Текст книги "Одноэтажная Америка"

Автор книги: Владимир Познер

Соавторы: Ярослава Ромашко,Иван Ургант,Брайан Кан
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

ABC

теперь принадлежит «Диснею»,

NBC

– корпорации «Дженерал электрик»,

CBS

– корпорации «Нешнл амьюзментс». Помимо всего прочего, это привело к тому, что СМИ все больше и больше оцениваются с точки зрения приносимой прибыли – и только. Надо ли говорить, что вряд ли это способствует выполнению основной задачи СМИ – информированию населения? Деньги всегда играли особую роль в Америке, но сегодня они играют роль определяющую. Один из самых уважаемых в Америке общественных деятелей, Ли Хамилтон, говорит: – Влияние денег на демократический процесс – очень серьезная проблема для нашей страны. Я бы даже сказал, сегодня это представляет угрозу для представительной демократии. Когда говорят деньги, все остальное молчит… И чем больше власти у людей, у которых есть деньги, тем меньше власти у обычных людей в нашей стране. Есть у американцев такое выражение: «Деньги говорят». То есть они влияют буквально на все. В частности, на процесс выборов. Как сказал мой добрый знакомый доктор Тоби Косгроув: «Деньги не говорят – они вопят!». Что происходит в результате этого. А вот что: Фил Донахью: Есть американцы, которые и представления не имеют, насколько хрупкой является эта самая вещь под названием «Билль о Правах» и «Конституция США». Эти понятия уже не так уважают… Боюсь, что если бы сегодня поставить «Билль о Правах» на голосование, то он не пройдет… Поразительно. Тед Коппел: И поразительно, какое огромное количество людей в США, если им дать «Билль о Правах» и не сказать, что это «Билль о Правах», тут же отвергнут его, сказав, что для них это слишком радикально. Не следует забывать, воздавая должное отцам американской демократии, что созданное ими государство возросло на двух преступлениях: первое, это геноцид индейцев, ныне называемых политкорректно «туземными американцами», второе – рабство черных, они же – афроамериканцы. Что до индейцев, то я не припомню, чтобы какой-либо из президентов США когда-либо признал факт геноцида и возложил бы вину за это на белую Америку; не приходилось мне встречать школьные учебники, в которых именно так оценивалось то, что произошло с индейцами. Конечно, такое признание мало что изменит, индейцы уничтожены, и то небольшое количество, которое еще существует, не имеет ни малейших шансов вновь обрести свои земли, восстановить свою культуру, языки и тому подобное. Но такое признание что-то сказало бы о моральном и этическом климате первой современной демократии мира. О черных разговор особый. Да, в результате Гражданской войны 1861–1865 гг. они были освобождены от рабства. Но получили ли они равный с белыми статус? Вопрос риторический. Я иногда спрашивал белых американцев: «Как вы думаете, какой была бы Америка без черных?» Пожимают плечами. Не отвечают. Я подсказываю: «Без черных не было бы джаза, блюзов, спиричуэлс, чечетки, рок-н-ролла, рэпа; на Олимпийских играх США были бы средней спортивной страной – не входили бы, скорее всего, в первую пятерку; не было бы никаких Джесси Оуэнсов и Джо Луисов, никаких Мухаммедов Али и Тайгер Вудзов, никакого Майкла Джорждана и Майкла Джексона, никаких Луи Армстронгов и Эллы Фицджеральд. Словом, была бы другая Америка…» Но эту тему не любят. И не только белые. Мы посетили церковь Бога во Христе, которая расположена совсем рядом с Вашингтоном в штате Мэриленд. Здесь живут люди обеспеченные. Сегодня – воскресенье, перед церковью, на парковке, несколько десятков машин – чистых, сверкающих, дорогих. В самой церкви – несколько сот человек, кажется, ни одного белого лица. Пастор Уилли Хант, человек громадных размеров, вопиет: – И я говорю вам: становится все лучше и лучше. И я говорю вам, что в запасе у Господа есть еще великие деяния для всех нас. Слушайте, люди! Я скажу вам, что еще и половины из них не свершилось! Говорит здорово, настоящий оратор, паства подпевает, поддакивает, закатывает глаза, плачет. А мне хочется спросить: что стало лучше? По сравнению с чем? Мол, было очень плохо, а теперь, хоть и не стало хорошо, но стало лучше? Мол, терпите и Господь наградит вас? Пастор пригласил всю нашу съемочную группу к себе домой. Место – отличное. Красивые дома-особняки, ухоженные газоны, цветы, чисто и порядок. Только почти нет белых. Почему? Как только сюда въехала первая чернокожая семья, белые стали выезжать. Потому, что появление чернокожих сразу снизило стоимость недвижимости. Пастор Хант рассказывает: – Знаете, я служил в армии, в ВВС. Это было в 1976 году. Там был один парень из Монтаны, Майкл Джохович. Я долго не мог понять, почему Майкл все время так странно смотрит на меня. Как-то мы оба оказались в душевой, и вот он подошел ко мне и стал обходить меня сзади. Я ему: какого черта? Что ты там делаешь?! А он сказал, что ищет, нет ли у меня хвоста! Сказал и прямо покатился от смеха. Потом продолжал: – Я не шучу! Он сказал, что никогда в жизни не видел черных! Я не мог в это поверить! И это было в Америке в 1976 году! Так что, сами понимаете… В доме у пастора собрались члены его семьи. Разговор у нас был очень интересный, но я приведу лишь небольшую его часть. Я спросил пастора о том, правильно ли с его точки зрения то, что в школьных учебниках почти ничего не пишут о рабстве, о неравноправии, о борьбе чернокожих американцев за гражданские права. Вот его ответ: – Зачем постоянно ворошить прошлые обиды? Зачем строить свою повседневную жизнь на основе того, чего уже давно нет? Мы не можем изменить прошлое. Все, что мы можем сделать, – это вынести из него хоть какие-то уроки и двигаться дальше… Ведь если ты едешь по шоссе и постоянно смотришь назад, туда, откуда ты уехал, то ты обязательно с кем-нибудь столкнешься. Возможно, это странное сравнение, но иногда нужно смотреть на вещи именно так. Допустим. О прошлом – ни-ни. А о настоящем? Нас принимает в своем офисе журналист престижной газеты «Вашингтон Пост» Кевин Мерида. Он говорит: – Лично я не знаю ни одного черного моего возраста, то есть сорока девяти лет, кого бы не остановила полиция. – А вас когда-нибудь останавливала полиция? – Меня останавливала полиция… Я имею в виду, безо всякой причины, а не из-за того, что я превысил скорость. И такое случалось много раз. Вы можете сказать, что это случайность. Но я так не считаю. Думаю, что это из-за того, что у меня черный цвет кожи. Я знаю, что расизм изменился, но тот, кто утверждает, что его нет, просто слепой. Возвращаясь к разговору, который состоялся в доме пастора Ханта: я сказал, что сегодня черный в Америке в среднем получает две трети средней зарплаты белого, что продолжительность его жизни значительно короче, что детская смертность значительно выше, что при том, что черные составляют около десяти процентов населения США, они же составляют около восьмидесяти процентов тюремного населения – и это примерно через полтора века после освобождения от рабства. На что одна из женщин сказала: – Многие из черных мужчин чувствуют, что они просто не могут преуспеть, что существует потолок, выше которого подняться невозможно… Конечно, есть исключения. Кто-то становится директором или вице-президентом какой-нибудь компании, но все остальные… И черные женщины должны работать в три раза больше, чтобы проявить себя. И так везде. Когда я уже в машине сказал, что Америка по-прежнему разделена на две части, одна – для белых, одна – для черных, что это по-прежнему расистская страна, Брайан обиделся: – Когда вы это говорите, меня слегка передергивает. Что вы имеете в виду под словами «расистская страна»? – Под этим я имею в виду, что в этой стране черные подвергаются дискриминации, их считают хуже белых, с ними обращаются не как с равными. Как мы знаем, с ними хуже обращаются в судах – и это касается всех чернокожих, в том числе вполне образованных. С ними хуже обращаются на работе, им меньше платят. Так что я бы сказал, что это и есть расизм. И в этом смысле это расистская страна. Хотел бы еще заметить, что по ходу нашего путешествия мы всем задавали вопрос: что вас больше всего беспокоит в Америке, но ни разу в ответ не услышали – «расизм». * * * В Америке гораздо больше реальной, действенной демократии, чем представляли себе Ильф и Петров, – это, бесспорно так. Вместе с тем, ее гораздо меньше и влияние ее значительно слабее, чем полагает подавляющее большинство американцев. Это тоже бесспорно. И, на мой взгляд, ее будущее не выглядит уж очень оптимистичным. Глава 17 И последняя Что ж, пришло время прощаться с Америкой. Правда, мы вернулись ненадолго в конце ноября, чтобы побывать на празднике Дня Благодарения, почувствовать предрождественскую атмосферу и повстречаться с советско-российской иммиграцией на Брайтоне. Благодаря усилиям моего давнего американского друга русского происхождения Грега Гуроффа нам удалось отпраздновать День Благодарения в доме его брата База, где собрался почти весь клан Гуроффых. День Благодарения – главный американский праздник, по всей стране собираются семьи от мала до велика, от родственников ближайших до двоюродных и троюродных. Традиционно подается индейка со всякого рода гарнирами – картофельным пюре, тыквой, зелеными бобами. Прежде чем разделывать индейку, хозяин (или хозяйка) дома произносит речь – часто религиозную, обращенную с благодарностью Богу, часто без тени религии, но всегда с благодарностью. Так было и когда мы сидели за праздничным столом, и Баз Гурофф сказал: – Этот День Благодарения особый по нескольким причинам. Первая – это наши гости из России. Вторая состоит в том, что сегодня – 75-я годовщина основания семьи Гурофф. В 1931 году молодой 24-летний иммигрант из России, Александр Гурофф, музыкант, это было в разгар депрессии, женился на Саре Макбин. И это произошло в День Благодарения… Мало кто помнит, что самый первый День Благодарения был отмечен 4 декабря 1619 года группой, состоявшей из тридцати восьми англичан в местечке Бэркли Хандред, что находилось неподалеку от Джеймстауна, первого поселения колонии (а позже штата) Вирджиния. Более известно то, что пилигримы, приплывшие в 1621 году в местечко Плимут, устроили праздник после первого урожая, куда пригласили и индейцев племени Уампаноаг, без помощи которых вряд ли прожили бы зиму. Лишь в 1789 году президент Вашингтон издал прокламацию о Дне Благодарения, объявив «четверг, 26 ноября» днем его празднования. Гораздо позже президент Линкольн назначил общегосударственный праздник Дня Благодарения на последний четверг ноября. Так оно и оставалось бы, если бы в XX веке некоторые коммерсанты не стали жаловаться на то, что последний четверг ноября часто попадает на самый конец месяца и, таким образом, оставляет слишком мало времени для рождественских покупок. Под давлением экономических соображений президент Франклин Делано Рузвельт установил, что День Благодарения будет отмечаться в четвертый четверг ноября. Конгресс США утвердил этот декрет в 1941 году. Вот и получается, что и здесь соображения сугубо экономического толка сыграли свою роль. Что говорить о Рождестве? Ильф и Петров прошли мимо Дня Благодарения, ни разу не упомянув его. Чего нельзя сказать о Рождестве: Они назвали Рождество в Америке «Великим и светлым праздником коммерции». Они писали: «Америка готовилась к Рождеству. Уже сияли перед магазинами разноцветные электрические лампочки картонных елок, надетых на уличные фонари. Традиционный Санта-Клаус, добрый рождественский дед с большой белой бородой, разъезжал по улицам в раззолоченной колеснице. Санта-Клаус держал в руках плакат универсального магазина: «Рождественские подарки – в кредит».» При Ильфе и Петрове подготовка к Рождеству начиналась в ноябре, сегодня она начинается в октябре, и я не удивлюсь, если через несколько лет она начнется в августе. Предрождественская реклама нарастает, как снежный ком в горах, превращаясь в настоящую лавину. Иногда кажется, что без рекламы американцы пропадут, они не будут знать, что покупать и зачем покупать. Это остроумно заметили Ильф с Петровым: «Реклама до такой степени проникла в американскую жизнь, что если бы в одно удивительное утро американцы, проснувшись увидели бы, что реклама исчезла, то большинство из них очутилось бы в самом отчаянном положении… И вообще, без рекламы получилось бы черт знает что! Жизнь усложнилась бы до невероятия. Над каждым своим жизненным шагом приходилось бы думать самому». Ах, наивные мои одесситы! Послушайте, что сказал во время интервью председатель совета директоров рекламного агентства ДДБ: «Если им тогда показалось, что ее (рекламы. – В. П.) много, то что же сказали бы они сейчас? Я думаю, они пришли бы в ужас. С момента своего появления реклама всегда подвергалась критике, все жалуются, что рекламы слишком много. А кто должен решать, сколько ее должно быть?.. Просто подумайте о рекламе, как о чем-то отдельном, как о части системы свободного рынка. Без системы нет необходимости в рекламе, а без рекламы нет системы. Поэтому если вы критикуете рекламу – вы критикуете систему». Как вам такая логика? Да, от рекламы нет продыха, да, Рождество проникнуто насквозь запахом коммерции, да, толпы американцев, словно стада бизонов, сметая все и вся на своем пути, врываются в «Мейсис» и прочие магазины, где объявлены рождественские «сейлы», то есть скидки, все так. Но верно и то, что ничто не может сравниться с рождественским очарованием Нью-Йорка. Город весь сияет и блестит, он украшен так, что даже знаменитый своими украшениями улиц и домов Сингапур блекнет рядом с ним. Витрины магазина «Сакс Фифе Авеню» и «Лорд энд Тейлор», каждая из которых изображает сценку из знаменитых сказок или книг, или кино, это просто произведения искусства – фигурки движутся, машинки бегают… толпы народа выстраиваются в очередь, чтобы насладиться, стоя у витрин, восхищаются и взрослые, и дети. Напротив главного здания Рокфеллеровского центра высится главная елка Нью-Йорка. Высотой она обычно порядка 30 метров, ее освещают 25 тысяч разноцветных лампочек, нет никаких украшений, кроме Вифлеемской звезды, которая ее венчает. Она высится над искусственным катком, к которому ведет аллея, по бокам которой стоят в человеческий рост ангелы, дующие в трубы. Красота неописуемая. На пересечении Пятой авеню и Сорок второй стрит висит громадная рождественская звезда, появление и снятие которой извещает о начале и завершении «рождественского сезона». Город бурлит, искрится, в окнах, на крышах, на газонах то и дело можно увидеть результаты труда и воображения любителей рождественских украшений – тут вам и мигающие огоньками олени с дедами-морозами, гномики, ангелочки и даже в полный рост сцены рождения Христа и поклонения волхвов, дары приносящих. Словом, зрелище неслабое. * * * Перечитал все, что написал, и обнаружил, что о многом не написал ничего. Например, о религии в Америке, если не считать краткого диалога с ковбоем Марком Муром. А без религии не понять Америку, она зародилась, как страна, созданная религиозными беженцами, с одной стороны, и авантюристами и бандитами – с другой. И обе эти части продолжают сильно ощущаться в Америке. Сейчас все спорят о том, готова ли Америка к президенту-женщине или к президенту-черному. Время покажет. Но можно совершенно определенно сказать, что Америка абсолютно не готова к президенту-агностику, не говоря о президенте-атеисте. В Америке христианский фундаментализм распространен и не менее категоричен, чем фундаментализм мусульманский. Требования запретить преподавание в школах учения Дарвина не менее распространены, чем требования преподавания «креативизма». Кстати, о преподавании: я не написал ничего о школьном образовании. Хотя в фильме мы этой темы коснулись. Здесь я лишь коротко скажу, что школьное образование в Америке весьма низкого уровня. Разумеется, есть школы совершенно блестящие, но в целом картина крайне неприглядная. В Нью-Йорке я повел нашу съемочную группу в школу, в которой учился я – «Сити энд Кантри». Думаю, второй такой школы нет. Ее основательница, Каролайн Пратт, исходила из убеждения, что дети учат взрослого в неменьшей степени, чем взрослый учит ребенка. В этой школе не преподавали – открывали мир, развивали воображение, стимулировали самостоятельное мышление, ничего не учили в отрыве от реальности. Когда я учился там, это была школа для привилегированных детей, такой она и осталась: обучение стоит сегодня двадцать тысяч долларов в год. Можно ли сказать, что семья бедная и средняя не может дать своим детям хорошее образование в Америке? Нет, так сказать нельзя. Но это очень и очень трудно. Например, «хай-скул», в которой я учился потом (хай-скул начинается с эквивалента нашего восьмого класса), Школа имени Питера Стайвесанта, бесплатная, но необходимо сдать конкурсные вступительные экзамены, чтобы попасть, а тот, который до этого учился в обычной «публичной» школе в одном классе с тридцатью пятью ему подобных, какие у него шансы пройти? Минимальные. Странная штука: американское школьное образование – одно из худших в мире; американское высшее образование – одно из лучших, если не лучшее… Я мало написал о бедности, теме, которая то и дело возникает у Ильфа и Петрова. Если вы живете в американском городе и нормально зарабатываете, то вы особой бедности не увидите. Так устроена жизнь, что люди с достатком живут в определенных районах, люди богатые – в других, а люди малоимущие – в третьих. Но мы-то ездили по стране, и мы видели многое. Такой нищеты, как мне кажется, в Западной Европе не увидишь. По-настоящему голодные люди. Люди, еле-еле сводящие концы с концами. По статистике, их порядка тридцати семи миллионов – это более десяти процентов населения. Мы видели их – живущих в умирающих маленьких городках, живущих в трейлерах среди мусора и опустошенности, живущих в разных городских районах, которые думаешь увидеть не в Америке, а, скажем, в Пакистане. Такие районы есть и в моем любимом Нью-Йорке. Нищета – это всегда ужасно, это всегда стыдно. Но в Америке? Но в самой богатой стране мира? С этим невозможно примириться. Я ничего не написал о спорте в Америке, хотя авторы «Одноэтажной…» коснулись того, как болеют американские «фаны», чуть-чуть написали о боксе и об американском футболе, в котором, признаться, они совершенно не разбирались. Я попытался объяснить Ване Урганту смысл и основные правила игры в бейсбол – и тщетно. С помощью Алены Сопиной удалось организовать одну игру с тренерами и мальчишками, поиграл с ними я, но никто в нашей съемочной группе не понял ничего. Почему можно только три «страйка», но зато можно четыре «болла», почему игра не имеет временных рамок, почему, почему, почему? Бесполезно объяснять, бесполезно. Но это моя обожаемая игра, в ней есть особая красота, особое напряжение, особые смены ритма, от почти полного покоя до мощного взрыва. Иногда во сне мне до сих пор слышится гулкий звук стука деревянной биты о лошадиную кожу твердого белого мяча… Я почти ничего не написал о «русской Америке», о тех, кто живет в той административной части Нью-Йорка, что называется Бруклином, в том районе Бруклина, что носит название Брайтон-бич. В первый раз я попал туда году в 1993-м, когда я жил в Нью-Йорке и вел телепередачу с Филом Донахью. Ехать туда не хотелось, я плохо относился к тем, кто уехал из СССР, как я говорил, «за колбасой». Конечно, я был не прав. Во-первых, можно уезжать и за колбасой, ничего нет в этом предосудительного. Во-вторых, далеко не всех влекла колбаса, а влекла возможность жить в стране, в которой нет пятого пункта, нет ограничений при поступлении в вуз или на работу, где никто не может безнаказанно назвать тебя жидовской мордой. В общем, поехал. Думаю, вы, дорогой читатель, не раз видели это место по телевидению: видели прогуливающихся по дощатому настилу набережной людей, видели, как они заходят в шашлычные и ресторанчики с до боли знакомыми названиями наподобие «Эльбрус» и «Одесса», все это вы видели. Меня, пожалуй, поразила лишь одна витрина рыбного магазина, на которой было написано большими белыми буквами «FISH» по-английски, и по-русски «СВЕЖАЯ РЫБА». Ведь понятно, для американца рыба бывает только свежая, а для бывшего гражданина страны всеобщего дефицита она чаще всего бывает мороженой… Я потом регулярно приезжал на Брайтон чтобы купить еду – вкусную, совершенно свежую и более дешевую, чем на Манхэттене. Меня узнавали, вступали в живые дискуссии о том, что происходит «дома»; и в этот раз наш приезд произвел настоящий фурор, особенно Ваня Ургант, которого до этого видели только по ТВ. Ясно, что за эти годы российская община набрала силу и вес: в местном правлении районом уже появились бывшие иммигранты, а ныне граждане США. Когда мы встречались с Марти Марковицем, президентом Бруклина (есть такая должность), он прямо сказал, что без учета «русских» строить политику невозможно. Я довольно много за эти годы пообщался с нашими «бывшими», да и не только с ними. Было несколько «волн» эмиграции из России. Первая относится к концу

XVIII

и началу

XIX

века, тогда бежали из России от погромов, бежали революционеры (многие из которых, кстати говоря, вернулись после Октября 17-го и закончили свои дни в ГУЛАГе). Ни с кем из этой волны я знаком не был. Затем была вторая волна, бежавшая от революции и Гражданской войны. К ним, в частности, относились родители моего отца, да и сам отец, которому тогда было четырнадцать лет. Третья волна состояла из тех, кто бежал с отступающими немецкими войсками во время Великой Отечественной. И, наконец, последняя, в основном еврейская, начавшая свой исход в начале семидесятых. Между первыми двумя и последними есть, как мне кажется, одна принципиальная разница: первые бежали вынужденно, не по своему выбору, они спасались. Но они при этом продолжали любить Россию, они в обязательном порядке следили за тем, чтобы их дети говорили по-русски. Вторые (за редким исключением) уезжали по собственному желанию, без сожалений, не любя Россию; дети этих эмигрантов чаще не умеют ни говорить, ни тем более читать по-русски. Это совсем другая публика. Если попытаться нарисовать некий обобщенный портрет «нового русского иммигранта», то получится вот что: 1. Он много и довольно успешно работает, хотя складывается впечатление, что самые успешные зарабатывают свои деньги в России. 2. Он живо интересуется тем, что происходит в России гораздо больше, чем тем, что происходит в новой стране своего обитания, США. 3. Он относится к России априори критически и не желает признавать, что там есть хоть что-нибудь хорошее. 4. Он придерживается консервативных, а то и реакционных, политических воззрений: голосует за республиканцев, поддерживает Буша, относится свысока к черным, латиносам и прочим «нацменьшинствам». 5. Он слушает большей частью русскую эстрадную музыку, читает печать на русском языке, смотрит российское телевидение, следит за событиями в России в Интернете. 6. Вместе с тем он не упустит возможности громко и назойливо напоминать всем и каждому, что он – американец, хотя на самом деле плохо знает американскую историю, музыку, литературу, политическую систему, да и ведет себя совершенно не «по-американски». 7. Наконец, у него нет американских друзей, к «настоящим» американцам он не вхож. Спешу подчеркнуть, что это всего лишь некое личное впечатление, не более того. Что касается детей и внуков этих людей, то они-то, безусловно, являются американцами в самом подлинном смысле этого слова. Наступит день и «русский» Брайтон исчезнет точно так же, как исчез Джермантаун, где селились иммигранты из Германии, и как исчезает «Маленькая Италия». Это неизбежный процесс, часть воздействия «плавильного котла», который, как мы убедились, плавит не всех. Впрочем, к выходцам из России это не относится. * * * Итак, пришло время прощаться. Авторы «Одноэтажной…» писали: «Америка лежит на большой автомобильной дороге. Когда закрываешь глаза и пытаешься воскресить в памяти страну – представляешь себе не Вашингтон с его садами, колоннами и полным собранием памятников, не Нью-Йорк с его небоскребами, с его нищетой и богатством, не Сан-Франциско с его крутыми улицами и висячими мостами, не горы, не заводы, не каньоны, а скрещение двух дорог и газолиновую станцию на фоне проводов и рекламных плакатов». Такой они запомнили Америку. Мне она запомнилась людьми: Фрэнки Пеллегрино и посетителями «Рэо’с», доктором Косгроувом и врачами Кливлендской клиники, арабами-иммигрантами в Дирборне, мэром Пеории Джимом Ардисом, кровельщиками в Майами, штат Оклахома и смертником в тюрьме Ливингстона, штат Техас; запомнил я Америку ковбоем Марком Муром и семьей Савуа, несгибаемым Чарлзом Роббинсон

III

в разоренном Нью-Орлеане, родителями, детьми и врачами Клиники Св. Иуды и многими, многими другими. Ведь, в конце-то концов, страна – это люди, каждый из которых по отдельности, словно кусочек пазла, оставляет вопрос, а собранные воедино образуют удивительное и бесконечно интересное целое, имя которому АМЕРИКА. «Одноэтажная Америка» Брайана Кана Посвящаю своим родителям, которые научили меня пониманию жизни. А также русским читателям этой книги, чьи деды и отцы, проявив высочайшее мужество, нанесли поражение нацистской Германии. Это позволило нам всем жить. Глава 1 Москва Многодневный марафон через все Соединенные Штаты, описанный в этой книге, заново открыл для меня мою родную страну. Впрочем, этого бы не случилось, если бы не птица. Очень красивая и очень редкая птица – Grus grus, сибирский журавль… После полдюжины путешествий в Советский Союз в 80-х годах я наконец-то завершил свой документальный фильм, посвященный американо-советскому сотрудничеству по спасению этого вымирающего вида птиц. Вышел неплохой фильм-притча о борьбе за выживание в ядерный век. Летом 1987 года он был показан на Московском международном кинофестивале. И там, в холле гигантского отеля «Россия», я встретил Владимира Познера. Мы говорили около получаса, обсуждая ход перестройки, проблемы окружающей среды, общее состояние мира. Через шесть месяцев мы встретились снова. В том декабре Горбачёв приехал в Вашингтон на саммит. Познер был уже там. Я подумал, что короткое интервью с ним дополнит то, что я написал о саммите. Иначе говоря, несколько сжатых ответов на мои вопросы я хотел превратить в нечто развернутое. Но то, что он мне сказал, оказалось намного более содержательными, чем я ожидал. Это было крайне нетрадиционное видение и того, что происходило на саммите, и того, что происходило в Советском Союзе. Через полчаса, отключив диктофон, я спросил: «Почему вы не говорите так на телевидении?» Он улыбнулся: «Мне не задают подобного рода вопросов». Я предложил ему написать книгу о том, о чем мы дискутировали, об изменениях в Советском Союзе, в Америке, вообще в мире. Я сказал, что со своим уникальным видением важнейших для человечества проблем он должен выступить по национальному американскому телевидению, рассказать о своей будущей книге. Я не сомневался, что это заинтересует миллионы людей. Он заметил, что желание написать такую книгу у него давно уже есть: просто нет на это времени. Тогда я привел один пример. Много лет назад мой отец, Альберт Е. Кан, писал книгу о выдающемся испанском виолончелисте Пабло Кассалсе. Точнее, не совсем о Кассалсе: он писал книгу вместе с ним. Отец часами расспрашивал Кассалса о его жизни, работе и мировоззрении, потом формировал набранный материал в главы. Кассалс пересматривал главы, что-то в них добавлял, что-то менял. Книга вышла. Она называлась «Joys and Sorrows» («Радости и печали»). Она была на самом деле книгой Кассалса, то есть написанной с его слов. Но затратил он на нее несравнимо меньше времени, чем если бы писал ее сам. «Вы можете сделать так же», – сказал я. «Хорошо, – ответил Познер. – Давайте сделаем». Шесть недель спустя я прилетел в Москву. Несколько месяцев я расспрашивал Владимира и расшифровывал записанное на диктофон. Набранные главы будущей книги я отдавал ему, чтобы он их дополнял. Эти главы были представлены также одному американскому издателю, который претендовал на издание книги. Увы! Наша совместная работа никак не становилась законченной книгой. Были основа, каркас для нее, но все это требовало от Владимира именно того, на что у него не хватало времени, – сидеть и писать. К тому же он должен был проявить истинное мужество, чтобы книга получилась честной. Он ведь не мог знать, чем закончится перестройка, и то, что он наговаривал на диктофон, и то, что он хотел написать, могло стать концом его карьеры, а то и хуже, если бы реакционерам удалось повернуть время вспять. И все же книга «Parting with Illusions» («Делясь иллюзиями») вышла в свет. В 1990-м вышла она и в США и, по мнению «New York Times», целых десять недель находилась в списке бестселлеров. Советский Союз перестал существовать в 1991-м. Развал гигантской евро-азиатской империи резко изменил общий мировой пейзаж и прекратил, как казалось, борьбу между социалистическим и капиталистическим видением мира, характерным для двух сверхдержав. В девяностые Познер с успехом работал на американском телевидении с Филом Донахью и на русском телевидении. Он стал в России основной медиафигурой. Я ушел в другую сферу деятельности. Я со своей семьей продолжал жить в Монтане, где служил директором департамента охраны природы штата. В 1995-м возглавил «Artemis Common Ground» («Земля Артемиды»), некоммерческую организацию, основной задачей которой была поддержка общественного движения за сохранение природной среды нашего штата в эпоху резкого подъема сельской экономики. С этой инициативой я выходил в эфир еженедельной радиопрограммы «Home Ground» («Родная земля»): «Changes and Choices in the American West». («Американский Запад: время выбора и время перемен»). Все эти годы я поддерживал контакты с теми русскими, которые сделали все возможное, чтобы мир увидел фильм о журавле… Одним из них был директор Московского зоопарка Владимир Спицин. Он почти на нет свел канцелярскую волокиту, оказал неоценимую помощь в налаживании важных контактов на разных этапах производства фильма. Тогда, в 1985-м, Гостелерадио требовало дополнительно $300 в день за грузовик с водителем. Спицин сказал, что это возмутительно, и обеспечил нас транспортом без доплаты. Пока мы снимали наш фильм, я узнал его как принципиального и сердечного человека. Мы стали друзьями на всю жизнь. В середине 90-х он с женой и сыном гостил у нас в Хелене и, в ответ, пригласил нас в Москву. Мы с радостью приняли приглашение, но только в июне 2006-го смогли приехать. Это было как возвращение домой после длительного отсутствия. Впервые я попал в Москву в январе 1960-го, когда мне было тринадцать. Мой отец писал книгу о легендарной балерине Галине Улановой. Мы прожили шесть месяцев в столице СССР. Я посещал школу в Сокольниках и провел несколько недель в пионерском лагере «Артек» – в то время я был вторым американцем, который отдыхал в «Артеке». Москва моего детства осталась навсегда в моей памяти. Оглядываясь назад, вижу город, совсем недавно оживший после войны. Высотные здания, скверы, кинотеатры. В то же время это мрачный, официозный город. Люди явно маскируются под этот официоз, однако проявляют вежливость и учтивость. Тогда шла массовая застройка. Возводились огромные жилые комплексы, которые, даже на мой детский взгляд, казались застывшими и плохого качества. Я читал об ужасах войны Советского Союза с нацистской Германией, о миллионах жертв и чудовищных разрушениях. Я знал, что страна нуждается в новых жилых домах. Но я не мог понять, почему это все должно быть таким огромным, холодным и безликим и почему нельзя это сделать привлекательнее. Определенно, если бы был такой шанс, советские строители могли бы строить красивые, высококачественные дома. Я же со своей детской интуицией был больше расположен к теплой интимности деревянных домиков, сохранившихся во многих районах. Низенькие и безмятежные, с замысловатыми резными фасадами и квадратными окошками, они внушали чувство, что были здесь всегда и навсегда останутся. Я много гулял по городу, чувствуя себя в безопасности, комфортно среди советских людей. С одеждой было трудно, люди одевались в простые черные и серые куртки. Это мало радовало глаз, особенно весной. Они были добры ко мне, иностранцу в ярко-красном жакете, явно выделявшемуся в толпе на улице или в очереди за молоком, хлебом или фруктами. Они могли спросить: «Откуда ты?». Я отвечал на моем ломаном русском, что я – американец, живу в Москве, мой отец пишет об Улановой. Их глаза становились большими от удивления. «Молодец!» – говорили они и, пожав мне руку, пропускали без очереди. Москва 2006-го – совершенно другой город. Он полон машин и коммерции. Массивные плакаты моего детства все еще встречаются здесь, но теперь они манят ароматами прошлого, а не призывают догнать и перегнать Америку. Движение в теперешней Москве насыщенное, быстрое и громкое. Тускло-коричневый смог висит над площадями, улицами и переулками. Мы приехали к Московскому зоопарку. Здесь мы должны были остановиться в гостях Спицина. Зоопарк – прекрасное, тихое убежище посреди огромного города, который кажется взбудораженным, дерзким, несущимся куда-то, а куда – никто не может предсказать. Я из зоопарка позвонил Владимиру Познеру, набрав его старый номер. Послышались характерные высокотональные гудки. Наконец подняли трубку. Он был обрадован нашим приездом и предложил поужинать в кафе, которым они владеют с братом. Он заберет нас – мою жену Сандру, нашего сына Дилана и меня – от ворот зоопарка. Ровно в семь я вышагивал по тротуару, всматриваясь в припаркованные машины, боясь пропустить его. Никого. «Меня выглядываешь?» Я повернулся. Это был он! Мы не виделись шестнадцать лет, но я узнал его немедленно: широкая белозубая улыбка, смеющиеся глаза. Загорелый, сильное тело под черной рубашкой. Светлые брюки. Мы крепко обнялись. За ужином говорили о жизни. Сандра и жена Владимира, Катя, понравились друг другу сразу же – две волевые, принципиальные женщины. Познер рассказал мне о его работе на телевидении, Катя описала журналистскую школу, которую она и Владимир возглавляли. Мы обсуждали жизнь в новой России, политику Америки. Мы с Сандрой также рассказали о нашей работе – ее новых картинах, которые она написала, о моей передаче на радио. Мы вспоминали старые времена, о книге, над которой вместе работали. Казалось бы, странно, однако мы восстановили все ниточки, связывавшие нас, как будто и не было паузы в шестнадцать лет. Когда Владимир вез нас к зоопарку, он спросил, чем я буду занят в августе, шесть недель спустя. – Тем же, чем обычно, – сказал я. – Радиошоу, собирался что-то написать… Почему ты спрашиваешь? – Мы хотим делать документальный фильм об Америке, – ответил он. – Собираемся повторить путь Ильфа и Петрова, двух русских писателей, которые провели шестьдесят дней в путешествии через всю Америку в 1935-м, на исходе Великой депрессии. Они написали книгу об этом, «Little Golden America» («Одноэтажная Америка»), которая позже была запрещена Сталиным как слишком проамериканская. Мы хотели бы повторить эту поездку на машине, посмотреть, что изменилось, а что нет… Желание сделать это у меня появилось лет двадцать пять назад, теперь я могу его осуществить. Ильф и Петров взяли с собой одного американца, который выражал свое мнение о том, что они видели. Я просто интересуюсь: хотел бы ты стать таким американцем? Это было предложение, которое изменило мое понимание моей собственной страны. Глава 2 River rouge Владимир Познер и одиннадцать человек его команды приехали в Нью-Йорк первого августа и сразу начали снимать. Их следующей остановкой был Кливленд – точнее, знаменитый и единственный не только в США, но на всем белом свете медицинский центр в Кливленде. Я должен был в первые дни путешествия присоединиться к группе в Детройте. Я выехал из своего дома в Хелене, штат Монтана, в семь часов вечера и рано утром прилетел в Солт-Лейк-Сити. Там сел на ранний самолет до Детройта. Когда самолет набрал высоту, я посмотрел в иллюминатор. Необозримый океан белых облаков простирался подо мной, над вершинами Голубых гор Вирджинии. Я летел в Солт-Лейк-Сити всю ночь и не видел землю. Теперь мне пришла в голову мысль, что я пролетел над всеми Соединенными Штатами. Какая огромная она, моя страна! Мое сухопутное путешествие через всю Америку началось с легкого комического эпизода. Мне сказали, что обязательно кто-нибудь из русской съемочной группы встретит меня в Детройте. Но никого не было. Несколько минут я размышлял о том, как вообще мог связаться с ними. На кой дьявол мне такая авантюра? Затем вспомнил, что у меня есть номер мобильного телефона Владимира. Позвонил. Он ответил, что машина уже в пути и дал мне номер Артема Шейнина, выпускающего еженедельное русское телевизионное шоу Владимира. Я набрал этот номер… – Это Артем? – Да, это Артем. – Здравствуйте, я Брайан Кан. Я в аэропорту. – Да, Брайан. Мы в дороге. Вы в каком аэропорту? – Его английский был отличным, разве немного монотонным. Я не имел ни малейшего понятия. – Я не знаю названия, но это, должно быть, единственный аэропорт в Детройте, потому что большой. Пауза. – Хорошо, я думаю, мы правильно едем. Где я вас найду? Это был трудный вопрос. Аэропорт был и в самом деле довольно большой. Я не понимал, в какой его части нахожусь. – Я прилетел на «Дельте». Посмотрите на табло, где «Дельта». Я буду стоять у бордюра снаружи. Если найду какой-то другой ориентир, немедленно позвоню. Я вышел наружу, надеясь увидеть обозначение и номер терминала. Ничего. «Хорошо, – подумал я, – здесь, наверное, только один терминал, где садятся самолеты «Дельты».» Прошло десять минут, затем двадцать. Я позвонил Артему. Он сообщил: – Мы здесь, в аэропорту, но я не знаю, в каком вы терминале. – Я стою под знаком «Дельта», снаружи у бордюра. – Да, но в каком терминале? – Я не знаю. Попробую разобраться и перезвоню. Я вошел внутрь снова, в конце концов, нашел кого-то, кто сообщил, что это терминал номер три. Звоню Артему. – Хорошо, мы вас найдем. Я простоял у бордюра минут десять. Опять зазвонил телефон. – Вы где? – Я прямо здесь. – Да, я знаю. Но где здесь? – Здесь, под знаком «Дельта», на тротуаре. – Мы тоже здесь с машиной, под знаком, на котором написано «Дельта». Но вас мы не видим. – Хорошо, какая у вас машина? – Черный «Форд-Эксплорер». Я осмотрел все машины. – Нет, вас здесь нет. – Но мы здесь, под знаком «Дельта» я стою на тротуаре. Я среднего роста, совершенно лысый, на мне полосатая рубашка. Я начал выходить из себя: – Это невозможно! Я стою прямо здесь, а вас здесь нет! – Да, я тоже вас не вижу. Но я здесь! Теперь мне стало абсолютно ясно: все русские какие-то не такие. Они – какие-то другие. Но… если это так, то каким же образом они были наняты в эту серьезнейшую команду для поездки через всю Америку да еще по маршруту Ильфа и Петрова!! Я стоял и обдумывал ситуацию. «Где они вообще могут быть?» Наконец пришла в голову мысль: «Может быть, как во многих аэропортах, здесь два уровня – один для прибывающих, второй – для улетающих?..» Я поплелся обратно внутрь, на эскалаторе спустился на нижний этаж и вышел на улицу, прямо под тем местом, где я простоял больше получаса… И тотчас увидел лысого человека крепкого телосложения, в небольших очках, в полосатой рубашке и с тату на правом плече: солдаты с винтовками, бегущие в атаку. «Артем! Он все время находился в правильном месте! Но почему про тату он мне ничего не сказал?» – Добро пожаловать в Детройт! – сказал он и крепко пожал мне руку. Артем широко улыбался, рассматривая меня своими светло-зелеными, кошачьими глазами. Они излучали уверенность, граничащую с безрассудностью. Позже я узнал, что он служил в Афганистане комбатом. Это подтвердило мое первое ощущение, что Артем, как говорил Конан Дойл, может быть «опасным человеком, легко впадающим в гнев». Я представился Саше, водителю. Саша погрузил мою сумку в машину, и мы направились на встречу со съемочной группой в Ford’s River Rouge. – Как туда проехать? – спросил я. – Это не очень далеко, – сказал Саша. Он дотронулся до маленького приспособления на панели автомобиля. – «У нас есть GPS». – Он нажал несколько кнопок на панели управления, устройство издало электронный звук и зажглось. Минут пятнадцать мы ехали по свободной дороге. Потом Артем и Саша стали переглядываться и уставились на