Текст книги "Екатерина Медичи"

Автор книги: Владимир Москалев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Глава 7
Провидение

Тем временем Д'Андело переправился через Луару близ Сомюра и благополучно соединился с полками брата. Колиньи, следуя своему решению, бросил армию на Ниор и с ходу взял его; впрочем, ниорцы, в большинстве своем гугеноты, особенно и не сопротивлялись. За Ниором пали Фонтене-ле-Конт и Люсон. В первой декаде октября войско гугенотов приступило к осаде Ангулема. На помощь ему торопились из Прованса Д'Асье и Муван.

Герцог де Монпансье, получивший запоздалые сведения о сдаче протестантам городов Пуату и стоявший лагерем на Вьенне близ Шательро, теперь спешил наверстать упущенное и бросился к Ангулему. Но опять опоздал: протестанты были уже в городе. Оставалось одно – идти наперерез Д'Асье, что он и сделал, двинув свое войско на границу с Перигором. У берегов Дордони близ Кастильона он встретил небольшой отряд протестантов, посланный Д'Асье как дозорный, и почти полностью истребил его. Однако сам оказался между двух огней: с севера на него надвигалась армия Колиньи, с юга – Д'Асье и Мувана. Поняв всю невыгодность своего положения, Монпансье спешно отступил на Лимузен, а оттуда на Пуату. На помощь ему через Блуа и Амбуаз двигалось королевское войско под командованием герцога Анжуйского. Объединившись, обе королевские армии заняли Пуатье, где и расположились на зимние квартиры. Теперь они ждали рейтаров герцога Саксонского и весны.

Так же поступили и гугеноты, обосновавшиеся в Ла Рошели. Они ожидали помощи герцога Вольфганга Баварского. Сам герцог, в свою очередь, надеялся на подкрепление от принца Оранского, двигавшегося к нему на соединение через Лотарингию. Немецким рейтарам платили их государи и князья, которые уже запланировали на вторую половину ноября вторжение в Лотарингию, и английская королева Елизавета, выславшая также для помощи протестантам флот с пушками и порохом. Ей неоднократно уже писала Жанна Д'Альбре, и обе королевы-протестантки, кажется, пришли к разумному и взаимному соглашению, хотя не без помощи кардинала Оде де Колиньи, старшего брата адмирала, который уже с месяц жил при английском дворе.

Помешать вторжению немцев надлежало герцогу Омальскому, брату покойного Франциска Гиза, войско которого вместе с рейтарами насчитывало около 10 000 человек. Его армия стояла у самых границ Лотарингии, близ Бар-ле-Дюка. А в Пикардии между Рокруа и Седаном маршал де Косее ждал помощи от герцога Альбы. Объединившись, он намеревался двинуться на Лотарингию, дабы воспрепятствовать продвижению войск принца Оранского.

Итак, к середине ноября в армии Конде, который к тому времени, не выдержав бездействия, присоединился к адмиралу, насчитывалось около трех тысяч всадников и десяти тысяч пехотинцев; армия католиков располагала мощной артиллерией и пятнадцатитысячным войском, состоящим из всадников, копейщиков, швейцарцев и аркебузиров, С севера через Орлеан на помощь герцогу Анжуйскому двигался Таванн.

В то самое время, когда герцог Монпансье приближался к границам Перигора, в Лувр прибыл гонец из Испании, привезший печальную весть: умерла Елизавета Валуа, супруга Филиппа II, дочь Генриха II и Екатерины Медичи. Удар был настолько силен, что буквально парализовал королеву, лишив ее хладнокровия и душевного покоя. Печальную весть сообщил ей сын Карл, узнавший об этом от обоих кардиналов. Прелатам в свою очередь известие принес гонец из Испании.

Екатерина проплакала несколько часов, чего раньше с ней не случалось; она поняла, что это результат расстройства нервной системы, вызванный гражданскими войнами, и первый признак надвигающейся старости. Наплакавшись вволю, она, как женщина деятельная и волевая, взяла себя в руки и решила, поскольку Филипп II остался теперь вдовцом, то она, не желая порывать свою связь с Испанией, отдаст за него другую дочь, Маргариту.

Посол сообщил, что Елизавета умерла на четвертом месяце беременности, по официальной версии, смерть наступила из-за неправильного питания и чрезмерной тучности. Однако истинная причина была другая. Филипп, этот вечно хмурый, грубый, черствый человек и недалекий правитель, однажды уличил жену в измене со своим пасынком доном Карлосом от первой жены. Дикая ревность обуяла тирана, однако он не стал устраивать публичный скандал, а просто приказал верным людям тайком отравить обоих любовников. «Зло должно быть наказано. Только так моя душа успокоится», – сказал он.

Этого, конечно, не знала Екатерина. Собираясь выдать за Филиппа свою вторую дочь, она и не подозревала, что хочет выдать ее за убийцу первой.

Однажды поздним вечером в лагерь Таванна прискакал всадник из Парижа. Он привез маршалу приказ герцога де Монморанси: Таванну предписывалось отпустить в распоряжение герцога двух капитанов – Лесдигьера и Шомберга – а с ними сотню всадников. Маршал прочел, удивился и отправил гонца к палаткам, где располагались офицеры.

Едва увидя посланца, друзья сразу же узнали его и бросились ему навстречу. Не тратя времени, Бетизак тут же рассказал Лесдигьеру, что баронесса де Савуази попала в лапы инквизиции и находится сейчас в монастыре Нотр-Дам по подозрению в связи с мятежниками. Возможно, ее уже пытают. Никто ничего сделать не в силах, даже сам король.

Лесдигьер был вне себя от гнева:

– Но что же делать?! Как вырвать ее из этой паутины?

– А что нужно от нас герцогу? – спросил Шомберг, услышав о приказе. – И зачем ему сто солдат?

Бетизак загадочно улыбнулся:

– Герцог собрался инспектировать свои поместья и нуждается в хорошем эскорте.

– Нашел время! – вспылил Лесдигьер.

– Не перебивай, – остановил его рассудительный Шомберг движением руки, – все это, по-моему, не просто так, и если мы понадобились герцогу, значит, он что-то придумал. Говорите, Бетизак, по вашему лицу я вижу, что не ошибаюсь в своих предположениях.

– Получив приказание герцогини Дианы, я выехал из Парижа через ворота Сен-Мишель и у самой часовни Сен-Жак-дю-Го-Па повстречался с маршалом Монморанси. Он возвращался из своего замка с двумя сотнями всадников. Узнав, какая беда приключилась с баронессой, и о том, что я еду к Таванну известить об этом ее мужа, герцог сказал, что Таванн не отпустит своего капитана во время военных действий, а самовольное оставление лагеря будет рассматриваться как дезертирство. Поэтому он тут же, на месте, – с ним, как обычно, был его секретарь, – написал приказ Таванну.

– Но для чего ему сотня всадников?

– Она нужна не ему, а вам.

– Зачем?

– Чтобы штурмом взять монастырь и силой освободить пленницу.

Друзья переглянулись. Кажется, этот план не устраивал ни того ни другого.

– И навлечь при этом на всех нас гнев инквизиции, этого критского Талоса! – воскликнул Шомберг.

– Пустое. Этого иезуита, а также Д'Эпинака можно просто-напросто повесить на воротах их же монастыря.

– Вот оно что… Любопытно… – протянул Лесдигьер. – Значит, таков план герцога?

– Он сказал, что, по его мнению, другого выхода нет. Есть, правда, еще один, но о нем он расскажет тогда, когда вы, мсье, встретитесь с ним в Париже. Правда, план этот весьма рискован и опасен…

– Но не опаснее первого! В Париж!

– В Париж, Бетизак!

– И чем быстрее мы туда доскачем, тем скорее вырвем из рук этих монахов вашу супругу, мсье!

Через несколько минут сотня всадников Лесдигьера во главе со своим капитаном помчалась в Париж.

Оставив отряд в предместье Сен-Жак, друзья, по совету Бетизака надев маски, отправились первым делом к церкви Сент-Андре, а Бетизак вернулся во дворец Монморанси. Однако нищего, о котором он говорил, там не оказалось, и они двинулись в Сите к собору Богоматери, где, как уверял Бетизак, собирались друзья Колена.

Им повезло. Они сразу же наткнулись на группу из трех нищих, сидящих на паперти собора, и спросили, как им найти человека по имени Колен. Все трое подняли головы и недоверчиво воззрились на незнакомцев в масках, изъявивших столь необычную просьбу. Один из них вместо ответа протянул руку и прогнусавил:

– Подайте Христа ради бедному калеке и ветерану маршала Строцци, пролившему свою кровь во славу отечества при славном короле Генрихе II.

Лесдигьер дал ему несколько серебряных монет. Нищий поглядел на них, зажал в кулаке и переглянулся с товарищами. Те, словно по команде, тоже протянули свои руки, и каждый немедленно получил свою долю от обоих господ дворян.

И только после этого начался разговор.

– Что вашим милостям угодно? Помнится, вы назвали имя одного из наших друзей.

– Нам нужен человек по имени Колен.

– Осмелюсь доложить сиятельным вельможам, – проговорил бродяга, первым протянувший руку, – что наш товарищ здесь не работает. Вам надлежит искать его в другом месте…

– Его нет у церкви Сент-Андре, мы только что оттуда, – нетерпеливо оборвал его Шомберг.

Нищий многозначительно посмотрел на дворян, потом переглянулся со своими коллегами, несколько раз кивнул, словно соглашаясь с тем, что услышал, и проговорил:

– Чем вы докажете, сударь, что пришли с миром к нашему собрату по ремеслу? Быть может, вы хотите его вздернуть, а от нас требуете, чтобы мы вам выдали его?

Лесдигьер снял с руки перстень и показал его нищему.

– Вот этот перстень должен доказать вам, что мы пришли совсем не с дурными намерениями, а как раз наоборот.

Нищий, склонив голову, покосился на кольцо с изумрудом и почмокал губами, то ли оценивая его, то ли о чем-то вспоминая.

– Где-то мне уже доводилось видеть подобную вещицу, – протянул он и показал кольцо своим товарищам.

Те подошли, посмотрели, и один из них, с черной повязкой на глазу, сдвинул повязку в сторону и вполне здоровым зорким глазом уставился на руку Лесдигьера.

– Ба! – неожиданно вскричал он. – Да ведь эта безделушка точь-в-точь похожа на ту, что у нашего Колена. Он говорил, что ее подарила ему одна знатная дама и сказала, что этот перстень в любое время откроет ему двери ее дома. И откуда у Колена такое знакомство?.. И «одноглазый» почесал в затылке.

– Мы живем в доме этой знатной дамы, – сказал Лесдигьер, – и пришли к вашему собрату по ремеслу по ее поручению.

– Это другое дело, – протянул третий нищий, одноногий, с костылем вместо ноги. – Эта дама – весьма щедрая особа, мы помним, какое богатство она отвалила нашему товарищу на днях. И коли дело идет без обману и это та самая, о которой вы говорите, сударь, то я готов сейчас же сходить за Коленом.

И он выразительно посмотрел на старшего. Тот кивнул в ответ, калека протянул ему костыль, развязал тряпку на бедре и как ни в чем не бывало бодрой походкой отправился куда-то в сторону улицы Сен-Марин. Вскоре он вернулся, рядом шел Колен.

Увидев его, Лесдигьер сорвал маску.

Колен изумленно и в то же время с улыбкой поглядел на него и воскликнул:

– Да ведь это же господин Лесдигьер!

При упоминании этого имени его трое друзей сбились в кучку и, отойдя на почтительное расстояние, молча и с восхищением воззрились на человека, рыцаря чести и шпаги, которого знал и о котором говорил весь Париж.

В те времена имя бойца, которому в поединках не было равных, было у всех на слуху и вызывало священный трепет у любого, стоило его произнести. Но если шпаги Лесдигьера боялось первое сословие, предпочитая не видеть ее обнаженной, то у нищих и обездоленных он вызывал глубокое уважение, граничащее с идолопоклонством.

– Скорее рассказывай, удалось ли тебе еще что-либо узнать! – воскликнул Лесдигьер, который сразу же вспомнил того нищего, с которым повстречался однажды вечером два года тому назад у церкви Сент-Андре и благодаря которому познакомился с миланцем Рене.

Колен рассказал, что баронессу увезли из монастыря Нотр-Дам и переправили в обитель Раскаявшихся грешниц. Когда она выходила из кареты, то еле держалась на ногах, ее поддерживали с двух сторон под руки две монашки. На лице Камиллы видели ссадины и кровоподтеки, возможно, это были следы побоев или пыток, вместо платья на ней была надета ряса францисканского монаха.

Друзья переглянулись. Значит, епископ упрятал ее в монастырь, из которого ей уже не выбраться. Шомберг тут же предложил взять обитель штурмом, но, подумав, оба пришли к другому решению. Они простились с тремя бродягами, и Лесдигьер отдал им кошелек, совершенно не думая, что сумма была чересчур велика и что тем самым он оплатил еще одну будущую работу.

Друзья направились вверх по улице Сен-Мартен, посоветоваться с герцогом Монморанси, который ждал их у себя. Решили действовать хитростью, а если это не удастся, то тогда придется применить силу, как сказал Шомберг, «разорить это осиное гнездо». Однако действовать надо было быстро, пока монахи не заставили баронессу принять постриг.

Они вместе с маршалом Монморанси составили документ, представлявший собою просьбу об освобождении за подписью короля. Отсюда Камиллу легче было освободить, ибо она уже не принадлежала инквизиции. Еще легче было предоставить настоятельнице монастыря документ с просьбой о переводе новой послушницы в другое место, но, во-первых, это могло вызвать подозрение, а во-вторых, на сей бумаге должна была стоять подпись лица, спровадившего баронессу сюда, т. е. епископа Лангрского, либо кардинала Лотарингского, а это уже было делом невозможным.

Подпись монарха, не беспокоя его, получить было нетрудно, поскольку во дворце Монморанси имелось немало таких оригиналов. Теперь предстояло подписать документ у королевского прокурора и поставить печать. Прокурор, увидя подпись короля и офицера в сопровождении десятка солдат, добросовестно вывел свою закорючку в углу документа, но с печатью возникло затруднение. С тех пор, как Л'Опиталя отстранили от дел в связи с его чрезмерной лояльностью по отношению к гугенотам, обязанности канцлера возложили на Карла Лотарингского, и королевская печать находилась у него. Однако и тут помог человек, служивший в доме Гизов, но работавший в свое время на Анна де Монморанси. Сейчас его хозяином стал старший сын коннетабля, и он был предан ему так же, как когда-то его отцу. Он и сумел выкрасть у нового канцлера королевскую печать и поставить ее там, где требовалось.

Однажды холодным ноябрьским утром небольшой отряд вооруженной стражи под началом двух офицеров вышел из дворца Монморанси, пересек улицу Сен-Мартен, свернул на Медвежью, и попетляв по улицам Парижа, наконец оказался у ограды монастыря Раскаявшихся грешниц. Стража осталась у ворот, а оба офицера в сопровождении трех гвардейцев прошли под своды монастыря, ведомые настоятельницей и двумя послушницами.

Прошло чуть более четверти часа, и они возвратились к воротам, но теперь с ними была баронесса де Савуази – с поникшей головой и удивленным взглядом потухших глаз. Она не знала никого из тех, с кем шла теперь в строгом молчании по булыжной дорожке к монастырским воротам и, несмотря на то что ей огласили приказ, все еще не могла поверить в свое освобождение; столкнувшись в стенах монастыря Нотр-Дам с ложью, подлогом, тупостью и лицемерием, она и сейчас думала, что ее ведут либо к месту казни, либо для новых пыток. Каково же было ее удивление, когда ее со всеми подобающими почестями, будто дочь короля, усадили в неизвестно откуда взявшуюся карету и повезли прочь с этого места, а спустя некоторое время она уже находилась во дворце Монморанси в объятиях принцессы Дианы Ангулемской.

Отныне Камилла стала жить здесь на положении затворницы, но зная, что сюда не доберутся ни слуги короля, ни шпионы святой инквизиции. В дом принцессы Ангулемской герцогини де Монморанси, дочери короля, без ее дозволения королевская стража войти не могла, даже, невзирая на приказ инквизитора. Не решилась бы она действовать и силой, имея даже приказ короля: дворец охранялся лучше и надежнее, чем Лувр; герцог Монморанси всегда держал при себе пять рот гвардейцев, не считая швейцарской стражи. Да и кому могла прийти в голову мысль искать беглянку в доме у герцога? А особняк де Савуази Диана взяла под свою защиту, поселив в нем одну из своих фрейлин Луизу де Витри.

Лесдигьер с Шомбергом, как и было задумано, произвели вместе с герцогом инспекцию одного из его родовых замков и спустя некоторое время вернулись в сопровождении своих ста всадников в лагерь Таванна.

Епископ Лангрский получил нагоняй от кардинала и от святой инквизиции, ибо это по его совету Камилла была упрятана в монастырь Раскаявшихся грешниц. Что касается короля, то он догадался, чьих это рук дело, но изобразил на лице недоумение, пожал плечами и ответил, что не помнит, когда и при каких обстоятельствах он подписывал сей приказ об освобождении; должно быть, его подсунули ему среди каких-то малозначащих бумаг.

Получив такой ответ, кардинал помчался к королеве.

– Мадам, в нашем королевстве творится черт знает что! Какие-то люди среди бела дня, причем одетые в форму королевских гвардейцев, проникают в монастырь, предъявляют настоятельнице приказ об освобождении пленницы, подписанный королем, и увозят ее в неизвестном направлении! Прикажите немедленно же начать розыски беглянки и учинить следствие по этому делу!

– Вы о ком?

– О баронессе де Савуази. Королева откровенно расхохоталась:

– Что, проворонили?

Кардинал, словно зверь в клетке, метался от стены к стене, в бешенстве отбрасывая ногами попадавшиеся ему на пути стулья и бросая на королеву-мать совсем не любовные взгляды.

– А что же король? – улыбалась Екатерина. – Ему вы говорили об этом?

Кардинал остановился посреди зала, широко расставив ноги:

– Он сказал, что не помнит, когда подписывал такой приказ. Но уж коли он подписан, то тут уже ничего не поделаешь.

– Чего же вы хотите от меня?

– Но печать? Как появилась на этой бумаге королевская печать, ведь она хранится у меня?

– Значит, это вы ее поставили, ваше преосвященство.

– Мне вовсе не до шуток, мадам, и я вновь прошу вас учинить следствие по этому делу.

Екатерина встала с места:

– Занимайтесь этим сами, коли хотите, господин кардинал, а у меня есть заботы поважнее.

Она пошла по коридору, но, сделав несколько шагов, неожиданно остановилась и задумалась о чем-то; потом обернулась, долгим взглядом посмотрела в ту сторону, где остался кардинал, покачала головой и внезапно от души рассмеялась:

– А молодчина этот Лесдигьер! – И все с той же добродушной улыбкой на лице прибавила, трогаясь с места: – Честное слово, за такого и я бы пошла.

А Диана де Франс тем временем холодными зимними вечерами наслаждалась обществом своей подруги и с бьющимся сердцем слушала ее рассказ о том, какие ужасы и пытки первой степени довелось ей претерпеть в застенках монастыря Нотр-Дам.

Камилла рассказала ей о том, как, руководствуясь указаниями Нарбонского собора 1244 года и получив согласие епископа, инквизитор применил к ней несколько видов устрашающих пыток, после чего ей был вынесен весьма неопределенный, ввиду отсутствия четкого устава у инквизиторов, приговор. Ей, как раскаявшейся и вернувшейся в стадо «матери всех страждующих», назначили епитимью сроком на один год с отбыванием заключения в монастыре Раскаявшихся грешниц. При этом предусматривалось право церкви конфисковать имущество осужденной.

Что касается самих епитимий, то они представляли собой неусыпное чтение молитв во славу Бога, посещение обителей Божьих и «святых» мест, безукоризненное исполнение церковных обрядов и щедрые пожертвования на богоугодные дела. Назначенная сроком на один год, такая епитимья могла продолжаться и более длительное время и вела в конечном итоге к полному разорению наказуемого.

Камилла могла бы сразу признаться в возводимых на нее обвинениях, но в этом случае ей надлежало выдать мужа, тогда ей разрешали бы примириться с церковью. Ее ждало в этом случае сравнительно легкое наказание. Но она не сделала этого и тем навлекла на себя гнев инквизитора. Теперь ее ждала суровая кара. Вот почему, узнав об этом, Лесдигьер решил похитить любимую из монастыря. Ведь заключением в обитель церковь решила сломить ее упорство, но теперь она лишилась своего главного свидетеля обвинения, с помощью которого кардинал мечтал, не без содействия инквизитора, добраться до Лесдигьера. Свидетельство же самого кардинала против Лесдигьера было шатким и основывалось только на подозрениях, ничем, кстати, не подтвержденных.

Итак, кардинал Лотарингский ждал появления Лесдигьера в Париже и его ареста с преданием в руки священного трибунала, который заинтересовался делом бывшего, но раскаявшегося гугенота. Церковь умела ждать, зная, что жертве все равно не уйти от нее. Действовать же силой, пока длились военные действия, было безрассудством.

Епископ Лангрский уже протянул свои руки к особняку Савуази на улице Пави и с вожделением поглядывал в сторону замка старого барона.

Аббат Д'Эпинак предвкушал награду за содействие в поимке и разоблачении семейства еретиков и в мечтах уже представлял себя настоятелем монастыря.

Амон Баррес имел благодарность от великого инквизитора за очищение стада господня от отступников и ослушников в вопросах веры.

И все разом рухнуло, едва узнали о таинственном исчезновении пленницы. А через несколько дней труп Амона Барреса был выловлен в Сене у набережной Августинцев. На шее у него висел обрывок веревки.

И никто не знал, откуда у четверых нищих с паперти собора Нотр-Дам взялся кошелек, содержимое которого они аккуратно поделили между собой в подвале заброшенного дома на острове Сите.