вниманием. Так охотник следит за дичью, которая от него в любом случае не уйдёт.

…Поздно вечером единственный из оставшихся на ногах гуляк выполз из дворницкой и поковылял в неизвестном направлении. Прихотливая траектория его пути не оставляла надежды стороннему наблюдателю даже предположительно определить пункт назначения.

Гуляка остановился возле мусорных баков, решительно засунул себе два пальца в глотку и стравил. Едва он закончил, как на плечо ему легла тяжёлая рука.

– Ну-ка пошли, голубчик! – приказал незнакомец.

– Начальник! Эт самое… – Пьяница обернулся и, увидев человека в гражданском, немного успокоился. – Мужик, ты, если чё, не эт самое!.. ну, с кем не бывает! Ты, типа, эт самое…

– Ладно, пошли, «эт самое», – сказал Викентий (это был он).

– Э! Куда?!.

– Не бойся, недалеко.

…Утром в четверг мало кто заметил, что Викентий бледнее и мрачнее обыкновенного. «Да голова чего-то болит», – отвечал он, если кто-то обращал внимание на его состояние. Но работа оставляла мало времени для душевных терзаний, и к обеду он уже был в порядке.

Пропавшего пьянчужку начали искать только спустя месяц, когда его горемыка-жена решила, что «загул» супруга, не склонного ограничивать себя в развлечениях, всё же слишком затянулся. Искали его без фанатизма, но, даже если бы люди в погонах в прямом смысле слова рыли бы землю, результат был бы тот же, как если бы дело не заводили вовсе. Пропойца неопределённого возраста растворился без следа, и вряд ли хоть одна живая душа сильно сокрушалась по этому поводу.

Он стал первым, кто лёг на алтарь благополучия дома номер девятнадцать. Так Викентий Закомельский, которого через пять лет все без исключения заводчане звали Викентий Петрович, превратился в жреца загадочного подземного Божества. Он помнил, как, ободрав с пленника нечистое тряпьё, уложил его на жертвенник и впервые услышал – нет, ощутил в голове – слова, призывающие Хранителя. Он повторял их, испытывая ни с чем не сравнимое ощущение человека, поступающего правильно, как надо.

Это повторялось каждые четыре года, накануне Касьянова дня.

Он не знал, что делает подземный Бог со своими жертвами. Являясь на зов, тот отдавал безмолвный приказ – «Поди отселе!» – и Викентий оказывался в подвале, возле крепкой кирпичной стены, в которой не было ни единой трещины, не то что промоины, через которую конь пролезет. Не любопытствуя, что за страшные чудеса творятся ТАМ, он спешил из подвала прочь.

После первого обряда он заметил в своей шевелюре несколько седых волосков. После третьего раза его голова приобрела окраску «перец с солью». Он не роптал. Такова была плата за благополучие в целом доме.

Две встречи с Ночными

Там, где сейчас стоит дачный посёлок в миллион дворов (это километров пять от наших сёл – Липного и Заозёрного), когда-то давным-давно было огромное озеро. Озеро это заросло и превратилось в низовое болото. В двадцатых годах болото осушили, стали торф копать, а в Липном (не в самом Липном, а в полкилометре от него) построили торфобрикетный завод и провели к нему от разработок узкоколейку. Потом, когда торф вычерпали, бывшие разработки стали отдавать под дачные участки. По узкоколейке некоторое время мужики на дрезинах гоняли, возили дачникам кто стройматериалы, кто дрова, кто навоз, а когда без ухода полотно расшаталось и дрезины стали кувыркаться каждую неделю, ж/д местного значения загнулась. Постепенно её растаскали, только кое-где ещё лежат рельсы, да видны трухлявые деревянные шпалы и ржавые костыли. А от заводика остались только стены да крыша, дырявая, как решето.

В том разрушенном заводике мы и собирались. В основном ребята из Липного, но заходили гости и из Дурыкина, и с дач, и с нашего Заозёрного. Мы – то есть я и Геныч – за последние два-три года в липнинской тусовке за своих считались. Спросите, почему мы туда ходили – да потому, что у нас в селе была тусовочка, да развалилась. Толян прошлой весной в армию ушёл; я ещё говорил ему – нахрен тебе это, у меня дядька военком, меня отмазал и тебе поможет. А он в ответ: нормальный пацан обязательно должен отслужить. Если ты не воин, то и не мужик. Кретин. Обломают ему там рога… Две близняшки-проблядушки, которых мы звали Белка и Стрелка, одновременно замуж выскочили, нашли каких-то лохов. Вот уж кому я не завидую, так это их счастливым мужьям. Знали бы ребята, как эти «девочки» за вечер на семи хренах поёрзать успевали, ещё групповушки устраивали и по ходу дела менялись… Лысый и Наташка иеговистами заделались, Семён на иглу подсел – в общем, костяк развалился, «старая гвардия» скисла, а молодняк, дети демократии – это просто туши свет. Вроде разница в возрасте лет пять, ну шесть, а такое впечатление, что они вообще с другой планеты.

В Липном ещё более-менее приличные ребята собирались, но и там началось разложение. Я решил, что последнее лето туда хожу. Так и вышло.

В тот вечер получилась, как говорят, взрывоопасная ситуация. Она и рванула, как сарай Валерика-бухарика, который додумался баллоны с пропаном и с кислородом вместе держать. Дашка явилась с каким-то новым, а вокруг них Джек, это Дашкин бывший кавалер, круги нарезал, но подойти так и не решился. А к Гришке брат двоюродный приехал, с зоны недавно откинулся: сидел за хулиганку, а понтов выше крыши. Так и бывает: серьёзный человек без дела возникать не станет, а шавка мелкая хочет всем свою крутизну показать. Ну и показал… свой богатый внутренний мир, так сказать. А виновата во всём Настенька, панкушка наша недоделанная. Она притащила коробок наркогрибов, только кроме Гришкиного братца, Дашкиного парня, Джека и её самой никто их жрать не стал. Дашкин парень грибок зажевал и говорит: «Что ж, уподобимся берсеркам». А Гришкин брат – забыл сказать, его Миха зовут… точнее, звали – сразу на него попёр: «Чё сказал? Кто гандон?» Тот пацан стал было Михею втирать – мол, были такие воины в древней Скандинавии, мухоморов нажравшись, в боевое бешенство впадали. А Миха не слушает: «Нет, пацан, ты совсем, я гляжу, базар не фильтруешь, ты на кого в натуре быкуешь?..»

Слово за слово, всем ясно, что у них дело миром не кончится, все слегка поднапряглись, чтобы разнимать, если слишком увлекутся. Только разнимать их не пришлось. «Берсерк» из кармана ножик выхватил да Михею в пузо – раз, два, три. Как швейная машинка. Гришка кинулся братцу на помощь и тоже нож из кармана тянет, а Дашка, не будь дура, ему подножку поставила. «Берсерк» Михея бросил и на Гришку, как кот, сиганул. Чиркнул ножом – Гриня только ногами дрыгнул, а из-под шеи кровь потекла. Вскочил «берсерк», цап Дашку за руку и – наутёк. Крикнул только: «Кто дёрнется, суки – порежу, как свиней!» И – через канаву, через пустырь – к лесу. А никто и не дёрнулся. Все в шоке. Михей ревёт, кишки потерял, а Гриня лежит смирненько и, похоже, холодеет. Девки визжат, парни орут друг на друга – «Чё, давай за ним, чё стоим-то, он тут, сука, двух пацанов ни за хрен сложил!..» – только догонять «берсерка» с Дашкой никто не рвётся. Кое-кто, вижу, вообще слился по-тихому. Вижу, Настёна по мобиле ментам звонит. А мне что-то совершенно не хочется в участок ехать да потом по уголовке проходить, пусть даже свидетелем. Во-первых, на кой ляд мне лишняя морока, коли я не при делах, во-вторых – как знать, не надумают ли менты перевести некоторых свидетелей в обвиняемые. Я и говорю Генычу: давай-ка, брат, отписываться. А его упрашивать не пришлось: у него ещё судимость не закрыта, условняк за хулиганку – и мы испарились в темпе.

Геныч ещё сказал по дороге:

– Слышь, а нас там вроде и не было, а?

– Правильно мыслишь, – говорю.

Пошли мы через лес – есть там одна тропинка, еле заметная, но ведёт почти по прямо. Идём и слышим где-то впереди и справа слабый-слабый такой стон. Меня сразу мороз по коже дёрнул. Я так скажу: я не супергерой, но и не трус последний (был бы трусом, теперь бы солнца видеть не мог), только вот у нас в лесу всякое случается. Там неподалёку старое кладбище, на котором уже сто лет никого не хоронят. Кладбище всё лесом заросло, оградки-памятники повалились, холмики оплыли, так что, бывает, ночью идёшь домой поддавши, да забредёшь туда невзначай – приятного мало.

Было дело: иду я по лесу, не то чтобы сильно пьяный, да и не очень поздно – только смеркаться начало. Ну, и выхожу к старому кладбищу. А обходить его – лишние полчаса. Я подумал: что я, сопляк, что ли, мертвяков, что ли, боюсь – и решил через кладбище идти. А оно хоть и заросло всё, но граница чётко выделяется – кой-где остатки старой ограды торчат, ну, и холмики, понятно, каких в нормальном лесу не встретишь. Так вот, подхожу я к кладбищу, и только было перешагнул границу ту, как враз ветерок повеял, листья зашелестели, на кладбище что-то заскрипело. Только я назад – всё стихло. Глюки, думаю, шагнул снова – опять та же хреновина. И так несколько раз. Я подумал-подумал и не пошёл. Потратил на дорогу лишний час, но зато нервы сберёг.

А ещё был случай: Геныч с Глюком покойным (тогда он ещё живой был) и Джеком как-то раз шли по лесу, тоже недалече от кладбища, и видят – мужик на пне сидит. Сам в белом каком-то балахоне, и голову опустил. Пацаны его окликнули, а он медленно так голову поднял, а вместо лица – чёрная пустота… Пацаны от того места быстрее ланей по лесу неслись, и, хоть никому не говорили, я думаю, что все они тогда обоссались. Филипповна, которая самогон гонит и на станции продаёт под видом коньяка, тоже рассказывала, как ещё двадцать лет назад видела в том лесу мужика в белом балахоне и пустотой вместо лица. Многие в том лесу и вокруг призраков видели, чуть ли не раз в месяц, и слава у этого местечка нечистая…

Так что, когда мы с Генычем стон услышали, оба дёрнулись.

– Слышал? – спрашивает Геныч.

– Слышу, – говорю.

– Ну что?

– Пошли поглядим.

Ну да, шёл бы я или Геныч один – повернул бы в другую сторону… наверное. А тут – надо друг перед другом крутизну показать.

Идти недалеко пришлось. Вышли мы на махонькую полянку, что и полянкой даже нельзя назвать – так, деревья чуть реже растут – и видим: на земле какая-то девчонка распята, в ступни и ладони ей короткие колышки вбиты. Голая лежит, сама иссиня-белая, даже светится, а ноги до лодыжек и руки до локтей чёрные от крови.

– Ни хрена себе, – говорю, – У нас что, сатанисты завелись?

– А мне похрен – сатанисты, онанисты, – говорит Геныч, – а эта щель тут кстати, а то я уже неделю никому не задвигал… – и тут он штаны расстегнул и болт вытащил.

– Ты чё, Геныч, – говорю ему, – по гнилой статье загремим!

– Иди ты, – говорит, – отдерём и в болоте притопим, делов-то, всё равно ей не жить – и лёг на эту деваху. – Ох, сучоночка, какая же сладкая-а! Ох, как ты любишь, когда тебя пялят, тварь! А ну, не спи, зараза, жопой шевели, а то изувечу.

Только Геныч успел раз пять на ней дёрнуться, как девка извернулась и в шею ему зубами вцепилась. У Геныча стояк сразу прошёл, завопил, как резаный:

– А-а! Не кусайся, сучка! Пусти, тварь, зубы выбью!

Я Генычу с ноги под рёбра накатил, он с девки и слетел. Та и вправду его здорово цапанула – вся шея чёрная от крови. Ничего, будет жить, сучонок – плохо, но недолго. Нагнулся я к девке, а она, вижу, напряглась вся, так бы и бросилась на меня.

– Не бойся, – говорю, – я тебя освобожу.

– Ах ты сука! – Хорошо, Геныч сперва заорал, а потом мне врезал – так я хоть успел уклониться, а то бы всё, кранты. Всё равно я так в берёзу башкой врезался – только звон пошёл. Геныч ещё пару раз хорошо мне накатил, я уж думал – забьёт, он, сучонок, не очень здоровый, но когда озлится, так в пять раз сильнее становится. Вдруг Геныч заорал и свалился, будто его кто-то за ногу дёрнул. Я малость очухался, смотрю – так и есть, девка, к земле прибитая, одной рукой его за щиколотку схватила. Как же, думаю, она его держит, у неё же кости раздроблены… Ну, удивляться некогда, я схватил дрын какой-то и накатил пару раз другу детства по дурной головушке, а третий раз бить уже не потребовалось. Я всё же для верности ему по почкам врезал, чтобы кровью мочился.

– Брось его, – стонет девка, – помоги лучше мне.

– Что делать-то? – спрашиваю.

– Колья… Колья выдерни… Не бойся…

А мне-то что бояться – не меня же к земле кольями приткнули. Вообще, сейчас пацаны гнилые пошли, есть такие, что анализ крови боятся сделать, да только это не про меня. Было дело – Геныча ребята с дач отмудохали, так что у него рука была сломана в двух местах, кость торчала и кровища из артерии хлестала. Я ему и шину наложил, и жгут закрутил, так что врач в травмпункте потом меня похвалил, а ведь нам тогда всего по тринадцать лет было… В общем, вытянул я у неё колышек из правой ладони и из обеих ступней, и сделал это спокойно и уверенно, будто всю жизнь такими делами занимался. Тут-то и понял я, что дело нечисто. Стоило мне колышки вытянуть, как у девки кровь перестала сочиться, и раны прямо на глазах затянулись. Встала она и говорит.

– Спасибо тебе, ты меня от смерти спас, а я тебя. Тебе повезло, что вы в драке кол задели да из моей руки его выдернули, и я смогла твоего дружка попридержать, а то бы забил он тебя. Я это знаю. Когда я схватила его за ногу, то почувствовала, что он жаждет убийства. Мне это хорошо знакомо. Я – вампир, меня Мастер к смерти приговорил, меня заговорёнными кольями к земле приткнули и оставили утра ждать, чтобы солнце меня спалило, но ты меня освободил, а второй раз меня по закону казнить не могут…